Канун Нового года всегда будил в старом физике иррациональное ощущение, что все будет хорошо. Сказывались ли тут советские установки и привычки, которые было сложно вытравить, или то, что в новый год ему почти всегда везло, необъяснимо и тотально, – Александр Федорович не знал. Он неторопливо шел по улице, подмечая в окнах цветные огоньки уже наряженных елок или даже просто растянутые в окнах гирлянды. Внук как-то сказал: «Спасибо вам, люди, вешающие гирлянды на окна, благодаря вам у меня всегда есть ощущение праздника». Пенсионер мало знал о статусах, мемах и ванильных цитатах из интернета, и потому принял Мишкины слова за его собственные умозаключения. Сейчас он шел и говорил про себя «спасибо» всякий раз, как видел цветное перемигивание в окнах многоэтажек. Это была игра, в которой призы сами падают тебе в руки.

«Как мало нам надо, чтобы почувствовать праздник, – думал Ковалев. – Цветные огни из ее детства, монгольская стрела, вонзившаяся в сердце[24]. Вот я всю жизнь воспринимал Новый год как подарок, разный он был, это да, но всегда подарок». Даже когда подарка и не было и можно было вообще растерять это ощущение. Он вспомнил распределение в Казахстан, солончаки, елку из бумаги и суп, сваренный из сырков «Дружба». Уж там точно не должно было быть никакого новогоднего настроения, потому что было жарко, работа раздражала, он без конца мучился животом, а к концу декабря был уже настолько на взводе, что собирался все бросить. Но все чудесным образом наладилось. И ребята оказались рядом чудесные: Фархад, Серега, Таня и Лика – забыл фамилию, надо же, – и бенгальские огни, дымящие в дрожащем воздухе, и подарок от Тани, который и не подарок вроде оказался, а сама она все решила за него. Новый год тогда и стал, наверное, особым праздником. Таким, что и без снега, и без холода, но все равно сбываются странные, немыслимые в обычное время вещи. Был он тогда молодым, боевым, не чувствовал усталости, и время было таким же. И ребята, с которыми потом не удалось ни разу встретиться: расшвыряло, разметало по стране. Но были эти два года… (вроде два?) после окончания университета самыми-самыми в этом смысле.

«Да уж какими? – сварливо спросил он сам себя. – Молодой, бестолковый был. Все новым и сильным казалось. Люди и озарения. И два тогдашних новых года, один не похожий на другой, но такие тревожные и отозвавшиеся внутри. Да…» Воспоминание расстроило его, и бодрый старый физик потерял изначальный боевой настрой. Тоскливой нотой мелькнувшие за секунду лица и мысли все еще звучали в голове. Ковалев вспоминал постоянно, но в такие далекие воспоминания забирался нечасто. Выбили его из колеи все последние события, выбили. Сердце опять зашлось и колотилось неровно, с перебоями. Тревога накрыла. Александр Федорович опустил взгляд под ноги, стараясь не поскользнуться, и только сейчас увидел, что выскочил из дома в домашних войлочных тапках-полусапожках. «Совсем с ума сошел, не дай бог Светка увидит, запрет в дом престарелых. И правильно сделает, – с внезапной досадой подумал он. – Не наворочу больше дел никаких. Михеля найду и сам туда поеду, старый дурак!»

Все утро он колебался, крутил в голове варианты, вздрагивал от телефонных звонков и выглядывал из своей комнаты, ждал, когда дочь с мужем уедут. Светка взяла отгулы на работе, и они с Дмитрием искали сына, вместе с волонтерами прочесывая дворы, обходя квартал за кварталом. Без дела сидеть она не могла, умница; он слышал, как она гоняет Диму, и радовался, что дочь у него стойкий оловянный солдатик. «А главное, будем живы и постоянны. И стойки, как все из племени оловянных». Да, это про нее и, он надеялся, про внука тоже. Мишка иногда был такой упрямый, что зависть брала. Он выпутается и сможет. Сердце заныло снова. А может, и не сердце, но тоскливая холодная спица двигалась внутри, словно пыталась дотянуться до чего-то важного.

Он не сказал ни дочери, ни зятю про историю, в которую втянул внука. Ему казалось, что так он оберегает их, а заодно и себя. Все равно никто бы ему не поверил, а могли от греха отвезти и запереть в ПНИ[25], да и дело с концом. Нет уж, он нужен был внуку сейчас свободным, способным помочь, включиться, сделать то, что нужно. А что нужно?

