В метро она купила ему карту на две поездки, как и просил. Снова заметила, как он смущается, когда она платит. Смешной. Внизу, на эскалаторе, он повернулся и посмотрел на нее снизу-вверх (ехал на ступеньку ниже). Хотел сказать что-то, но передумал. Просто смотрел. И она смотрела. И не было это ни неловко, ни слишком откровенно.

– В метро они не могут отследить нас, – сказал Мишка, когда они вышли на платформу и сквозняк из тоннеля с запахом теплого креозота окатил их с ног до головы. – Здесь наводки и много электричества. Ты, пожалуйста, мне верь, потому что все это было. И началось все с проклятой козы в центре Москвы.

Он засмеялся вдруг.

– Коза, надо же… в общем, бежал я тогда к Егору с секции и навернулся на остановке. Чуть не вляпался в эти чертовы горошки. Лежу, и слышу…

Поезда грохотали, станции проносились мимо, громкие голоса объявляли их названия и предлагали уступать места пассажирам с детьми, и среди всего этого шума Мишкина история расправлялась как пружина, зажатая часовым механизмом до предела и теперь толкающая основное зубчатое колесо событий. Стражи – лангольеры, могущественные властелины цифрового времени, Часовщик (почему-то его Даша видела постаревшим Шляпником – Джонни Деппом, увешанным часами с ног до головы), искрящиеся то ли от снега, то ли от цифровых всполохов улицы и дома, и среди всего этого Мишка Щербинин, вляпавшийся в самое настоящее противостояние добра и зла. Они пересаживались, брели по гулким тоннелям и снова ехали, и, конечно, Даша видела все по-своему, как сказку, странную стимпанк-историю[28], где отовсюду торчали зубчатые шестеренки, посверкивали мертвым временем цифры и непонятные символы. Ряды единиц и нулей пронизывали пространство вокруг них, и внутри у нее теплело, и сжималось в груди пугливое чувство чего-то большого, огромного, невообразимо глобального. Не край под подошвами кроссовок, а неохватная пропасть, из которой прорастали вверх небоскребы, и в тумане угадывались улицы и проспекты.

Двери поезда разошлись, и они выскочили на платформу вместе с толпой пассажиров. Мишка ухватил Дашу за руку, чтобы не потерять в толпе, и она не стала сопротивляться, хотя первым желанием было именно вырвать ладонь из его пальцев. «Мило как, – думала она, – за руку уже ходим». Тут он стиснул ее ладонь так сильно, что она вскрикнула, и рванул в сторону. Вокруг не было ничего необычного: люди шли к эскалатору, никто не оглядывался, не кричал и не показывал на них пальцем, а Мишка стоял, прижимаясь к мраморной стенке, с побелевшим лицом, и смотрел через толпу с таким страхом, словно увидел дементора, не меньше.

– Что? – крикнула она, отклеивая его пальцы от своей ладони. – Да пусти же, блин, больно!

Мишка отпустил и задышал. Смотрел он по-прежнему на кабинку между эскалаторами. Там никого не было, но, судя по затравленному взгляду Щербинина, он один видел что-то на пятачке, который обтекали два неровных, волнующихся людских потока.

– Не видишь? – хрипло спросил он.

– Не-а.

– Вон там, у будки, черный…

– Не вижу… – это и выглядело глупо, и надоело уже, и сказала она это зло, потому что лишь наполовину поверила во всю эту сказочную дребедень, рассказанную по дороге. Говорить он умел, это она помнила, и явно было за всем этим что-то правдивое. Больной дед, лекарство надо привезти, все понятно, но часы эти, нули и единицы, это было так… Ей стало неловко за него, за весь этот морок, фантасмагорию, которую он нагромоздил, что даже пальцы ног в кроссовках поджала от стыда и какой-то жалости к нему. Не могла, не получалось до конца поверить в его историю. В болезненный узел завязались и жалость эта дурацкая, и неловкость, и робкая попытка верить, не задумываясь, и скептичная злость. Ей снова захотелось заорать: «Хватит! Хватит уже, придумай объяснение, и давай перестанем играть в это!»

Он тоже почувствовал что-то, потому что шагнул к ней, взял за плечи. У Даши проскользнула мысль, что для поцелуя точно и не время, и не место, но он рывком развернул ее лицом к будке, спиной к себе, прижал, притиснулся сам и положил горячие руки ей на уши, сжал не сильно. Шум метро затих и отодвинулся, запульсировал где-то в ватной тишине, как море в ракушке. Затылком она почувствовала его нос, уткнувшийся в волосы, и хотела уже прикрыть глаза, как вдруг он сказал: «Видишь?»

В этот момент словно лопнула перепонка, отделявшая один слой реальности от другого. Даша вдохнула и не могла выдохнуть. Прямо между деловито идущими людьми черной тенью висела страшная фигура в капюшоне. Это было так дико – как дементор на автобусной остановке. Черные лоскуты плаща, медленно текущие в воздухе, и не замечающие ничего люди, бегущие мимо. Призрак словно смотрел прямо на них. Не на людей – на них с Мишкой. Капюшон был повернут, и в его черной глубине, будто глаза, поблескивали металлом две точки.

