Все было опять странно и непривычно, и к этому состоянию нужно было присмотреться, понять его. Глаза болели, потому что начали видеть текстуры. Ну это Мишка так называл. Что это было на самом деле – непонятно. Краем взгляда он сначала видел искры, потом внезапно там, где искрило, вспухал странный кристаллообразный нарост. Смотреть на него напрямую не получалось, только вот так, выхватывая его сбоку, почти угадывая. Из-за этого сначала появлялась резь, потом глаз начинал слезиться, и в короткие моменты Мишка чувствовал его очень сильно, ощущал, как глазное яблоко ворочается в глазнице. Мерзкое было ощущение. Хорошо, что недолгое. «А может, и текстуры, – подумал он. – Мертвое время должно же как-то выглядеть? Почему не так?» Мысль была не очень страшная, и то, что он запросто это видит, тоже не пугало. Наверное, примерно так же должен был ощущать себя Питер Паркер, укушенный радиоактивным пауком. Что-то происходило внутри, но на фоне чужой внешности это была ерунда.

Кто-то двинул по ноге. Он вздрогнул от прикосновения. Какой-то мужик – наверное, он зашел на предыдущей станции, – плюхнулся на сиденье напротив, споткнувшись о Мишкину ногу. Зыркнул исподлобья и тут же жадным взглядом посмотрел на спящую Дашку. Стало неприятно. Мужик был грязноватый, в пальто не по росту, небритый, и принес с собой запах лука и чего-то прогорклого. Долго копался в большом брезентовом рюкзаке, и была на этом, как и на самом мужике, какая-то едва уловимая печать обреченности, конечности мира. И вещи, и человек были усталые. Мишку это удивило: он никогда не думал так о вещах и людях, а тут прямо на ходу сформулировал. Обреченность эта, как ржавчина, пряталась в складках, потрескавшихся ремешках, оторванных пуговицах, седой неровной щетине и морщинах возле глаз. Мужик выудил из рюкзака кусок то ли пирога, то ли лепешки, и стал рассеянно жевать, роняя крошки на пальто. Движения его были слегка механическими, словно ему было все равно, что есть, куда ехать. На Мишку он не смотрел. Да и вообще никуда уже не смотрел. Рука с куском не добралась до рта и повисла в воздухе. Глаза остановились и остекленели, а шум электрички будто стал тише и глуше. Замерцал тонкими линиями абрис сиденья напротив, будто в него воткнули световоды. Из линий выдавился силуэт человека.

Мишка вздрогнул, и Дашка заворочалась беспокойно. Евгений сидел напротив, сложив на груди руки и улыбаясь, совсем как тогда, в кофейне, разве что сейчас мерцал немного. Шорох и шипение съели начало фразы.

– …грхшффшктххеникак не получается, чтобы спокойно поговорить, – выговорил он. Вышло как по испорченному телефону, когда голос в трубке квакает и булькает цифровыми помехами, с призвоном и характерным треском. – Ты все бегаешь и портишь нам показатели. Как самочувствие?

На последнем вопросе голос звучал уже четко и громко.

– Отличное. Сами не знаете?

– Знаю, поэтому и спрашиваю. Неужели тебе мало? Еще добавить? Родителей прижать, чтобы ты думать начал? Или вон ее подкорректировать? – Евгений едва заметно двинул подбородком в сторону Дашки. Мишке сразу же захотелось дать по этому подбородку.

– У нас из-за тебя вся работа встала, – озабоченно продолжал Евгений. – Ты забыл, о чем я тебя предупреждал?

– Что, одни дурацкие часы вам все портят? – усмехнулся Мишка и вдруг понял, что ему совсем не страшно. И угрожает этот тип именно потому, что не знает, как подступиться. Значит, не может! Вот это номер! И он чуть задохнулся от этой мысли, от ее простоты и логичности.

– Нет, теперь нам все портишь ты сам. Что вообще происходит?

– А что происходит? – деланно удивился Михаил. – Я вообще ни при чем. Это ведь вы меня обработали, вы сами эту цепочку запустили. А теперь я крайний? Нет уж, разгребайтесь сами. А пугало ваше приставите – я его на атомы разложу.

– Юноша, не надо так, – Евгений наконец совсем перестал улыбаться, и это вселило надежду, что тактику Мишка выбрал верную. – Хроникс не работает, а ты слишком нагло себя ведешь. Зачем эта беготня? Зачем все эти волны и помехи? Ты думаешь, я не знаю, кто тебе помогает? И главное – зачем? Рассеивать шкалу коррекции глупо, она все равно восстанавливается в течение суток. Чего вы добиваетесь, я не понимаю? Чтобы я и тебе временную ось сломал, как деду твоему?

Деда он упомянул зря. Мишка, который ровно ничего не понял из этой возбужденной тирады, стал серым от злости и быстро перешел в наступление.

