Совсем другая вышла поездка – не такая, как в прошлый раз, когда они, горящие и веселые, ехали к нему в спортивную школу. Щербинин молчал, молчала и Даша. И когда совсем недолго постояли на остановке, и в автобусе, когда он сморщился, а она оплатила проезд за двоих. Автобус качало, на стекле на морозных узорах кто-то нарисовал маленькие, словно детские, следы. Даша знала, как их делают: сжимают ладонь в кулак и прикладывают к стеклу, а потом дорисовывают маленькие пальцы. Кто-то ехал долго, и босые следы протянулись через все стекло к молоточку с надписью «разбить в случае опасности».

«В случае опасности мы здесь, пожалуй, голову разобьем, пока будем разбивать это стекло», – подумала Даша.

Щербинин сопел рядом. Их руки на вертикальном поручне были совсем близко, и она чувствовала мизинцем его горячий большой палец. Даша поворачивалась, но и руку не убирала. Все было странно, нелепо, непривычно и дико. И эти обычные, понятные вещи словно удерживали ее на том самом краешке, который она почувствовала тогда в подъезде.

Она привыкла жить, не анализируя себя и свои поступки, но теперь все изменилось, и она не понимала, что происходит. Не получалось просто принимать и жить дальше. И этот чертов Щербинин был главной причиной всех этих странных, неприятных и непонятных ощущений. Ну ладно, в тот день было хорошо, но вот карусель, которая началась потом – как это можно в голову запихнуть? После пятнадцати лет понятной, обычной жизни наступил какой-то артхаус. Даша по привычке называла артхаусом все, что казалось ей странным и нелепым. Нелогичных людей, непривычные поступки одноклассников, всякую дичь, льющуюся порой из интернета. Она сама никогда не оказывалась участницей таких событий. Мир, в общем-то, был ей понятен, хоть иногда и вел себя мерзко. А тут началось, стоило ей только проваляться в кровати с гриппом пару недель накануне нового года. Может, она начала как-то иначе чувствовать? Но, если не считать Щербинина, что изменилось?

И сейчас, в автобусе, вцепившись в холодный поручень и едва касаясь Мишкиной руки, она чувствовала эту странность. Все было не так. Автобус, люди, воздух, набираемый на вдохе, желание проснуться, хотя не спишь. Давно ли ей было важно, что о ней подумают?

Она вспомнила прошлый год и мамину сестру, которая ввалилась к ней в комнату в разгар папиного дня рождения. Сейчас толком и не вспомнить, что тетка говорила, разглядывая плакаты на стенах и ловцы снов, которыми Дашка тогда увлекалась. Было жутко неприятно, что взрослый человек несет такую ерунду про тебя, совсем при этом тебя не зная. И выгнать ее не было никакой возможности. Не толкать же? А она стояла и поучала-поучала-поучала, говорила все эти тупые взрослые слова, и было жутко стыдно, что кто-то услышит и всерьез подумает, что это так и есть. Когда еще? Когда в старшие классы перешла и девчонки с параллелей оказались под боком, но завели свои компании, а она сидела одна, и не с кем было дружить против них, или как еще заработать репутацию в классе, где почти все для тебя новые? Из ее старого класса были только мальчишки и бестолковая Евка. Как она тогда переживала, что о ней подумают! Пережила же? А сейчас-то что? А теперь она едет непонятно куда, потому что он ее попросил, и ей не хочется подвести человека. «Что происходит?» – спрашивала она себя снова и снова. И не понимала, что ответ рядом. Впервые что-то зависело именно от нее. Не она сама, уроки, репутация или дружба с девчонками. Просто парень попросил. Когда ему плохо и нужна ты. Все очень серьезно, понимаешь, балда? Она не спорила с собой, верила, и это наверняка было удивительно не только ей самой, но и Щербинину. С ним, кстати, надо было еще разобраться. Какой-то профанацией пахло все это превращение. Словно через несколько минут, как только она поверит окончательно, сам Щербинин выскочит откуда-нибудь, заржет, как обычно, они перемигнутся с этим белобрысым, и он скажет: «Здорово мы тебя развели, Торгаева? У него в ухе наушник, я ему про себя и тебя все подсказывал, а ты и уши развесила. А-ха-ха-ха-ха, ну ты даешь, мать драконов!»

