В подъезде было тепло. Неузнаваемый Мишка хрумкал яблоки, одну руку положив на батарею центрального отопления. Даша стояла рядом, спиной к окну, на площадке между этажами.

– Я в кино такое видел. Это типа молекулярная реконструкция или что-то типа того. Берут и меняют внешность, при этом человек как чувствовал себя, так и чувствует. Просто все остальные меня видят таким. Испортили жизнь человеку от нечего делать. Куда я пойду? Из дома погонят, документов нет, денег нет. Даже отпечатки пальцев не мои, наверно… Чужой в своем городе. И часы встали. Пришлось спрятать.

– А часы причем? – спросила Даша.

Он вздохнул.

– А так ведь проще, – сказал он невпопад, – я словно и не я, верно? До меня только сегодня дошло, что я могу к тебе прийти, и ты, может, поверишь…

– Может, и поверю, – пробормотала она. – Погоди, а ты где ночуешь-то?

– Ну… так… – он замялся. – Первую ночь в подвале нашего дома хотел поспать, тепло же, но меня там крысы чуть не погрызли. Потом у Егора на лестнице. Да неважно. Главное, я, кажется, понял, в чем дело. Но это все мне придется объяснять с самого начала, а потом я должен буду тебя убить, чтобы ты не выдала тайну.

Вместе посмеялись.

– Знаешь, я думал, что жизнь кончилась, когда понял, что мне некуда пойти. Там дед, с которым мы влезли во все это, места, наверное, себе не находит, родители в панике: сын пропал. А я здесь, рядом, как этот… Как собака: все понимаю, а сказать не могу. И их жалко, и самому что делать непонятно – в общем, шок и трепет! Когда страшно стало, орал во дворе как чокнутый! Реально – тупик же. Я раньше читал про всякие безвыходные ситуации и думал: ну нет, я бы не так сделал, поступил бы иначе. А тут прямо выхлестнуло: вообще не понимал, куда деться и как быть. И в какой-то момент стало все равно, будто кончились батарейки. Знаешь, такая депрессия навалилась, ужас. Еще и жрать хотелось, и словно болеешь без конца. Вот ты болела? Помнишь это жуткое состояние, когда слабость, и лечь бы, и температура, и ломает всего, и голова тяжелая? Но дома-то тык в подушку и все, а тут куда ткнешься? Ну поорешь сперва от злости, а все равно надо идти искать, где поесть, а потом – где поспать и не околеть. Я бы, может, лег и замерз, было такое желание вначале, но ведь получится, что зря все. Что мы, получается, заслуживаем, чтобы нами вот так крутили! Понимаешь?

Даша смотрела на него, а думала о том, что, наверное, впервые за всю сознательную жизнь она чувствует, что находится на краю. И этот край вот прямо под ногами, можно подошвами кроссовок его нащупать. Она шла по этому краю легко, как и всегда, но сейчас чувствовала жуткую пустоту, дышащую и ждущую, что она оступится.

И дело даже не в этих странных вещах, о которых рассказывал не похожий на себя Щербинин. Даже если это был не он, хоть и смеялся как он, и помнил все как он; даже если представить, что все это бред, и она, допустим, гуляла, упала и ударилась головой, и ей это чудится в каком-то коматозе… откуда тогда это чувство, что стоит ей поверить – и она полетит вниз, кувыркаясь в пустоте, и будет падать без конца, и свет будет только точкой, исчезающей наверху…

Она уже не видела ничего, оседая сначала на подоконник, а потом на пол. Не успела она почувствовать и то, что ее подхватили, не дали упасть. Голоса заметались в ушах эхом, зашлись на высокой ноте и пропали в темноте и пустоте.

Мишка держал Дашку крепко. Как успел поймать, так и держал, опустившись на одно колено и прижимая ее к себе. С чего она рухнула в обморок, он так и не понял. Вроде и не рассказывал ей ничего такого, чтобы вот так – брык, и набок. Никогда Торгаева не была тонкой натурой, трепетно воспринимавшей действительность. Не из-за него же так испугалась? А еще это было слишком внезапно. Что делают в таких случаях, он не знал. Держал, обнимая за плечи и подставив колено под спину. На грязный пол класть Дашку не хотелось. А еще…

От нее пахло так классно, что Мишка на секунду забыл, в какой дурацкой ситуации оказался. Уткнулся носом в ее волосы и вдохнул. Она пахла самую малость каким-то парфюмом и травой, сладким дымом и апельсином. И яблоками. И шиповником. Голова прям немного закружилась, и он машинально сжал ее плечи сильнее, чтобы не уронить.

«А если поцеловать, может, заклятье спадет и я стану снова прежним? – пришла мысль сама собой. – Или надо, чтобы она поцеловала? Да ну, что за ерунда? Теперь надо ждать? Или она очнется сама? А может, водой на нее полить?»