– А вы думаете, можно с людьми как угодно поступать? – угрожающе спросил он, чуть подавшись вперед и понизив голос, чтобы не разбудить Дашку. – Вас за чем следить поставили? Забыли? Так вот, скоро от вашей коррекции вообще ни черта не останется. Конец ей придет, не получится больше выкручивать. Ясно вам?

Он посмотрел на оторопевшее лицо Евгения и понял, что переборщил с блефом. Изображение задергалось, пошло волнами. Световоды на сиденье электрички замерцали, искры забегали по ним хаотично и остановились.

– Да кто ты такой?

– Вам не меня надо бояться, – шепотом сказал Мишка и сделал знак глазами, на секунду закатив их наверх, мол, слушают нас, понимаете? – И вы знаете, о ком я говорю. Туда вопросы, там ответы, ясно вам?

В следующую секунду уже никого не было на сиденье напротив. Искры растаяли в трещинах швов и дерматине обивки. Мужик донес наконец руку до рта и запихнул остаток лепешки в рот. Вернулись звуки, закачался опять вагон электрички, зашумели колеса. Запиликал телефон у кого-то из пассажиров сзади.

«Черт. Вот это я влип». Это была первая мысль, которую никто не звал, – она сама прилетела вслед за звуком, который стал громче. «Зачем я все это наплел? Они же теперь прикончат меня и будут правы. Я бы на их месте так и сделал. Черт. Черт. Черт».

Он уставился за окно. Где-то там, в темноте, мимо проносился лес, но видно было только снег, косо летящий в отсветах окон. Снег заваливал мир, торопился успеть к Новому году. «А елку так и не купили, – подумал он вдруг. – Как без елки-то?»

Дашка заворочалась и села, протирая сонные глаза и ежась. Вид у нее был снова необычайно домашний.

– Ну что? – спросила она, зевая. – Долго еще ехать?

– Не знаю, – вздохнул Мишка. – Я сбился считать остановки. Тут даже не в этом дело. Я ж не помню почти ничего, мелким туда ездил. Полторы улицы от остановки до дома, да два переулка и спуск к реке.

– Ночью это сильно поможет, – скептически отозвалась Дашка. – Есть хочу.

Ему нравилось, как быстро она меняет тему, перестраивается, переключает свое внимание и совсем не стесняется сказать, что чувствует. Он был совсем не таким. Не таким решительным, не таким смелым, доверяющимся без раздумий. И уж точно не сорвался бы, как она за ним, сразу и не пойми куда. Торгаева была достойна восхищения, без дураков.

– Я тоже хочу, – сказал он. – Придумаем что-нибудь. Да?

– Конечно, – беззаботно буркнула Дашка, приваливаясь к его плечу и ловко просовывая ладонь, чтобы взять его под руку. – А что там в этой твоей Истре?

– Там должно быть время. Надо только понять, где оно выходит на поверхность.

– Это что значит? – удивилась Дашка. – Время, как вода, под землей?

– Не в этом дело. Я и сам пока не очень понимаю. Часовщик говорил, есть места, где поток истинного времени, как фонтан, пробивается сквозь наслоения и доступен любому. Мало уже таких мест. Почти все закрыто цифровым временем. Плотно, как асфальтом поверх земли. Но кое-где закрыть поток не выходит. Сильный слишком, или еще почему-то. Я не знаю.

Разговаривали они вполголоса. Мужик напротив давно доел свою непонятную еду и теперь дремал, притиснувшись виском к стеклу окна. Второй рукой он цепко держал свой уставший рюкзак, и поэтому у Мишки все время было ощущение, что мужик притворяется, не спит, а только и ждет повода, чтобы вскочить и схватить за руку. Ну, например, если кто-то захочет украсть его рюкзак. Смешно. И все же немного странненько. От внезапного цифрового явления он почти отошел, но все крутил диалог в голове и ругал себя за наглость. Надо же, как нехорошо вышло. В первую встречу послал подальше, а теперь еще и угрожал. Да что с ним такое? Зачем все эти намеки на то, чего нет? Но если они сработали, значит, есть еще кто-то, кого они боятся? Или как? И если он все еще жив и его не трогают, значит, нужен зачем-то. Или не могут тронуть?

В этот момент мужик напротив открыл глаза, будто и в самом деле не спал. Взгляды их встретились, и Мишке показалось, что в серых глазах сидящего напротив прячется усмешка. Или улыбка?

– Станцию не проспите свою, – сказал хрипло мужик и откашлялся. – И болтать хватит, спать мешаете.

В эту секунду электричка дрогнула и начала тормозить. Замелькали фонари за окном, выдвинулась из темноты и заскользила рядом с поездом платформа. Люди в вагоне завозились.

