Часовщик вышел от сына умиротворенным. Внучка уже спала, все праздничные пироги были съедены, чаи выпиты, разговоры… Ну, разговоры переговорили не все, но что было необходимо, часовщик узнал. Кроме того, пока сын с женой хлопотали на кухне, он успел поставить на квартиру дополнительный защитный контур, от греха подальше, чтобы никакие цифровые следы не привели сюда его преследователей.
Холодное время, как называли наслоение сами мирклиты, было очень уязвимой, но быстро восстанавливающейся материей. Даже не материей, если говорить начистоту. Цифровое отражение реального временного потока. Тонкая пленка покрывала в крупных городах каждый сантиметр площади, формируя основной слой холодного времени. Поверх него можно было генерировать конструкции любой сложности, и в этом слое уже открывались возможности для мгновенного перемещения, локального ускорения и замедления холодного временного слоя. Иначе говоря, прикрыв и заблокировав на большом участке неконтролируемые временные потоки, вполне можно было генерировать холодное время в геометрической прогрессии. Такое время воспроизводило само себя, заполняя буквально все пространство. Принцип самосборки работал идеально с отрицательно ориентированными хроноквантами.
Старик спустился по лестнице до второго этажа, здесь помедлил. Оглянувшись, соединил руки крест-накрест и, надорвав воздух, шагнул в дыру. Вышел в соседнем доме на самом верхнем этаже. Не в том, куда заходил в начале, а через арку. У окна долго стоял, внимательно разглядывая двор и дома вокруг. Вороны галдели на большом ясене, раскинувшемся в центре детской площадки. Обычно стражи распугивали всю живность, если болтались поблизости, но сейчас Часовщик боялся не их, а этих черных людей, так обессиленно и нелепо качавшихся в подъезде несколько часов назад. Эта странная картина до сих пор стояла перед глазами.
Во дворе прошла мамочка с коляской, оставляя на снегу ниточки следов, за ней бежал деловой малыш. Сверху они показались игрушечными и хрупкими. Словно можно протянуть руку и взять их двумя пальцами. И никто не спасет.
Часовщик тряхнул головой, отгоняя морок. Наслоения мерцали ровно. Никакой активности рядом. Ладно. Он спустился на лифте, не торопясь вышел из подъезда, вдохнул холодный вечерний воздух. Город грохотал за покрывалом снега, и грохот этот не оглушал лишь потому, что был постоянным. Его было слышно даже за тройными стеклопакетами, толстыми стенами сталинок, в глубине огромных старых домов. И если ты двигался к выходу, то грохот появлялся на краю слышимости, поселялся там, и с каждым шагом, с каждым метром ближе к выходу, нарастал постепенно. И когда только дверь подъезда отделяла тебя от улицы, он скапливался за этой дверью и вываливался на тебя волной, как сначала казалось, громкой и шумной, но на деле просто становился отчетливее. И больше. Грохот сотен тысяч звуков со всех сторон. Снег, который валил второй день, не прекращаясь, не глушил звуки. Просто создавал смешную иллюзию, что он как вата, и все будто бы ходят мягче, тише, и мир становится добрее, чище, светлее. Но стоило выйти со двора, и вся иллюзорная глухота сминалась и с чавканьем раскатывалась транспортными потоками, превращаясь в мокрую грязную кашу. Здесь грохоту уже ничто не мешало, и он заполнял все пространство улиц.
Часовщик свернул и на тротуаре сразу смешался с толпой. Люди шли, не глядя друг на друга, и в этом потоке было, как ни странно, хорошо. Никто не заглядывал ему в лицо, не интересовался им. В толпе ты одинок даже больше, чем у себя дома. Здесь никто не делает вид, что ты кому-то интересен. И если вспомнить, что весь город, все дома, улицы, магазины и машины, вывески и провода и даже люди – это часть одного большого цифрового наслоения, то никакого противоречия и не возникало. И это была не матрица какая-то там, не придуманная реальность. Это был совершенно реальный мир, просто прикрытый дополнительной пленкой сверху, а если потрогать – всегда можно было ощутить то, что под этой пленкой находится. Никакого обмана, верно же?
Часовщик всегда поражался самой идее цифрового наслоения, простой и элегантной. И даже рассказывая об этом, раскрывая глаза очередному Нео, который через пару дней предпочтет стать Томасом Андерсоном, он все равно не мог удержаться от метафор и превосходных степеней.
«Между предметом и его отражением в зеркале большая разница – рассказывал он. – Отражение никак не может влиять на реальный мир. Ровно до момента, пока ты здесь, а отражение там, по ту сторону зеркальной границы. Но если взять и вывернуть зеркало в наш мир и растянуть эту вывернутую зеркальную пленку до масштабов хотя бы одного города… да что там города, хотя бы одного квадратного километра – и все, дальше процесс можно не контролировать. Он вписывается в реальность, используя всем известные физические законы, и поверх положительно направленных хроноквантов ложатся отрицательно ориентированные частицы. Да как ложатся! Заполняют все пустоты и лакуны[30], постоянно самовоспроизводясь!»
