– Я не понимаю, о чем вы, – повторил бородатый, напряженно глядя исподлобья.

Они стояли на крыльце дома друг против друга – Щербинин с руками в карманах и этот, в одежде монаха. Даша посмотрела на Мишку.

– Объяснишь?

– Он все прекрасно понял, – Щербинин словно нахохлился, и Даша сразу узнала эту его воробьиную манеру, и руки независимо в карманы, и это вот выражение лица. – Дурака выключайте, мы не враги вам!

– Я послушник Ново-Иерусалимского монастыря, – тяжело выговорил бородатый, – и по указанию настоятеля присматриваю за старой мельницей. О чем вы говорите? Что вам нужно?

– Да ладно! – не выдержал Мишка. – Рукав задерите! И я вам скажу, что мне нужно!

Послушник быстро глянул на Дашку, поднял сначала левую руку и сдвинул рукав до локтя, потом так же продемонстрировал правую.

Мишка с недоумением смотрел на его руки. Лицо было жалким.

– Итак? – бородатый опустил рукава, и ладони тут же исчезли в складках рясы. – Слушаю. И времени мало у вас, я ухожу скоро. Избу запру. Говорите, что вам надо.

Мишка задышал и как-то сразу осел, перестал топорщиться, шмыгнул носом и отвернулся.

– Мы ехали… нам… – он посмотрел под ноги, словно искал там подсказку, как лучше объяснить, – нам время нужно.

– Пять минут у вас есть, – чуть мягче сказал послушник.

– Да я не об этом… – Щербинин не выдержал и сел на крыльцо. – Я не знаю уже…

Крошечная надежда вспыхнула, когда он увидел, как бородатый пытается остановить его рукой, выставленной вперед. Испуганной мышкой скользнула мысль, что, может, если человек защищает источник, то и отведет к нему? Но не было никаких часов у послушника на руке. И надежды не было. Щербинин задрал рукав и глянул на циферблат. Тот по-прежнему был затянут серой пленкой, словно пеплом подернут. Стрелки стояли. Машинально приложил к уху, но не услышал ни звука. Погладил пальцем стекло. Ладно. Он пытался. Есть же еще где-то источники, надо вспомнить только.

Мишка встал, хмуро буркнул «извините» и пошел прочь, к тропе, по которой они пришли. На мельницу он не смотрел.

– Погодите, – подскочила Даша. – Эй, ну вы чего?

Она кинулась было за Мишкой, но вернулась, взлетела по ступенькам, бросилась к бородатому.

– Вы ведь Иванов, да? – крикнула она. – Нам сказали, что вы поможете! У него дед умирает, надо часы зарядить, вы чего? Вам времени жалко, что ли? Так оно же не ваше, время-то! И нам не много надо! Зачем вы так? Мы же не враги вам, мы так пробивались, он вон черных этих разнес в одиночку, так сюда рвался! Умирает же человек! Как вы можете?

Она чувствовала, что слезы уже не удерживаются и катятся по щекам. Хотела ударить этого бородатого послушника руками, сразу двумя, взмахнула и…

Он как-то ловко перехватил ее руки, крутанулся сам и ее крутанул, и оказалась она к нему спиной с вывернутыми руками.

– Тише, девочка, – проговорил послушник, чуть запыхавшись. – Кто умирает? Кто сказал, что я помогу? И кто твой друг вообще?

– Ми-и-и-и-и-и-иш! – закричала Даша.

Но он уже бежал назад, к ним, как в кино, замедленно и эффектно, и так это было классно, с таким лицом он спешил ей на помощь, что у нее потеплело в груди, и Даша даже успела почувствовать жар на щеках, когда он прыгнул.

✦ ✦ ✦

Мишка прикладывал к глазу вату, смоченную в странно пахнущем растворе. Глаз пульсировал, отдавал болью в висок и, судя по ощущениям, опухал, несмотря на примочку. Рука тоже болела, но это понятно. Это потому, что бить кулаком по зубам оказалось неожиданно больно.

«Новый день, новый опыт, день через ночь, опыт через боль», – напомнил сам себе полузабытую цитату, почерпнутую неизвестно откуда. Мишке нравилось, когда мир совпадал с представлениями о нем. Это как заранее поглядеть карты, запомнить их, а потом вспоминать уже на местности: как удачно и главное, там, где и написано, находятся дома, деревья, дороги и повороты. Отец твердил, что книжки далеки от жизни, читай, но не забывайся. Мама отца не поддерживала. Именно она подсунула ему в свое время Джека Лондона, Вельскопф-Генрих и Сетона Томпсона из дедовской библиотеки, а потом уже и сам дед взялся за его воспитание чтением. И не то чтобы Мишка прямо тонул в книгах, нет, но были и такие, которые он читал по ночам, потому что днем не успевал. Разброс был дикий: рассказы о войне Кассиля, Звягинцев, Сильмариллион, – это уже после «Властелина колец», который показался нудноватым, – исторические романы, юморной и философский Шекли, непривычный Киплинг. Не все сразу, и не запоями он читал, но все ложилось словно на какие-то нужные полки. Запомнившиеся фразы долго бродили и повторялись в голове. Цитаты, в которые не верил, выскакивали из памяти ровно тогда, когда ситуация соответствовала. Это было удивительно. Вот как сейчас, когда он сидит перед крошечной печкой, которая не греет уже почти и полна сгоревших углей. Угли переливаются оранжево-красным, их видно через откинутую дверцу печки, а он опять макает вату в кружку, выжимает и прикладывает к глазу. Опыт через боль. Что, усваивается легче?

