В этот самый момент далеко от электрички, стремительно покидающей столицу, во дворе одного из домов по Староконюшенному переулку появился человек. Он неторопливо шел, вдыхая вечерние сумерки, и радовался своим неслышным шагам. Часовщик не спешил. Все дела на день были уже сделаны, можно было отпустить поводья напряжения и внимания и просто подышать. Подумать о погоде, о кофе, который он будет тихонько пить, когда придет, о странной человеческой природе, наконец, о причудливости случайностей и нелогичных поступках, приводящих к судьбоносным событиям. Из головы все не выходил этот парнишка, запутавшийся в новом для него мире и так нелепо противостоящий мирклитам. Хотя «противостоящий» громко сказано, конечно. Они с ним играли, а он навоображал невесть что… правильный мальчик, неумный. Хотя для его возраста вполне смышленый, ладно уж. Быстро сообразил, что и как устроено. И корректоры к нему прилипли неспроста. Надо разузнать, что там у них приключилось.
По снежному ковру было приятно ступать. И следы были четкими и аккуратными. Хм. «Это не очень хорошо, – встрепенулась задвинутая в угол осторожность. – Сдвижка в полторы минуты, конечно, хорошая страховка, но если его вычислят, они просто заблокируют квартал». Он весь день с утра чувствовал это дыхание на своей шее. Его искали, хоть и лениво, но довольно давно. По всем диапазонам наслоений. Цифровой след при известной сноровке найти не очень сложно, но и он обрывается легко. А вот физические следы – это вообще нехорошо.
Он остановился на секунду и свернул к ближайшему дому. Ему нужно было не сюда, но береженого бог бережет. Очень удачная была поговорка. Выбрал второй подъезд и неторопливо зашел, домофон даже среагировать не успел: отключился на секунду, пока дверь открывалась, и включился снова. Не глядя, на ходу мазнул рукой по двери, приклеил глазок сквозного канала. Пока поднимался на третий этаж, настроил одни из часов на левой руке на частоту глазка. На площадке этажа огляделся и сложил руки крест-накрест, чтобы взяться за крайние часы на предплечье. С хрустом пустого ореха лопнул воздух в центре площадки этажа. Замысловатым движением рук Часовщик раздвинул края цифрового слоя, как в газете дыру проделал, и шагнул в темноту. Разорванная реальность не сразу закрылась за ним: неровные края дергались и трепетали, искажая стены и двери вокруг, и очень медленно срастались между собой. Рана на цифровой пленке еще некоторое время была похожа на неровное и мутноватое стекло. Воздух морщился и шел складками, но в конце концов успокоился и перестал дергаться. Сверкнула на секунду восстановленная белесая ткань цифрового наслоения и тут же исчезла. Растворилась в полумраке подъезда, снова став обычным кафельным полом с выбитыми плитками, бетонными стенами и безликими металлическими дверьми. Откололся и упал с потолка невесомой чешуйкой кусочек штукатурки.
Часовщик вышагнул из цифрового кармана в доме напротив, на верхнем этаже. Вывел кольца коронок на дальних от запястья часах в максимальную защиту и экранирование. Прихрамывая, спустился к подъездному окну между этажами. Разочарованно хмыкнул.
Внизу аккуратно припарковался у соседнего дома черный микроавтобус. Подъехал он тихо, оставляя на заснеженном тротуаре четкие следы с рисунком протектора. Несмотря на снегопад, продолжавший белить Москву вторые сутки подряд, на черной глянцевой краске микроавтобуса не было даже капель от растаявших белых хлопьев. Возле второго подъезда машина остановилась, причем не затормозила, а словно доехала по инерции. Как шар, который запустили с определенной целью, и он все катился и катился, не ускоряясь, неумолимо и целенаправленно. Ведь бросок был рассчитан и место остановки известно. Любитель-перфекционист, глядя сверху, оценил бы точность, с которой машина припарковалась, четко встав на равном расстоянии от скамеек, напротив подъезда. Рука, запустившая этот шар, делала все очень просчитанно и безошибочно. Отъехала дверь минивэна, и на белый снег посыпались черные фигуры. Часовщик смотрел, как со всех сторон стягиваются к дому черные силуэты, скользят, пронзая снежную пелену, спускаются сверху, кружат и пикируют вниз, и это было неприятное ощущение. Словно черные муравьи, облепившие кусок сахара и зовущие всех остальных.