Проходящий мимо парень, не глядя, задел его плечом. Старик взмахнул руками, но удержался, не упал. Войлочные тапки не скользили, и он замер, нелепо расставив ноги и растопырив руки. Парень виновато метнулся назад со словами «Прости, отец», подхватил под руку. Постояли чуть-чуть.

– Иди уж, – махнул Александр Федорович. – Видишь, сам спешу… так спешу, в тапках на мороз выскочил…

Он засеменил дальше по тротуару. Возвращаться из-за тапок не стал, иначе нарвался бы на дочь и его оставили бы дома. С ними вместе искать Мишку он не напрашивался, да его бы и не взяли: кому нужен старик, за которым самим смотреть приходится. Спокойно сидел, пока они собирались, звонили, разговаривали вполголоса, чтобы его не беспокоить. Все это время он прикидывал маршрут. Нужно было для начала обойти все известные секретные места и проверить, не оставил ли там Мишка записку или знак. В общем-то безумная идея казалась пенсионеру здравой и логичной. Ближе всех было дупло в ясене. О нем они говорили перед Мишкиным уходом, с него и надо начинать.

Ясень торчал из снега, как знаменитая колокольня Никольского собора из воды во время половодья. Дворники и тракторы навалили такой знатный сугроб вдоль дороги, что подойти к дереву с тротуара означало сперва влезть по пояс в грязную слежавшуюся массу и только потом начать прокладывать себе путь по снежной целине еще метра четыре. Пенсионер пригляделся. Не целина была вокруг дерева. Там уже ходили, кто-то явно выгуливал собаку, кто-то просто играл – следов было много, да и не так уж глубоко на первый взгляд там влезать. Он с сомнением посмотрел на свои тапки. Быстро прикинул, что можно зайти с другой стороны, и вообще надо сначала обойти остальные явки-пароли-секретные места. Сначала доползти до магазина, потом до фонтана, а на обратном пути попробовать подобраться к дереву от дома, а не со стороны тротуара. Понятное дело, ноги промокнут, но зато можно сразу бежать домой. В рациональности своих решений Ковалев не сомневался никогда. Вот и сейчас он уже шел, вспоминая, где свернуть, чтобы срезать. К магазину он тоже решил пойти на обратной дороге.

Когда добрался до большого двора с фонтаном, понял, что выдохся и замерз. Фонтан в снегу был похож на вазу, из которой выбросили цветы и забыли во дворе. Все вокруг – и сама чаша, и конструкция в середине – было засыпано так сильно, что можно было не сомневаться: Мишки здесь не было и быть не могло. Ведь чтобы даже долезть до заветной плитки, пришлось бы основательно покопать. Александр Федорович присел на скамейку напротив приметного бортика и отдышался. Сумерки наползали на город быстро. Огни проспекта дрожали в холодном студне воздуха в арке. Ветер облизывал обледенелые фасады и стряхивал снег с веток. Пенсионер поднялся и поспешил назад. Ноги замерзли, пуховик почти не грел.

Пока возвращался, петляя по дворам, думал про внука, про то, что делать дальше. Вдруг сейчас вернется домой, а Мишка уже там? Это была хорошая мысль, теплая. Только бы живой, только бы уцелел. Сам не заметил, как добрался до магазина, подошел почти в открытую к подоконнику и замер, заметив двух полицейских, выходящих из дверей. Шарить в их присутствии под подоконником было верхом глупости. Он прислонился к подоконнику спиной, снял вязаные перчатки и достал телефон. Сделал вид, что набирает номер и щурится в экран, приглядываясь. Вполне себе обычная картина.

Полицейские забрались в машину и укатили. Александр Федорович завел руку за спину и пошарил в известном ему кармашке. Пусто. Вернее, там была какая-то труха, мусор, дохлые пауки – все это просыпалось на снег. Ничего. Еще оставалось дупло в дереве. Он спрятал телефон во внутренний карман и не торопясь отклеился от подоконника. Эх, возраст! Ноги шли не так бодро, как хотелось. Внутри старого тела над этими мыслями рассмеялся сорокалетний физик, бодряк и неутомимый авантюрист. «Давай-давай, – сказал он сам себе, – еще немножко, и домой. А там поглядим!»