Наверху хлопнула дверь и загудел лифт. «Из книжки прям сценка, – думал он, разглядывая Дашкины ресницы, нахальный ее нос и губы. – Вблизи она еще интереснее. И… беззащитней, что ли? Никогда не видел ее такой. Или не смотрел? Не смотрел. Все время думал, что сказать. Смешно, честное слово. А сейчас будет еще смешнее, если она очнется в самый неподходящий момент и залепит мне со всей дури. И надо уже ее куда-то девать: во-первых, тяжелая, а во-вторых, выглядит все это стремно, если кто увидит сейчас».

Он легонько потряс Дашку, похлопал по щеке. Потом подул на нее. Ресницы затрепетали, она глубоко вздохнула, словно затяжелела еще больше, и открыла глаза.

Чего он ждал? Что она заорет как резаная? Влепит пощечину? Начнет вырываться, и придется уронить ее на грязный пол подъезда? Или обнимет его неожиданно и, как там пишут в книжках, «вопьется губами в его губы»? Но засмеяться своим глупым мыслям он не успел: упрыгали они, как зайцы, дальше, оставив их с Дашкой лицом к лицу.

Она просто смотрела, внимательно, словно видела его впервые, и это, наверное, так и было. Пришлось вспомнить, как он выглядит, и стало так обидно, что в кои-то веки он обнимает ее, но при этом вроде как и не он вовсе. Кого она видит сейчас? Аж в носу защипало от досады.

– М-м-миш?.. – осторожно спросила Даша. – А ты чего делаешь?

– Держу тебя.

Это было правдой. Он действительно держал ее, и довольно крепко, и лицо его странное, непривычное сейчас, было совсем близко. Держал аккуратно, ни за что лишнее не хватал, ладно уж, надо признать.

Даша фыркнула и зашевелилась, пробуя подняться. Ловко вывернулась, чтобы не хвататься за него, и встала, отряхиваясь. В глаза не смотрела. Пауза все же вышла неловкая. Что это было? Как ее выключило так резко? Нет, неважно сейчас…

Голову еще немного вело, клонило, и Даша ухватилась за стену. И Щербинин подскочил сбоку, закинул ее руку себе на шею.

– Пойдем, отведу домой тебя и сразу уйду.

И они поднимались целую вечность, она чувствовала его руку, прижимавшую ее, и вторую на запястье. Словно нес ее, аккуратно, но решительно. Возле квартиры отпустил. Ключ дважды повернулся в замке.

И опять пауза, повисшая между ними, натянулась, как натягивается проволока, аж зазвенела немного от напряжения.

– Я пойду, – сказал он. – Ты просто сходи к моим и поговори с дедом. Не с родителями, они не поверят и не поймут. С дедом – он знает, что происходит.

– Вот балда! – Даша зажмурилась и глаза закрыла рукой. – Ты прости, что сразу не сказала. Дед в больнице у тебя. Я ходила вчера к твоим.

Она смущенно уставилась в пол, потом быстро глянула на парня и опять отвела глаза. Не будь дурой, смотри на него, ты ничего такого не сделала! Просто сходила узнать. Ну беспокоилась, и что?

– Не понял… – он подскочил, схватил ее за плечи. – Как в больнице? Погоди, что там?..

– Я не знаю, скорая стояла у подъезда, когда я пришла. Мама твоя сказала, что ему стало плохо на улице. Он прямо в тапочках вышел на мороз, когда никого не было дома, и долго ходил где-то. Они вернулись, а он у подъезда лежит.

Даша испуганно смотрела, как бледнеет лицо этого знакомо-незнакомого Щербинина, как резче выступают веснушки, а глаза уже не кажутся доверчивыми и растерянными. Даже уши покраснели и не так смешно торчали в стороны, а будто прижались немного к его белобрысой голове. Он помолчал, пережевывая эту мысль в голове, и было видно, как он растерян, но еще больше разозлен, словно знал, из-за чего все произошло.

– Мне нужна помощь, – наконец сказал он медленно. – Я один боюсь. С дедом они расправились быстро. И меня размажут, и все кончится. А с тобой у меня есть шанс. С тобой спокойнее и, мне кажется, они тебя не тронут. Выручай, мать драконов, пришло время. В крайнем случае ты расскажешь, где искать мое тело.

Что это было? Только что она стояла и чувствовала этот край под ногами, было жутко и дрожали коленки, а теперь что? Зачем ей влезать в какие-то непонятные разборки? Все это явственно пахло большими проблемами не их масштаба – тогда зачем? Можно прямо сейчас сделать вид, что она не верит – это не сложно, – и он уйдет. А она останется дома. Выберет свой нормальный мир, а не это непонятное нечто вместо жизни.