И они спохватились, вскочили, побежали к дверям – Дашка впереди, он следом. На выходе в тамбур Мишка оглянулся, но мужик уже снова дремал, уткнувшись в стекло. Станция была нужная, Истра, но Мишка медлил, настороженно глядя на выходящих людей. Выглянул на улицу, придержал Дашку, которая уже хотела выходить.

– Нам на следующей, – сказал он напряженно, – это рядом. Я оттуда дорогу помню и ближе там.

Клацнули двери, Мишка все смотрел на перрон, приглядываясь к чему-то. Лицо у него было хмурое и недовольное.

– А-фи-геть! – Дашка стояла, задрав голову, и смотрела на название станции. – Новоиерусалимская. Ты знал, что у вас тут такая штука?

– Монастырь недалеко, так же называется.

Мишка оглядывался по сторонам. Пассажиры, вышедшие на станции, уже ушли, протоптав в снегу несколько дорожек. Цепочки следов все тянулись в одну сторону, к заднему спуску с платформы у вокзала. За спиной почти беззвучно тронулась электричка. Мишка оглянулся, поспешно выхватил взглядом окно, у которого сидел, с трещиной на стекле в углу и с пятнами краски почти в форме созвездия Большой медведицы. Трещина мелькнула, на долю секунды отразив свет привокзального фонаря, но на сиденье напротив уже никого не было. Набирая скорость, электричка уползла в темноту.

Мишка покосился на табличку. Ну «Новоиерусалимская», и что? Вдохнул пахнущий дымом и лесом ветер. Нет, ничего здесь не напоминало о детстве. Запах был другой, новый, совсем незнакомый. Он еще успел подумать, что название символичное, и успел увидеть, как Дашка танцует под снегом, сыплющимся из фонаря, прежде чем сердце провалилось в пустоту, дергаясь и перебивая дыхание. Сразу за Дашкой, перекрывая путь к станции, стояли они, эти чертовы фигуры в капюшонах. Стражи. Проклятые лангольеры.

Дашка не видела их, что-то напевала под нос, кружилась. У Мишки аж зубы залязгали от страха. Трудно было сдвинуться, ноги ослабли, приросли к платформе.

И уже не проскочить мимо них, как тогда у школы. Они стояли плотным, сомкнутым строем. Мишка, вжимая ногти в ладони и стискивая кулаки, сделал шаг, потом еще один. И еще. Дашка, танцуя, попыталась схватить его за руку – он не отпрянул. Перехватил ее кисть и почти швырнул девушку за спину, закрывая собой.

Стражи стояли очень близко, метра полтора до них было, и снежинки с неба падали, медленно проплывая перед глазами. Чуть колыхались черные капюшоны с темнотой внутри. Фигуры висели в воздухе, не касаясь снега. И в то же время будто приросли намертво к перрону, так плотно и незыблемо ощущался их строй. Раз, два, три, пять, семь фигур. Кажется, Дашка что-то кричала сзади, и он развел руки шире, чтобы не выскочила из-за спины. Чуть нагнулся вперед. Он не знал, что делать. Страх, животный и унижающий страх бился в груди, заставляя руки и ноги слабеть.

Что делать? Мама, как же мне?!. Что же мне?!. Что-о-о-о-де-л-а-а-ать?! Воздух между ним и стражами уплотнился. Мышцы свело судорогой. Мишка был так напряжен, пытаясь справиться с паникой, закрутить ее в узел, удержать, что не чувствовал даже пота, стекающего из-под волос по виску.

Сквозь звон в ушах пробился далекий звук, будто гудок тепловоза. И Мишка сам не понял, что произошло дальше. Сначала не понял. Натянутый как струна, он потерял равновесие и сделал короткий шаг вперед.

И они отпрянули, дернувшись пугливо, как звери при виде вспыхнувшего огня. И он шагнул еще, уже осознанно, пугая и проверяя – точно ли боятся? Замахнулся пустой рукой…

Строй лангольеров прогнулся и поломался. Тот, что был напротив, отпрянул назад. Двое, справа и слева, дернулись, словно ожидая удара, и отскочили еще дальше. Тогда Мишка заорал и бросился прямо на них, головой вперед.

Стражи разлетелись в стороны, как кегли после удачного страйка. Те, что были по краям, взмыли в небо и тут же пропали во тьме. Передний кувыркнулся с платформы, но не упал, и тоже взвился вверх. Меньше всех повезло правому. Он чем-то зацепился за перила и теперь рвался, пытаясь освободиться. Металл перил гнулся и стонал от бешеных рывков, выгибался, скручивался узлом и наконец лопнул. Лангольер встрепанной черной птицей шарахнулся в темноту. Еще какая-то секунда, и никого уже не было на перроне, кроме тяжело дышащего Мишки, еле стоявшего на ногах, и Дашки. Она расширенными от ужаса глазами все еще таращилась на выломанные и скрученные в жуткий железный букет перила у лестницы.