Даша ухватила Мишкины руки и буквально отодрала от себя, вывернулась и отскочила в сторону. Морок дрогнул и пропал сразу же. Шаркали подошвы, галдели старшеклассники, веселой группкой скатываясь с той стороны эскалатора вниз на платформу. Голоса, звуки, свист подъезжающего поезда, сигналы и шумы хлынули со всех сторон, и мир снова стал прежним. Не страшным, не вывернутым в причудливом свете, не артхаусным.

– Видела?

Это он спросил. Не отвечая, Даша схватила его за руку, дернула за собой, ворвалась в очередь на эскалатор, оттолкнув мужика с рюкзаком и женщину в красном пальто. Левая сторона была свободна, и она побежала по металлическим ступенькам, стремясь оказаться как можно дальше, скрыться от этого места, где стояло это… это… Эскалатор на Курской был короткий, но она взмокла почти мгновенно и к выходу у рамок и турникетов подбежала уже тяжело дыша. Мишка догнал ее, приобнял за плечи и заставил идти медленнее.

– Не надо бежать, – буркнул он. – Сейчас уже не надо. Меня же ищут. Давай тихо, блин, да не беги ты так…

Курский вокзал стоял в ремонте. Нижние пригородные кассы были облеплены людьми, как муравьями, но окошек было много, и Даша долго шла, выбирая, где короче очередь. На самом деле она старалась найти окно подальше от полицейских, которые ходили по залу. Сейчас они шутили с молоденькой продавщицей из киоска с телефонами и не смотрели по сторонам. Пахло, как и всегда на вокзале: грязным полом и толпой. Щербинин шел рядом. Паника, гнавшая ее по эскалатору, отхлынула, и навалились апатия и слабость. Такое состояние Даша не любила и поэтому разозлилась. Она взялась за покупку билетов, тем более что деньги были только у нее. Так было проще и легче. Два билета на электричку до Истры, да, спасибо, не надо. Нет, только мы. Во сколько? Ага, успеваем. Билеты обошлись не очень дорого. Кассирша с интересом поглядела на них в окошко и чуть улыбнулась. Дашка разозлилась еще больше.

– Обратные не берем? – сердитым шепотом спросила она у Щербинина. Тот стоял спиной к окну и смотрел в зал. Озирался.

– Миш, блин, алло, обратные?..

– Обратные можете там взять, как удобно будет, – подсказала кассирша, все еще улыбаясь. – Касса в павильоне работает до одиннадцати, билеты есть всегда.

– Спасибо.

Даша забрала билеты, и они быстро пошли на выход. До поезда оставалось еще минут тридцать, и находиться на вокзале было совершенно невозможно. Хотелось на воздух, выдохнуть этот сладковатый грязный запах, смешанный с прогорклым маслом фастфудных и пирожковых, продышаться и даже слегка замерзнуть. Тепло в кассовом зале казалось тоже грязноватым, липнущим к коже.

На платформе было холодно. Снег все так же валил стеной, часы над входом в вокзал горели красным. Отдельными словами, теряющими смысл, пробивались из зала объявления о прибытии и отправлении. Электричку медленно подавали к платформе, и ее тихое и словно крадущееся движение немного напрягало.

– Они из тебя тоже всю радость мира высосали? – спросила Даша, кутаясь в куртку плотнее.

– Не понимаю, раньше не было такого. – признался Щербинин. – Один раз такой напал, так я чуть не обделался. А что, у тебя депрессняк от него?

– Испугалась просто. Пугало такое торчит, как ты думаешь? – и тут же про себя подумала, что будь она одна, точно орать начала бы. А тут такая боевая, парня в охапку и бегом.

– Страшила, – покивал Щербинин. – Я даже не знаю, на что они способны, понимаешь? Люди их не видят, и ты не видела, и я до позавчера тоже без часов их видеть не мог. А тут какая-то дичь началась. И я их вижу, и они меня.

Он поежился. Дашу тоже передернуло то ли от холода, то ли от внезапного воспоминания о том, как эта тень смотрела на нее железными глазами, свернув голову с капюшоном.

– Иди сюда, – вдруг сказал он.

Она шагнула, почему-то опустив глаза. А он опять развернул ее спиной к себе и обнял, прижавшись. Хотела развернуться, но он не дал.

– Не надо, – шепнул в ухо, – я неделю по подъездам ночую, воняю как черт. Замерз. А ты теплая.

И прозвучало это так просто, словно они не стояли сейчас в обнимку на перроне, а танцевали на школьном вечере и касались друг друга только ладонями. Двери электрички разошлись и снова закрылись, будто попытались укусить кого-то. Машинист пробежал мимо, покосился, усмехнувшись. На перрон из зала потянулся народ, а они все стояли и молчали. И Даша чувствовала, как он старается дышать потише, и как колотится его сердце, через две куртки пробивая до позвоночника. И почти не пахло от него – ну разве что немного. И, в конце концов, не целоваться же им сейчас, а просто холодно, и он горячий, и руки, обнимающие за плечи, горячие. И как это можно почувствовать через рукава? И нет никакого противоречия в голове.

В вагоне Дашка неожиданно заснула. То ли пригрелась после ветра и холода, то ли нанервничалась изрядно, но веки стали тяжелыми, а стены вагона, окна и люди словно отступили в ватную расплывчатую теплоту. Мишкино плечо было рядом, но приваливаться к нему было и неловко, и жестко – новый Щербинин был ужасно костлявым. Не сопротивляясь сонливости, Даша закрыла глаза, нашла затылком удобное положение между подголовником и окном и провалилась в теплый и тревожный сон.