Часовщик приложил к глазу настроенный на сквозной канал циферблат. Подъезд кишел стражами, по лестницам карабкались фигуры в черной униформе. Это было что-то новое в арсенале мирклитов. С неприятным чувством он вдруг опознал в черных фигурах людей. Не квазиживые механизмы стражей, не пчел-шпионов и даже не уродливых наблюдателей-илоев. Людей. Живых. Это выглядело отвратительно, с какими ожесточенно-перекошенными лицами они бежали по лестнице, лезли чуть не по головам друг друга.
Часовщик знал, что сейчас будет. Разрыв они, конечно, найдут позже. А сейчас критическая масса этой нечисти заполнит лестничные пролеты. Протиснется сквозь двери в квартиры, обшаривая комнату за комнатой, а люди даже не поймут, что происходит. Будет только внезапная головная боль, чувство, что кто-то смотрит на тебя. Тоскливая депрессивная волна пройдется по всем живым существам. Кошек стошнит. Собаки забьются в углы и будут скулить. Дети будут испытывать беспричинный страх. Но что будут делать эти типы в черной форме? Зачем они здесь? И тут же сообразил: черные для людей. Чтобы врываться, бить, запугивать и причинять боль. Даже там, где нет никакой необходимости в демонстрации силы. А потом спокойно увести на глазах у всех и посадить в машину внизу. Эта вывернутая логика человеческого мира всегда удивляла его.
Он еще раз прижал циферблат к правому глазу. Жутковато это выглядело изнутри. Черные фигуры с оружием и в шлемах странно подергивались, застыв там, где их застал приказ ожидать команды, – на лестнице, у квартир; в нелепых позах и с тяжким недоумением в глазах, они будто не понимали, где они и что делают. Оглушенными рыбами едва шевелились в тесных пролетах между перилами и стенами. А между ними скользили стражи, деловито обшаривая этаж за этажом.
В какой-то момент все движение замедлилось, остановилось даже. Длилась пауза недолго. Черными смазанными полосами порскнули в разные стороны стражи, мелькнули и пропали. Дом снова неподвижно застыл под снегом. Часовщик усмехнулся: это напоминало стайку рыб, только что суетливо поедавших прикормку, но лишь один миг – и нет ни одной. Это была чужая мысль, не его воспоминание. Он никогда не рыбачил, но ассоциация ему понравилась. Он еще немного понаблюдал, как фигурки в форме выбегают и грузятся в минивэн; как машина покидает двор, выкатываясь сначала в полукруг дороги вокруг детской площадки, а потом в арку и дальше к проспекту. Они пришли по его следу, это было понятно. Пришли четко и целенаправленно. Значит, он что-то сделал не так. Нужно разобраться, где и что.
Часовщик опустил задранные рукава пальто, аккуратно застегнулся, натянул шерстяные перчатки и нелепую вязаную шапку. Спустился на два этажа и позвонил в одну из квартир. За дверью несколько секунд было тихо, потом закричали-загалдели голоса, замок щелкнул, и веселье, шум и негромкая музыка выметнулись в коридор.
– Деда! – завопила внучка и повисла на нем, болтая ногами.
– Тише, золотко, ты мне шею свернешь, – забормотал старик.
– Долго ехал, пап, – сын обнял Часовщика и потащил внутрь. Дверь захлопнулась, щелкнул замок. Секундой позже тонкая ячеистая светящаяся сеть вспыхнула и погасла на стене и двери. В окне между этажами валил густыми хлопьями новогодний снегопад.
