Истры Мишка толком не помнил. Так сильно и прочно его временная жизнь здесь была связана с летом, знойным запахом мальвы, золотых шаров и сухой травы в размашистых переулках, все время стремящихся стать улицами, но так и не ставших ими. Сухие деревья, землистого цвета водонапорная башня, торчащая уродливым грибом, тополя на широкой улице и изломанный трещинами асфальт, который здесь был совсем не такой, как в Москве, не черный, а словно в него подмешали камней, разбавили, как молоко в местном магазине, и бабушка опять ворчит, что «оно ни на что не годно, зря взяли». Еще он помнил речку, низкий заросший берег и карьер, который то закрывали и закапывали, то снова открывали. На песчаных барханах было интересно и опасно. По поселку ходила даже не легенда, а что-то вроде страшилки про местных близнецов, которых засыпало песком. Сначала одного, почти полностью, а потом и второго, который пытался вытащить брата. Маленький Мишка оглядывался, когда лез вверх по склону, смотрел, как осыпается вниз песок, и в груди холодело, и ноги работали сильнее, вскидывая тощее мальчишеское тело на верхушку холма. Истра была не его территорией. Он был здесь заезжим гостем и никогда не успевал привыкнуть до конца, так, чтобы почувствовать этот поселок по-настоящему своим. Да, и мельница, конечно. Руки-крылья, махавшие неустанно и беззвучно, как будто там стоял вечный двигатель – так легко и всегда одинаково быстро крутились они дни напролет. Она стояла неблизко, через речку, но из заднего окна большой комнаты ее было видно очень хорошо.

Сейчас Мишка шел по заваленной снегом улице, все время оступаясь в разъезженной колее, и не узнавал ничего вокруг. Не вдруг он понял, что не помнит адреса, да и спросить было не у кого. Темная Истра была молчалива и холодна. После происшествия на перроне он быстро остыл и замерз, и никак не ожидал, что придется наугад тащиться по поселку и выискивать освещенные придомовыми огнями переулки. Дашка бодро топала рядом, справедливо считая, что ему лучше знать куда идти, и от этого молчаливого доверия у Мишки ныло внутри. Он свернул к ближайшему домику, за забором которого, в снегу, была аккуратно прокопана тропинка к калитке. Поднялся на крыльцо и постучал. Даже не спросив «кто там?», дверь открыл старик, крепкий и высокий, загородивший сразу весь проем.

– Здрасьте, – ежась, сказал Мишка. – Подскажите, как нам пройти к мельнице? Я здесь только летом был, ни черта не помню, как идти.

– А чего вам мельница-то сдалась? – подозрительно спросил старик. – Тем более ночью?

– Там напротив дом наш раньше был, – хмуро объяснил Мишка, – мне туда надо. Сгорел он несколько лет назад, вы знаете, наверное.

– Ну знаю, – старик качнулся в дверях, будто собираясь пригласить внутрь, но не пригласил.

Мишка ждал, что он вглядится, воскликнет что-то вроде «да ты ж Федоровича внук, помню тебя!», но тот молчал, сурово придерживая дверь.

– Не работает мельница, – сказал он наконец, – зря приехали.

Это было неожиданно. Тонко зазвенело в ушах, и все перепуталось сразу в голове. И так-то плана не было, а теперь вообще… Мишка молчал, не зная, что сказать. Слишком он надеялся найти ответы на мельнице. Дашка подошла сзади.

– А чего не работает? – и, не дожидаясь ответа, сразу сказала: – Нам все равно туда надо, поглядеть самим. Пройдем пешком, или завалено там?

Старик сумрачно смотрел на них. Смотрел долго, так что Мишка заерзал уже на пороге. Потом буркнул «щас» и закрыл дверь, так и не предложив зайти. Не было его минут пять. То ли звонил кому, то ли проверял что – Мишка так и не понял. А потом дверь открылась, и их позвали внутрь.

Мишка понял, что крепко замерз, когда подошел к круглому столбу печи и обнял его, прижавшись всем телом. Его даже затрясло. «Чувствительный стал, – подумал он, прислоняясь щекой к горячему камню, – а думал, что к холоду привыкну. Как бездомные зимой на улице живут?» Ему было даже не странно, что он ассоциирует себя с ними. Дом где-то там далеко казался давно уже брошенной крепостью. Дорога сейчас вела прочь от него, и самого себя он непривычно ощущал именно бездомным. Будто так надо сейчас.