Тут она почувствовала, что его рука не просто прикасается снизу, а накрыла ее ладонь и крепко держит. И никакого наушника не было у него в ухе. И даже смотрел он сейчас не на нее, зараза, хотя за руку держал. Смотрел он на часы. Держал их на ладони, как жука, циферблатом книзу, и ремешок торчал вверх рожками. Она заглянула через плечо. На ремешке было нацарапано что-то, но Щербинин сжал руку и отвернулся. И по тому, как он еще крепче сжал ее ладонь, она поняла, что он… плачет? Впрочем, она не была в этом уверена. Стало неловко. И жарко стало так, что она стянула шапку и прислонилась виском к поручню. Ладно.

В приемный покой тринадцатой городской их вышел встречать заведующий отделением. Так было написано у него на бейджике, и Щербинин восхищенно толкнул ее локтем в бок, когда они шли по коридору, шурша бахилами.

– Кем у тебя тетка работает? – шепнул он.

– Отстань, – буркнула Даша. Ей было неприятно, что пришлось просить ту, про кого она только что нехорошо вспоминала. И пока надевали халаты и бахилы, она отмалчивалась, словно стараясь совершать поменьше действий, за которые надо будет потом благодарить.

– Пять минут, – сказал врач, и они остались вместе с заведующим отделением в коридоре. На самом деле их Даша совсем не запомнила. Это тоже застряло занозой: люди, которые спасали жизни, остались в голове только масками, шапочками и голубой униформой. Не так должно быть. Мишкиного деда она тоже не помнила, потому что не видела ни разу, а здесь, в палате реанимации, он был просто старым седым человеком.

– Дедуль, – позвал Щербинин, – Саша…

Пискнуло на пульте у кровати. Старик, не открывая глаз, пошевелился.

– Михель, ты?

– Я, дед.

– Хорошо, – старик задышал глубоко, и снова пискнуло, и замигали огоньки. – С часами надо что-то…

– Я знаю, – прошептал Мишка.

– Не перебивай. Они хотят, чтобы ты отступился, иначе меня прикончат. Ты сюда не приходи больше. Найди Часовщика, разберись с ними. Они боятся тебя, ты и без часов их пугаешь, понял? Узнай почему. Надо в Истру… там… мельница…

Он замолчал и минуту просто дышал, тяжело приподнималась простыня при каждом вдохе.

– Что-то… они сделали со мной, – выговорил он наконец, – проткнули чем-то. Время мое уходит… сказали…

Старик замолчал. Пикал не переставая пульт, гудели приборы, роняла слезы капельница на стойке.

Щербинин стоял рядом с кроватью и держал дела за руку.

– Саша, – тихо позвал он, но старик не шевелился, только дышал с хрипом, чуть отвернувшись к стене.

Зашел врач.

– Скажите, что с ним? Чем его проткнули?

– Проткнули? – поднял брови реаниматолог. – Никаких ранений не было, когда его привезли. Сердце у него странно бьется. Все медленнее и медленнее. Я не понимаю, в чем дело, мы уже испробовали все средства. Стимулируем, а ритм опять падает. Он то в сознании, то нет. Лучше звоните – не надо вам пока приезжать.

Он полез в нагрудный карман, долго пытался достать оттуда визитку, наконец плюнул и махнул рукой:

– Будете выходить – на столе возьмите, там телефон. И звоните, будем сообщать о его состоянии.

Щербинин кивнул и вышел, стягивая халат. Даша поплелась следом. Визитку он, конечно, забыл взять, и она сунула одну в карман. Заведующий отделением интенсивной терапии проводил их на выход.

На улице мело. Когда подъезжали к больнице, уже начинался легкий ветер. Снежинки, еще полчаса назад отвесно падавшие с неба, сносило в сторону, и они кружились, летели вверх и снова вниз. Танцевали в воздухе, и от этого танца словно легче становилось внутри, в груди, на душе. В общем, легче, словно вместе с ними и проблемы, готовые рухнуть на голову, казались легкими и решаемыми. Не такими неподъемными, как недавно. А сейчас снег шел гуще, и его сносило и закручивало ветром вокруг фонарей, сияющих ледяным светом. Скорая помощь возле крыльца стояла уже облепленная снегом. Дворники взлетали, слизывая с лобового снежные лохмотья, на секунду по стеклу разметывались черные полотенца и снова пропадали под снегом. Сумерки наваливались на город вместе с метелью.

– Что теперь, Миш? – спросила Даша.

Они стояли у входной двери и смотрели на улицу. Здесь, в предбаннике, между двумя рядами дверей гудел похожий на железную бочку калорифер[27], и волны жаркого воздуха обдували лицо. Слова почти тонули в этом гуле, и Щербинин стоял близко, плечом прикасаясь к плечу.