Дашке снился Гарри Поттер. Вернее как: не сам Гарри Поттер и даже не Дэниэл Рэдклифф, а будто бы она в том самом поезде едет, где дементоры в окна заглядывают, и узоры-узоры-узоры такие стекло сразу покрывают, морозные, переливчатые, растекаются красивыми завитками. Хочется тронуть пальцами, и страшно же, потому что вдруг приманишь того, кто стекло замораживает, а из-за кого оно замерзает, известно, но не видно. И хорошо, что не видно. Она и так понимает, что это они, но бежать некуда, поезд же. Она выбегает в коридор, а там народу не протолкнуться, и все идут куда-то. И будто Мишка рядом, но не видно его. Словно он следом бежит, она чувствует, и поэтому локтями-локтями работает, пробиваясь к концу вагона – или к началу? И то ли вагон такой длинный, то ли вагонов много, и в купе везде люди, и что-то делают, а она все бежит, бежит. И это раздирающее легкие душное чувство, что надо быстрее, надо вырваться. И нет уже ничего ни от Хогвартс-экспресса, ни от волшебников в мантиях – душная толпа прижимает ее к стеклу, и, пережидая, когда толчея схлынет, она смотрит в окно, а там в тумане плывет лес, страшный, – только бы не оказаться там, не смотреть, как поезд, светя теплыми окнами, проносится мимо, нет, лучше здесь, внутри. Душно, но не так страшно. И как так получается, что в купе морозные узоры по окнам, а тут нет никакой зимы, осень скорее за окном. И она идет дальше, протискивается мимо горячего титана с краником, мимо купе проводника, дальше, дальше в тамбур. А в тамбуре ветер, да и не тамбур это, а тормозная площадка, как на старых вагонах, а дальше пустота, автосцепка и черно вокруг, и из черноты прорастает, догоняет вагон черная фигура в медленно текущих в порывах ветра лохмотьях. И вот этот диссонанс завораживал больше всего. Ветер хлестал по глазам, колеса грохотали на стыках, запах дыма, угля, сырого влажного воздуха метался, забивая ноздри, а фигура текла замедленно, словно в своем параллельном мире. Приближалась. И страх приближался. Потому что страшно всегда там, где непонятно. А этот странный в капюшоне был непонятнее всего. Дашка заворочалась, нахмурилась, сон сорвался, как выдох, и его унесло ветром.
Мишка смотрел на нее спящую, и в этот момент она была очень родной, такой своей-своей, особенно это ухо, чуть прикрытое прядью из-под шапки. В интернете обычно писали что-то дурацкое вроде «непослушной пряди» или даже называли волосы копной или локонами, ниспадавшими куда-то там. По этим словам Мишка безошибочно определял тексты, которые дальше читать не стоило. Потому что волосы у Дашки были… ну обычные. И в то же время рассказать про них обычными словами не было никакой возможности. Что про них такого можно сказать? Или написать? И как вообще можно написать про Дашкин нос, например? Он был нахальный, да, но вот не сейчас. Ресницы чуть подрагивали – ей снилось, наверное, что-то, – и нос был очень трогательный. Не в том смысле, что его хотелось потрогать, хотя и это тоже, а просто спящая Дашка не вызывала в нем робости. Он это понял сейчас, потому что до этого видеть ее спящей не приходилось.
Народу в вагоне было немного, и сначала она дремала, прислонившись к окну, а потом пересела и, бесцеремонно подвинув Мишку, улеглась, согнув колени и положив голову ему на правую ногу. Строго говоря, она просто привалилась к ноге, подложив под голову капюшон, но Мишке нравилось думать, что она спит, положив голову ему на колени. И сверху виден был ее тонкий профиль, ухо с прядью, ресницы, совсем не длинные и ненакрашенные.
Электричка прогрохотала по мосту, мелькнули и исчезли решетчатые пролеты с огнями. Стало будто холоднее. Плечо в куртке, прислоненное к окну, замерзло. Шевелиться не хотелось, Дашка крепко спала – и отлично, ей и так пришлось несладко. Мишка смотрел в окно. За стеклом несся снег, озаряемый светом из окон, а дальше теснилась темнота и мелькали шальные вспышки – то ли фонари, то ли звезды, то ли в усталых глазах уже мерцало желание лечь и уснуть.