Он ободрал подсохшие болячки на костяшках, и пальцы заныли снова. Ну и правильно, пусть болят. Опыт лучше впитается.

После того, как они с послушником подрались (хотя какая там драка, одно название – только и успел, что по морде зарядить и коленом в живот, и тут же сам выхватил в глаз и был низвергнут на ледяной пол в унизительной позе, носом вбок и с вывернутой до дикой боли в плече рукой), – так вот, сразу после драки Дашка, конечно, наорала на них. И бородатому досталось нормально, кстати, потому что он же выпустил Дашку, когда они сцепились. А она столбом не стояла: схватила полено из стопки тут же на крыльце, да и приложила его от души и от сердца прямо по башке. Кхе-кхе, так тебе и надо, тоже мне, защитник нашелся! И Мишка опять чуть не засмеялся, когда представил, как они оба валяются на крыльце, еле шевелясь, словно мореные тараканы.

Потом, понятно, пришлось разговаривать, объяснять, рассказывать про деда Прохора, про то, зачем приехали. Страшно не было. Мишка видел, что бородатый (послушник Серафим – вот умора, Серафим Иванов, глупее такого сочетания ничего не придумать!) не верит ни единому слову, сидит напряженный и отмалчивается. Как объяснить лучше и доходчивее, Мишка не знал. Показал часы. Объяснял про зарядку, снова спрашивал. Что изменилось? Был же источник, раз столько лет часы заряжал, куда делся?

Серафим молчал, облизывая разбитые губы. Видно было: он что-то знает, – Мишка чувствовал этот тонкий, еле слышный шепот надежды в его молчании. Словно где-то на краю слышимости звучало то ли радио, то ли музыка, и, поскольку он башкой и ухом этим приложился об крыльцо пять минут назад, то и непонятно было, на самом деле что-то слышалось или звенело просто.

А потом бородатый Серафим внезапно встал и пошел одеваться. То ли устал слушать, то ли принял решение. Вернулся, еще раз посмотрел на Мишку, на Дашку рядом.

– Я в монастырь, все узнаю. Сидите тут. Грейтесь. Дом не спалите.

И ушел тихо, даже дверью не хлопнул. Мишка выдохнул: это было уже что-то. У него даже дыхание зашлось в груди, запружинило, захолодило, аж пальцы задрожали.

Дашка смотрела на него с удивлением.

– Думаешь, знает что-то?

Щербинин кивнул – говорить он не мог, зубы стучали от волнения. Покивал еще, засопел.

Она подсела ближе.

– Все хорошо, слышишь?

Он снова кивнул. Ничего не было хорошо, но он был рад, что она рядом. И что говорит эти слова.

Потом Дашка мазала ему руки йодом, лечила, выходило это у нее неловко и недолго. Было бы классно, если бы подольше. Он краснел, чувствуя, как она трогает его своими прохладными пальцами. Потом просто сидели у печки. Говорить не получалось. Мишка снова макнул темный, как черносливина, комок ваты в чашку с примочкой и приложил к глазу. Фингал будет. Нормальный такой бланш. Деду бы это понравилось: он называл синяки боевой раскраской деятельного мужчины и запрещал лечить. Они краснели, синели, желтели и проходили сами. Мать считала это старческой придурью и говорила, что мужчин мужчинами делают не синяки, а женщины. Это было не очень понятно тогда, но сейчас-то другое дело. И даже противоречия нет: и женщина рядом была, и синяк в наличии. Дашка и в самом деле сидела сзади, прислонясь спиной к его спине, и еле слышно сопела, иногда вздыхала. Тогда он чувствовал ее рядом. Ее невесомая спина еле ощущалась через куртку.

Кажется, он задремал, а когда проснулся, увидел перед собой бородатого Серафима. Тот сидел на корточках, подобрав рясу, и внимательно разглядывал Мишку. Дашки за спиной не было, Щербинин вздрогнул и заозирался. Бородатый поймал его за плечо, показал молчать.

– Спит, – еле слышно проговорил он, – пойдем во двор.

После сна слегка потряхивало. А на крыльце свистел ветер, и Мишка сразу замерз.

– Что с лицом? – спросил бородатый. – У тебя будто одно поверх другого. Кто ты?

– Черт… – ошарашенно пробормотал Мишка и увидел, как послушник быстро перекрестился. – Нет-нет, это не я, это они со мной сделали. Я не знаю, как… Я домой пришел, а меня даже мать не узнала, я не знаю, как это называется. Часовщик сказал…

Тут он прикусил язык – лишнего ляпнул, и это было плохо.