Скоро они уже пили горяченный чай, заваренный как попало, в поллитровой банке, вместе с какой-то травой, сухими семенами и сморщенными цветками ромашки. Дашка щебетала, расхваливала, рассказывала про маму, тоже большую любительницу чая, и, раскрасневшись, прихлебывала из эмалированной кружки с вытертым рисунком, щурилась. Старик кивал, спрашивал аккуратно про чай, про нее и про мельницу. И так славно и мило у него получалось выведывать их планы и существовать в одном пространстве с матерью драконов, что Мишке совсем не хотелось вмешиваться. Он сидел в кресле дальше от света, от большой лампы с абажуром, и грел руки о свою кружку. Дед был хороший, и звали его Прохор – имя показалось Мишке смешным, – и Дашка заливала старику про тревел-блогеров, и все это походило на какой-то спектакль, где все осознают нелепость происходящего, но тем не менее продолжают играть роли. Уже прозвучало, что ходят всякие, сами знаете, а насчет мельницы вам надо к Иванову, он за ней присматривает, чтобы не растащили да не сожгли ненароком. Кто такой Иванов, было непонятно, но это не казалось Мишке важным сейчас. Еще полчаса назад он был бездомным пацаном, бредущим наугад в темноте, спешащим туда-не-знаю-куда; еще десять минут назад надежда что-то найти была почти потеряна, а теперь все опять чудесным образом наладилось. Руки грела кружка, щеки горели, и он чувствовал, что словно растекается, впитывается в кресло, в котором сидит, задрав колени. Напряжение отпускало, который раз за день, и хотелось заснуть. Закрыть глаза на минуту и перестать думать, опасаться, быть готовым сорваться в любой момент и снова бежать. И Мишка задремал, даже не заметил как.

Во сне он увидел своего деда, который, расхаживая туда-сюда по комнате в Москве, важно рассказывает о чем-то, а о чем – не понять. Мелькнуло слово «мельница», а потом «Иванов». Мишка насторожился и хотел переспросить, но не мог даже рта раскрыть. Только губами как рыба шлепал и дышал тяжело. Хотел крикнуть: «Да объясни ты толком!» Но не мог. Как сидел скрюченный, так и проснулся от того, что затекла шея. Все-таки не очень удобным оказалось кресло. Дашки и деда Прохора за столом уже не было, лампа под абажуром светила тускло, будто кто-то убавил ее свет наполовину.

Из кухни он услышал приглушенные звуки, голоса. Дашка спрашивала что-то, будто бы двигалась мебель, звякала ложка по тарелке. Прохор гудел, что-то объясняя. Дашка посмеивалась. Вставать не хотелось, но сидеть со свернутой набок шеей уже не было никакой возможности. Мишка встал, покачиваясь. Ноги почти не слушались. Да, давно он не спал нормально. Вокруг абажура негромко жужжала муха. (Это зимой-то? Под Новый год!) Он взял кружку и глотнул остывшего чая. Мысль о том, чтобы снова одеться и выйти на холод, казалась безумной. Вспомнил, что сидеть на месте нельзя, и сразу закололо в боку, а голова зашлась легкой болью от лба в затылок.

Дашка и дед Прохор сидели на кухне. Мишка появился на пороге бесшумно, кашлянул.

Дашка, которая доедала что-то из тарелки, дернулась. «Голодная», – вспомнил он и с удивлением почувствовал, что сам есть не хочет совсем. Махнул ей доедать дальше и сказал:

– У нас времени не очень много. Скажите, как Иванова найти и кто это вообще?

Прохор внимательно посмотрел исподлобья. Лицо у него стало озабоченным, а взгляд – неприятным и цепким, будто он уже не играл роль заботливого хозяина. Хорошо, что Дашка не видела.

Мельница высилась над деревьями неожиданно большая, мрачная и мертвая, напоминая памятник самой себе. Без лопастей-крыльев, серая, с рассохшимися досками, покрывавшими верхний вращающийся короб, и дырами в обшивке нижнего яруса. Неподвижная. Забор, окружавший мельничный двор, давно упал, из снега торчали только столбы. Чем ближе подходил к ней Михаил, тем больше разрасталась пустота внутри, и тонкой струйкой в эту пустоту текло отчаянье. Это сюда он спешил в последней надежде спасти деда. Сюда бежал, раскидывая стражей на перроне. Смысл? Ничего здесь не работает.

Он достал часы, и Даша подсветила телефоном. Стрелки стояли на месте, мутный циферблат мертво отсвечивал в темноте. Не было даже намека на то, что механизм можно чем-то зарядить. Никакое время не выходило здесь на поверхность.

Наверное, лицо у него было не очень веселое, потому что Дашка пихнула его в бок.