– Надо добраться до Истры кровь из носу, как можно скорее. Я из полиции сбежал, меня ищут, наверное. Пешком я не доберусь, нужен план и напарник. А еще нужно узнать точно, что с дедом. Меня не пустят никуда. У тебя же родня в ЦКБ[26] работает какая-то?

Еще была, наверное, минута, когда можно было ничего не решать, просто смотреть на него, оттягивая неизбежное. В сущности, она ведь почти не знала его: ну одноклассник, ну интересный немного, ну и что? Сколько их, таких интересных, будет еще у нее на пути? Что за мысли такие знакомые, словно она слышала уже где-то эти слова. Точно: мама так вечно говорила, когда она бежала играть во двор. Или гулять. Или отпрашивалась с девчонками встретиться, или просто к слову. Неприятные, принижающие слова про «сколько еще таких будет». «Словно то, что есть у меня сейчас, – думала Даша, – всегда временное и не самое лучшее. Словно ей лучше знать, что важнее. И кто важнее. А я тогда зачем?»

Минута кончилась. Дашка толчком распахнула дверь квартиры и мотнула головой, мол, заходи. Он шагнул внутрь, на ее территорию, в ее жизнь, и она даже не подумала, что у нее парень в гостях, а там, в комнате, все валяется, бардак, кровать не заправлена – все эти приличные мысли пропали. Пока раздевались в прихожей, он вдруг оказался снова рядом, так близко, что они почти столкнулись лбами, засмеялись, выпрямились и, когда должна была возникнуть очередная неловкая пауза, он склонил голову на бок и сощурил один глаз.

– Угадай, о чем думаю, – сказал он.

– Мысли у вас все на лице, – облегченно выдохнула Даша и поскакала на кухню.

– Чай? – донеслось оттуда.

– Можно, – солидно ответил Щербинин из прихожей. – А родаки не застрелят тебя за незнакомого типа гражданской наружности?

– Они вечером только вернутся. Я позвоню пока, а ты умойся давай. Ванная там рядом, слева.

Тетка ответила не сразу, пришлось набрать пару раз и выслушать почти до конца безумную мелодию, которая стояла на гудке.

– Теть Наташ, это Даша, ага. Я недолго. В тринадцатую, по-моему, привезли вчера дедушку моего одноклассника, я хотела узнать, как он, и навестить… если можно. Да в том-то и дело, что пропал он, еще три дня назад. С полицией ищут. Родители там уже на стену лезут, до деда никому дела нет. Вот я хотела прийти проведать, если можно. А… одну секунду…

Она прикрыла мобильник рукой:

– Миш, как фамилия деда?

– Ковалев, – сразу отозвался Щербинин, появляясь в дверях. Был он мокрый и смешной, словно с головой залез под кран.

Она помахала ему, чтобы шел назад, и отвернулась к окну.

– Ковалев, теть Наташ. Да нет, я ненадолго, проведать. Расскажу ему новости, посижу немножко. Он хороший. Переживает. Ага. Поняла. Да, хотела сегодня… Да, я знаю, что выходной, надо очень… угу, жду.

Даша посмотрела за окно. Снег снова шел сплошной стеной и в едва намечающихся сумерках смотрелся искусственной декорацией. Слишком ровно и одинаково снежинки падали вниз. Все разом. Зашумел чайник на плите.

Она сунула мобильник в задний карман и принялась заваривать чай. Почему-то захотелось достать френч-пресс, насыпать заварку из маминой жестяной банки с красивыми и совершенно дурацкими пейзажами – слонами и дворцами. Банка была из-под другого чая, но мама в ней хранила свой любимый, зеленый с земляникой, который покупала на вес у знакомого, помешанного на китайском чае. Между прочим, чай был неплохой, Даша пила его как-то раз. Заваривать Мишке пакетный «Гринфилд» она постеснялась. Лучше так, по-серьезному.

Залила горячей воды в колбу, полюбовалась танцующими в невесомости чаинками, села.

– Ты где там? – крикнула она в комнату.

Щербинин возник в дверях снова внезапно. Потянул носом, прошел, оглядываясь.

– Роскошно пахнет, мать драконов! Наливай.

Пил чай он шумно, по-дурацки, шкодливо косил глазом, но молчал. Она достала из шкафа пряники и печенье, и он еле сдержался, чтобы не наброситься и не выхватить их. Видно было, что не наелся. Набил рот и благодарно задышал. Это было не смешно, а скорее странно, немного неловко и очень-очень трепетно. И сам он был странный, знакомо-незнакомый. Спроси кто раньше – она бы, наверное, и не вспомнила, как он смеется, как слушает, разговаривает, как злится или растерян. А сейчас, глядя на совсем незнакомое лицо, она узнавала все эти смешочки, фырканье, гримасы и вот этот жест, когда он трет шею и тут же проводит ладонью по глазам. А еще она впервые кормила парня у себя дома и не знала, с чем это сравнить. Но ей нравилось смотреть, как он пьет чай. Как жует и уши при этом немного шевелятся.