– В общем, мне объяснили, что это как маска поверх меня. Чтобы никто не узнавал.

– А она как узнала? – Серафим мотнул головой в сторону двери.

– Она… она верит мне.

Прозвучало по-идиотски.

– Я не верю, – сказал Серафим нехотя, – и выглядит ужасно. Но тебе верят другие люди, и моя вера тебе без надобности. Бери лопату и пошли.

«Куда?» – хотел спросить Мишка, и в голове мелькнула мысль, что в вестернах, перед тем, как застрелить кого-то, заставляют самому рыть себе могилу. Но бородатый Серафим уже шел к мельнице, неловко переступая в глубоком снегу, и у него в руках была лопата – штыковая, вспомнил Мишка название, не для снега совсем. Оглядел крыльцо и увидел большую лопату для снега, широкую, как в детстве, у дворника их детского сада. Карим плохо говорил по-русски, все время получал нагоняи от воспитательниц, но с удовольствием катал мальчишек на своей широкой деревянной лопате, по двое за раз. Разбегался и летел. Через широкий двор, по дорожке, до веранды, потом налево и до елок; и они летели, орали, и это было так здорово, лучше любой горки, потому что быстро и еще потому, что в повороте кто-то непременно срывался и укатывался в сугроб.

– Ну, чего встал? – прилетело из темноты. Мишка схватил лопату и побежал следом. Быстро выбился из сил и пошел медленнее. Глубокий снег ближе к мельнице был еще глубже. Он попробовал идти по следам Серафима, но и это оказалось непросто. Мельница уходила темным остовом в ночное небо, неожиданно большая вблизи. Сужающийся кверху корпус и невысокий дом внизу. Сначала казалось, что это пристройка, но, подходя ближе, Мишка увидел, что башня сруба выходит прямо из крыши, прорастает сквозь нее. Снега намело прилично, не войти. В некоторых местах почти под крышу. Серафим уже стоял, закопанный по пояс, раскидывал вокруг себя комья слежавшегося снега, рубил лопатой и продвигался все ближе к двери.

– За мной, – скомандовал он и снова замахал лопатой.

«Ну отлично, – подумал Мишка, – опять общественно полезный труд на свежем воздухе. Ну хотя бы не так холодно». Они пробивались медленно, но верно. Бородатый послушник прорубал пару шагов вперед, Мишка сзади раскидывал по сторонам. Так они вгрызались в снег почти полчаса и добрались до двери, ведущей внутрь этого деревянного дома в основании мельницы. Мишка быстро вспотел и еще быстрее устал. Жаловаться было глупо: именно ради него сейчас они и корячились. Руки налились тяжестью и заболели. Он стал копать медленнее и уже не отшвыривал снег, а просто отваливал на пару шагов. Серафим лязгнул замком, дернул за пробой, но дверь не шелохнулась.

– Надо целиком отчищать, примерзла, – коротко бросил он, сунул замок дужкой обратно в скобу и взялся за лопату. Вот кого не брала усталость. Мишка уже даже не пытался угнаться и убрать то, что быстро накидывал послушник. «Какого лешего копаем? – думал он машинально. – Что там, кран с временем, что ли? Или они источник запечатали семью церковными печатями? А вообще прикольно, если так. Не «Код да Винчи» конечно, но вполне. Там внутри, наверное, подземный ход или шахта, поэтому источник часы и не видят, глубоко слишком. Интересно, а кто в монастыре вдруг решил, что можно его к источнику пустить? Снаружи расковырять дело непростое, а там-то внутри, небось, и вовсе каменными плитами заложено».

Он окончательно задохнулся и встал, опираясь на лопату. Руки не хотели копать и вообще шевелиться. Плечи и спину ломило, он зачерпнул снега и сунул в рот. «Слабые мы, – подумал он, пытаясь прожевать тающие комки, – ничего не можем. Немного лопатой помахал и все, сдох. И это притом, что я не считаю себя слабаком. А этот вообще как робот».

Серафим, такое ощущение, даже ни разу не сбавил темп. Рубил, откидывал снег, снова срезал и снова откидывал. Работал как машина, только пар шел от него, и лопата мелькала. Ветер стал сильнее, посвистывал в щелястой крыше и студил горящее лицо. Сносил обратно снег, который они раскидали, прокапываясь к двери, словно был недоволен устроенным беспорядком.

Наконец послушник отставил лопату и дернул воротину. Она с хрустом отъехала на полметра и застряла.

– Хорош. Айда, – негромко сказал он и нырнул внутрь. Мишка бросил лопату и сунулся за ним. В сухой, пахнущей пылью и сеном темноте он сразу остановился, чтобы не напороться ни на что и не свалиться ни в какой погреб. Замер, прислушиваясь и принюхиваясь.

– Не вижу ничего, – сообщил он в темноту.

– Терпение – основа добродетели, – пробурчал откуда-то сбоку Серафим. – Прикрой створку и сядь, где стоишь.