– Ну как, есть контакт?

Он покачал головой.

– Так чего стоим? Вон домик. Кто-то там точно есть, дым идет, свет горит, Иванов этот ваш спать еще не лег, пошли.

Мишке неожиданно стало смешно. Так легко и просто она все решала, не загонялась. Может, и правда он правильно сделал, взяв ее с собой? Одному не так страшно, все верно, но где бы он был сейчас, если б не Торгаева? Он всегда думал, что жизнь меняют близкие люди, родители, друзья, но кто бы из них поверил в происходящее? Вот так просто кивнул и сказал: «Ладно». Кто?

У мельницы намело приличные сугробы: они ластились к стенам и поднимались выше Мишкиного роста, окружая строение плотным кольцом. Из-за этого башня без крыльев смотрелась то ли постапокалиптическим ветряком, то ли дозорной вышкой давно ушедшей эпохи. Врастала в землю плотно, но и к небу тянулась так же сильно, рождая ощущение соединительной перепонки. Словно стягивая низкое темное небо с землей, будто струбциной[29], этой серой башней. Наверное, так будут смотреть и чувствовать себя те, кто придет после нашей цивилизации, разглядывая заброшенные небоскребы и телевышки. С жалостью и ощущением, что мы были больше, чем казались сами себе. Да, Мих? Если мы не спасем всех, так и будет, понимаешь? И мертвое время будет переливаться вспышками света под ногами, но некому будет смотреть на него.

Именно с этим чувством стоял сейчас Мишка Щербинин, задрав голову в ночное небо. Еще он чувствовал бессилие и апатию. Хотелось сесть прямо в снег, закрыть глаза и откинуться на спину. И не вставать. Куда-то делись весь запал, все упрямство и желание барахтаться из последних сил.

Он думал про деда, видел капельницу, отмеряющую по капле его жизнь, и не знал, что еще сделать: мельница была мертвее не придумаешь.

Дом неподалеку от мельницы оказался небольшим, покосившимся и старым, но дверь была еще крепкая. Даша постучала в нее раз, другой. Снаружи посвистывал ветер, и сложно было понять, слышат там внутри стук или нет. Тогда она повернулась спиной к двери, привалилась и принялась колотить ногой, настойчиво и безостановочно. Даже запыхалась сначала, но быстро приспособилась. «Оглохли вы там что ли все, – думала она, долбя пяткой по плотно подогнанным толстым доскам, – время еще детское, подъем!» Она видела Щербинина и чувствовала его растерянность. Хотелось помочь хоть как-то, и она вкладывала в эти удары по двери всю свою силу, всю ярость и злость, волнение и беспокойство. Швыряла в деревянную плоть ногу, будто хотела пробить насквозь, колотила кулаками. Поэтому, конечно, не слышала, как лязгнул засов. Дверь открылась, и она рухнула внутрь, кувыркнулась, треснулась обо что-то твердое головой. Растянулась на полу. Над ней, удивленно подняв брови, стоял человек в черном балахоне. Не сразу она поняла, что это ряса, разглядела короткую черную бороду, глаза, глубоко залегшие под бровями. Несколько мгновений она разглядывала хозяина вверх ногами, из положения лежа.

– Здрасьте, – наконец сказала она.

– И вам не хворать, – ответствовал хозяин гулко. – Потеряли что или заблудились?

Вид у него был совсем не страшный и вовсе даже не удивленный. Словно девицы, ногами выбивающие двери, были для него в порядке вещей.

– Да как сказать, и потеряли, и заблудились. Потеряли скорее, – сказала она и попробовала подняться. Хозяин протянул руку и, когда она ухватилась за нее, рывком легко поднял девушку на ноги.

– Так лучше, – сказал он, – но я гостей не жду.

– Вы же Иванов? – спросила Даша просто и обезоруживающе. – Нам нужно на мельницу.

Она оглянулась на Щербинина, чтобы позвать и что-то объяснить – Мишка как раз шел к ним по Дашиным следам – и пропустила момент, когда хозяин дома отскочил назад, выставил вперед левую руку и забормотал что-то под нос. Дашка вытаращилась на него. Если бы это было кино, так мог останавливать монах каких-нибудь демонов, читая молитву, с крестом в руке. Но это было не кино, да и Щербинин не демон, и креста в руке хозяина не было. Мишка подошел вплотную, так что выставленная ладонь уперлась ему в грудь.

– Я не они, – сказал он, – хоть и свечусь, наверное. Да и слабенькие у вас против них часики. И на меня не действуют. Зайдем поговорить? Холодно тут.