– Надо ехать, – сказал наконец он. Сказал нехотя, а ведь явно решил это еще когда спускался по лестнице. Нехотя вышло потому, что он, верно, предвидел возражения, отговорки, какие-то аргументы, которых ждал от нее. Даше ужасно не хотелось никуда ехать сейчас. Хотелось взять его за руку и идти, не торопясь, на автобус, и брести домой пешком, и говорить что-то смешное, необязательное. Не выпендриваться, стараясь себя показать как-то иначе, – просто идти. И придумать, что сказать маме и папе, и может даже, исчерпав убедительные причины, сорваться в Подмосковье на бабушкину дачу. Щербинина там придется оставить, дать ему денег и возвращаться, но перед этим будут несколько чудесных часов вместе, ведь после таких нервных приключений нужно отдохнуть, разве нет? И мама, конечно, не поверит. «Что за тип? – спросит она. – Ты его знаешь вообще?» А она его… Да она сама не знала; два часа назад это был левый парень, который топтался во дворе и рассказывал невообразимые вещи. И вел себя странно. И почему я верю? Верю, но ехать не хочу, не хочу, не хочу… Все эти мысли проскользнули так быстро, что Даша едва успела их заметить. Нет, отправляться куда-то в страшное и нелепое нечто ей не хотелось. Но она знала, что он поедет туда и один, без нее, и будет добираться в свою Истру до ночи, а если и тогда не доберется, то пойдет пешком, не дожидаясь утра.

– Раз надо, поехали, – сказала она быстро, чтобы не передумать.

Щербинин удивленно взглянул на нее. Похоже, и правда был уверен, что она начнет уговаривать его подождать до завтра.

– Время уходит, – сказал он и голос у него дрогнул. – Сердце у него бьется все медленнее. Уходит время. Утекает, понимаешь? Надо зарядить часы и помочь ему.

– Как?

– Я не знаю, – Щербинин уже немного злился. – Надо зарядить часы и привезти сюда. Они как-то навредили ему этим своим… Мертвым…

Он замялся. Стоял, кусая губы. Решался сказать правду? Колебался – поверит или нет?

– Это совсем нелепая история, – сказал наконец и опять потер затылок и глаза ладонью. – Я даже не знаю, как ее тебе рассказывать. Это еще хуже, чем когда мне внешность поменяли, понимаешь? Я чувствую, что часы должны помочь, надо их зарядить и привезти сюда. Если успеем – мы спасем его. Надо быстро.

– Да что за часы такие? – взмолилась Даша.

Он стоял и молчал, и в гудении тепловой пушки это было нехорошее молчание. Глаза остекленели, глядя сквозь снег, словно решение – рассказать или нет – принималось где-то там, в темноте, а он только ждал этого решения. Берег ее от правды, до конца не хотел погружать во все это…

– Есть время мертвое и живое. Часы – это и прибор, и артефакт, и оружие. Мертвым временем они его ранили. Теперь без живого не обойтись.

Как нелепо это все звучало. За километр тянуло от этих слов непроходимым бредом, артхаусом чертовым, и не хотелось, не хотелось, не хотелось впихивать это все в голову. Даже думать об этом не хотелось.

– Поехали, – сказала Даша, выравнивая дыхание, чтобы не заорать и не устроить истерику прямо здесь, – по дороге будешь рассказывать.

Мишка… Он был все-таки настоящий. Пока бежали до метро, говорить было неудобно, хотя он пытался. Снегопад рухнул на город в одночасье, и ветер рвал слова и уносил с собой с таким усердием, словно собирал коллекцию украденных слов. Мишка выдохся и замолчал, сморщившись и безнадежно махнув рукой, мол, расскажу потом. И это опять был очень-очень щербининский жест, знакомый Даше настолько, что она испугалась. Что же она, выходит, следила за ним раньше? Приглядывалась? Откуда она помнит все его гримасы, как он смеется, как кривляется, как башку свою дурацкую чешет? Он даже не нравился ей особо никогда – обычный парень. Ну, сидели вместе, болтали иногда. И еще она заметила, что говорит это себе уже в третий раз.

И Даша посмотрела ему на правое ухо. За ухом у Мишки Щербинина была маленькая родинка, а сидела Даша справа от него и всегда, переписывая у него что-то или заглядывая в тетрадь, она видела ее, эту родинку. И думала всякий раз, как несправедлива природа, как классно бы смотрелась такая маленькая родинка у нее самой над верхней губой. А тут за ухом, да еще у мальчишки. Иногда было смешное желание взять ее прямо пальцами из-за Мишкиного уха и пересадить себе.

Нет, не было родинки у этого парня за ухом. А жаль.