Динькнул месседжер в мобильнике. Они вздрогнули оба. Словно нарушил что-то этот неожиданно звонкий сигнал. Что-то кроме тишины в кухне. Даша вытянула телефон из кармана. Она знала, что он смотрит, как она читает сообщение. Прищурилась, коротко вздохнула, машинально глянула на часы на стене, хотя в мобильнике они тоже были.

– Так. Собираемся. До шести надо успеть на Циолковского, приемный покой, доктор Карпов.

И только после этого посмотрела на Щербинина. Он сидел такой… будто резко стал младше нее. И эти дурацкие голубые глазки с белесыми ресницами придавали ему вид совершенно наивный.

– Спасибо, Даш.

– Спасибо заберу, когда дело сделаем. Погнали? Переоденусь только.

Она выбежала из кухни, трогая щеки. Нет, нормально, не горят. К тому же им правда нужно было торопиться. И куда подевались все ее толстовки?

Она переодевалась быстро, как умеют переодеваться только девчонки, опаздывающие к парню. Стремительно и будто беспорядочно, молниеносно представляя и отбрасывая варианты, держа в уме лишь тот свой облик, который и нравится, и слегка чужой. Стянула выпачканные голубые джинсы и, вздохнув, натянула вчерашние черные. Ноги в них смотрелись лучше, но вот это ощущение «в облипочку» Даша не очень любила. Секунду помедлила перед зеркалом, скинула футболку, мазнула взглядом по лифчику на спинке стула, но не надела, потянула из ящика другую футболку, бросила, сдернула с вешалки в шкафу рубашку в полоску, надела, застегнула, подвернула пару раз рукава. Машинально глянула в зеркало. Нормально. И на случай зомби-апокалипсиса, и на предмет внезапных близких контактов третьей степени. Засмеялась такой ассоциации, потому что Спилберговский старый фильм не смотрела, но название напоминало фантастический боевик и одновременно достаточно пошло намекало на какие-то объятия, поцелуи и остальное. Кстати, объятия сегодня уже были. Если такими темпами все будет идти, страшно представить, что будет через неделю.

Щербинин торчал в кухне у окна, дожевывал последний пряник и внимательно оглядывал двор.

– А из твоей комнаты окна куда выходят?

– А из моей комнаты я сама смотреть буду. На выход, сэр!

– Ну хорош! – возмущенно сказал он. – Мать драконов боится показать свою принцессину спаленку? Мне надо посмотреть, есть кто перед подъездом или нет.

– Иди-иди, – она вытолкала его в прихожую, – посмотришь из подъездного окна. Джейсон Борн недоделанный.

Одевались молча. Даше внезапно показалось, что они ночевали вместе и вот сейчас деловито так одеваются, чтобы в школу идти. Она фыркнула, и Щербинин недовольно покосился на нее: чего, мол, опять?

– Деньги возьми, если есть, – сказал он, когда Даша завязала шнурки на зимних кроссовках и выпрямилась. – Я не знаю, как может повернуться.

– Что должно повернуться?

Он замялся.

– Все что угодно. Я расскажу тебе потом, ладно? Все расскажу. Просто… я и сам не знаю. Так сложно все стало. Я вот выхожу сейчас на улицу и не знаю, что там ждет, понимаешь? Вообще не знаю. Может, и улицы там нет. Так что ты не смейся. Поживи еще немного в прежней парадигме. Потом скучать будешь по этому времени.

– Ладно, я поняла. Иди смотри на свой двор.

И пока он осторожно спускался и залипал у окна, она быстро сбегала к себе в комнату, дернула из заначки пару бумажек, зайчиком прискакала назад, посмеиваясь над своей торопливостью. Заперла дверь, набрала сообщение для мамы и спустилась на площадку ниже.

– Все? Можем идти?

Прозвучало это немного саркастично, и ей самой стало неприятно от себя.

– Ну чего? – спросила она еще раз уже мягче.

Щербинин пожал щуплыми плечами, и Даша будто только сейчас увидела, какая тонкая нелепая куртка на нем, не по росту, осенняя, и сам он худой и совсем самую малость несчастный. Впрочем, все это могло ей только казаться. Если бы он не выглядел сейчас так, а был собой, она была бы точно уверена, а этот его облик сбивал с толку. Хотелось сказать: ну признайся, кто ты? Вы с Мишкой договорились, да?

Но Щербинин уже спустился на этаж, и она побежала следом, ругая себя за недоверчивость.