Пример с зеркалом был не самый удачный, но очень показательный. Его Часовщик использовал, когда еще пытался объяснить текущее мироустройство. Думал, что, раскрывая глаза, он получает союзников. Опыт этот был грустный и в каком-то смысле всегда одинаковый. Никому не хотелось сопротивляться системе, особенно когда становилось ясно, что жизнь эта будет тайной, сопровождаемой вечным страхом разоблачения, а значит, некомфортной и опасной.
Часовщик мягко отлепился от человеческого потока и нырнул в автобус, затормозивший у одной из остановок. Ему уступили место, и он, охая и благодарно раскланиваясь, опустился на сиденье. Сидеть было не обязательно, он прекрасно простоял бы пару часов безо всякого напряжения, но нужно было соответствовать образу и не выделяться. В окне мелькали машины и огни. Дома, чуть накренясь, двигались медленнее. И везде, насколько хватало взгляда, нет-нет да и помаргивала ячеистая структура наслоений.
На самом деле холодное время часто рвалось в непосредственном контакте с высокочастотными электромагнитными генерациями, вблизи сильных источников излучения, которые не было возможности отключить. Но оно воспроизводило себя снова и снова, обтекая неподвластные ему территории, накатывая на них волнами и откатываясь назад. И оно хранило все помехи, все белые и черные шумы, все надрывы и срезы – любые воздействия оставались на наслоении непроходящими шрамами. При желании по ним можно было найти и вычислить любого человека, любое действие, проследить любую причинно-следственную цепочку. Вечно записывающие реальность камеры, всегда готовые показать то, что было. Но сильная сторона была одновременно и слабой. В неимоверном количестве этих связей найти нужные было практически невозможно. А если кто-то намеренно прикрывал и маскировал свой цифровой след, то и вовсе не найти, если не знать точно, где и что искать. Часовщик пользовался этим и жил фактически в тонкой прослойке между реальным миром и цифровым наслоением холодного времени. Не замеченный никем из стражей, он перемещался по городу, отмечал изменения, фиксировал постоянное уплотнение цифрового слоя, сбивал настройки генераторов наслоений, но делал это почти машинально. Он давно уже махнул рукой на повстанцев и борьбу против системы. Скорее, почти как профессиональный разведчик, глубоко законспирированный и брошенный на произвол судьбы, он просто продолжал делать то, что умел и считал правильным. Жил в нескольких местах, подальше от сына и его семьи. Приезжал редко и всегда осторожно. И все время ждал, сам не понимая чего. Так было до этой зимы.
Двери автобуса раскрылись, и ввалилась шебутная компания мальчишек. Не мальчишек, собственно, а уже парней. Ломкие голоса, глупые шутки, громкий смех. Они были очень живые и такие… грубоватые, что ли. Почему-то подумалось, что, предложи он им бороться с мертвым временем, из них вышли бы хорошие бойцы: их еще не сожрал быт и комфорт, им еще наплевать на деньги и в них нет этой жизненной хитрости. Но, наверное, есть идеалы, пусть и слегка приземленные.
Когда из небытия по старому паролю внезапно вышел на контакт молодой парнишка, старик сперва испытал раздражение. Когда-то он сам искал обладателей часов, пытался объединить, сплотить их перед лицом общего врага. Сейчас это выглядело бы особенно наивно. Люди ничего не хотели решать и брать на себя ответственность тоже не хотели. Их было много на его памяти: решительные женщины, несгибаемые мужчины, умудренные опытом старцы и крепкая молодежь, желающая изменить мир. Марта Разумовская, нашедшая часы в сундуке своей бабки, Оля Феникс, татуированная баньши из просветленных буддистов, Володя Башкирцев, с часами превращавшийся в настоящего демона сопротивления, Эммануил Сергеевич, учитель химии, прекрасный человек и, к сожалению, большой трус. Коля Нестеренко, получивший часы в подарок от бизнес-партнеров и неделю штурмовавший Часовщика безумными идеями переустройства мира… Их было много разных. Они приходили, и он учил их, объяснял, рассказывал. И сначала это всегда был одинаковый шок, потом отрицание, агрессия – все как по учебнику. Возмущение быстро сменялось торгом. Все хотели компенсации затраченных усилий, хотели выкружить более выгодное положение в обществе, забывая о том, что артефактами были часы, а не они сами. И когда они понимали, какая жизнь их ждет, как жестко действует моделирующая холодное время система, накатывала депрессия. И они пропадали. Кто-то уезжал из страны и пропадал с горизонта. Кто-то, подобно деду этого паренька, испуганно прятал часы поглубже в вещах и памяти и не доставал их больше. Кто-то продолжал пользоваться часами, но сугубо в личных целях. Тем более что разные модификации артефактов не только позволяли везде успевать или обеспечивали защиту, но и давали по мелочи менять реальность. Целая коалиция таких обосновалась вокруг Сокольнического источника. Они не пускали туда чужих, заботливо прикрывали сам источник. Не вступали в конфронтацию с системой. Территория парка Сокольники и без системы была окружена вышками сотовой связи и опорами ЛЭП, а значит, полна помех и электромагнитного белого шума, сбивающего генераторы холодного времени.
Были и те, кто решали бороться в одиночку. Таких было особенно жаль. Они гибли, и Часовщик никак не мог этому помешать.
Мальчик, позвонивший на старую линию связи и назвавший пароль, вначале разозлил Часовщика. Не хватало еще таких сопливых подпольщиков! Но он назвал пароль человека, которого вынудили закрыть артефакт силой. И сказал еще кое-что, заставившее старика согласиться на встречу.
«Париж не вымощен батистовыми платочками, поэтому требуется новое толкование трактата „О свободной воле“». Блаженный Августин Аврелий написал много трактатов, но парень упомянул именно этот…
В переводе на понятный язык фраза прозвучала непривычно. Фактически передавший сообщение сказал что-то вроде «есть человек, готовый выступить против системы». Насколько помнил Часовщик, мирклиты на контакт шли неохотно, почти всегда это было короткое общение, угроза физической расправы, а то и сама расправа, быстрая, выглядящая буднично и не внушавшая подозрений. Мало ли людей мрет от сердечных приступов, оторвавшихся тромбов, непонятных симптомов, которые никому не придет в голову рассматривать пристально. А даже если кто и начнет копать, то это будет что-то очень понятное специалисту, очень похожее на известные случаи. Человек вообще внезапно смертен, со времен Булгакова ровно ничего не изменилось в этом отношении.
И тут такое. Молодой парень хочет разобраться, вступил в контакт, остался жив. Конечно, он наделал ошибок: понятия не имел о падающем заряде своих часов и притащил за собой хвост в виде десятка стражей. Повезло, что они бросились сразу все, скопом, вынудив его рвать ткань холодного времени сразу и в глубину, и по временной шкале.
Страшное дело, когда так приходится обороняться. Возмущения и колебания были столь сильны, что дежурная смена, перепугавшись, решила перестраховаться и притащила всех, до кого дотянулись. Его самого они не поймали – хвост возмущений хронополя был такой извилистый, что когда они заблокировали шесть квадратов и принялись просеивать всех через частое сито детекторов, он уже успел добраться до пригорода. Пацана же с перепугу или просто из чувства мести за сорванную операцию обезличили, изолировали от семьи, ожидая, что он сломается, сдастся и отдаст генератор – то есть часы. И вот тут их ожидал первый сюрприз. Мальчик внезапно оказался крепким орешком и безо всяких часов умудрился оказать сопротивление, на которое не всякий взрослый решится.
Впрочем, здесь было не совсем понятно, что произошло. Часы у него не работали, но он все равно создавал возмущение холодного хронополя. То ли они так сильно изменили его исходный код в пространстве с перемешанными потенциалами времени, то ли генератор у него на руке даже без зарядки сбил им настройки… В общем, ребенок каким-то непостижимым образом оказался интегрирован в прослойку между холодным временем и истинным хронопотоком. И получается, что они сами спровоцировали этот странный эффект. А когда у человека исходный код совмещен с цифровым наслоением, это ходячая флуктуация[31], иначе говоря «Буратино». Такой человек нарушает причинно-следственные последовательности, выстроенные в наслоениях, смещает оси временных циклов.
В литературе есть такое понятие – ключевой персонаж, с появлением которого все меняется. Буратино из известной сказки был именно таким ключевым персонажем. Не Пиноккио, прообраз, а именно Буратино. Если вдуматься, с терминологией тоже не было проблем. Как герой в локальном объеме[32], он был идеально замотивирован, имел цель, понятия не имел, как до нее добраться, но любое его действие, даже хаотичное, меняло события в предсказуемом горизонте, стягивало их и выстраивало в последовательности так, что они вели к цели, даже если казалось, что, наоборот, отдаляют от нее.
Вообще, в физическом пространстве такое вряд ли возможно, поэтому, когда появился первый Буратино, распахавший пол-Европы и запустивший сразу несколько ключевых последовательностей, все долго не могли понять: а что вообще происходит? Исправление и ликвидация последствий затянулись на несколько лет. Второй Буратино был замечен практически сразу после появления, и его пытались взять под контроль, но закончилось это тоже плачевно – большими катаклизмами. Часовщик только примерно представлял, как от них избавились. За всю новейшую историю существования холодного времени Буратин и было то всего два-три. И потом, это смешно и очень по-человечески – так называть людей с перепрошитым исходным кодом, смешанным с цифровым наслоением. Ну неважно. В общем, когда Часовщик понял, кто перед ним, у него зачесались ладони, и в груди появились неведомая ранее тревожная пустота и щекотка. Трудно было поверить, что кто-то, не обладая никакими знаниями, мог бы сделать что-то подобное. А здесь ребенок, не прилагая никаких усилий, без предрасположенности, внезапно нарушает шкалу коррекции и сбивает настройки одним своим присутствием! Дикая ошибка, и мальчик-артефакт без часов искажает генерируемый холодный хронопоток!