Проваливаясь в снег, он доковылял до ясеня и оглянулся. Два человека на тротуаре, машины едут, реклама магазина, елка рядом на пятачке, огни, таксисты курят и болтают. Быстро сунул руку в дупло. Пальцы сразу ухватили ледяной корпус часов и ремешок. Сердце провалилось в живот. Он достал часы, приложил к уху. Механизм молчал, серая пленка затягивала циферблат. Такого не было еще ни разу. Что делать? Положил их сюда Михель – это мог сделать только внук. Чтобы передать ему? Старик еще пошарил в дупле, надеясь найти записку. Нет. Значит, он не возвращает часы, а просто их спрятал. Заряд кончился, и его надо пополнить. Как это сделать, пенсионер не знал. Черт! И не взял с собой ничего, чтобы написать внуку записку! Он зашарил по карманам и с радостным «Х-х-ха!» обнаружил авторучку во внутреннем кармане. Сердце колотилось, на вдохе появилась радостная пустота. Не задумываясь, старик написал, нажимая посильнее, прямо на внутренней стороне светло-коричневого ремешка два слова. «На связи». Сунул часы в дупло. Огляделся подозрительно, вздохнул и начал, высоко поднимая ноги, выбираться из сугроба. Тапки промокли, ступни заледенели и, чтобы не схватить простуду, нужно было ускориться.

Александр Федорович никогда не был спортсменом, и дыхалка сдалась быстро – пришлось на минуту остановиться, не дойдя до подъезда всего ничего. Он закашлялся и прислонился к фонарному столбу. Голова горела, горели щеки. Ноги он чувствовал плохо, но это не беда: сейчас поднимется и сразу в таз с горячей водой. Главное дело он сделал и самый важный ответ на вопрос получил. Мишук жив и спрятал часы. Значит, и сам появится скоро.

Задышалось легко, и тяжесть в груди отступила. Ковалев отпихнул столб, собираясь сделать последний бросок до подъездной двери, и замер. Фонарь над головой мигнул короткой вспышкой и зажегся. Выхватил из уже плотных сумерек невысокую фигуру в коротком пальто. Человек стоял совсем близко и тени не отбрасывал. Улыбался молча. Это улыбающееся лицо пенсионер узнал сразу, сердце засбоило-затрепетало, и Ковалев оглох от подступившей тишины. Колени ослабли. Два года назад это было совсем не страшно. Тогда незнакомый и очень вежливый молодой человек поздоровался и попросил отдать ему часы. Спокойным доброжелательным тоном, улыбаясь. И даже стояли они тогда на этом же месте.

«Вы со своими экспериментами мне всю работу завалите. Поймите, для вас это игрушка бесполезная, вы даже не знаете, что это, а у меня помехи на весь сектор. Вы же физик, должны понимать, что такое наводки при важных исследованиях. А ваши часы – как вы, наверное, догадываетесь, – это остаток от прежней эпохи. Во всех смыслах. Отдайте их, и никто не пострадает. Я не собираюсь у вас их отбирать, прошу, отдайте сами. Вы же разумный человек. Зачем вам воевать с нами?»

Он возмутился тогда, руками махал, доказывал что-то. Вспомнил подосланных типов, потребовал прекратить преследование, а в конце своей тирады сорвался немного и брякнул: «Иначе и до вас руки дойдут» – и выставил вперед часы. Наверное, это был уже перебор. Вежливый отпрыгнул, все так же улыбаясь. Сказал, что будет достаточно, если он просто остановит часы и перестанет экспериментировать с временными потоками.

– А иначе что? – ядовито спросил Ковалев.

– А иначе время ваше кончится внезапно и никакие часы вас не спасут, – так же с улыбкой ответил вежливый и сделал рукой короткое движение. Вокруг них вспыхнула ярким светом сфера, и пенсионер увидел зеленый струящийся фонтан энергии, бьющий из часов на руке. Невысокий, искрящийся, похожий на цветок. Это было внезапно и непривычно – видеть свои часы в таком спектре. Он загляделся на искрящиеся потоки и мерцающие лепестки.

– Красиво, правда? – вкрадчиво спросил вежливый. – В таком режиме они вас почти не защищают.

Светящаяся игла проткнула грудь беззвучно и нечувствительно. А потом этот улыбчивый повернул рукой, словно ключ в замке, и стало больно. Ковалев даже понять ничего не успел, а уже не было ни иглы, ни сферы, ни потока из часов. Асфальт подпрыгнул и больно ударил в лицо. В груди болело и тянуло, словно кто-то завязывал сердце в узел и затягивал сильнее, чтобы не развязалось. Словно наматывало оно на себя все сосуды и сжималось. Вежливый молодой человек подошел и нагнулся:

– Останови часы и забудь, старый дурак. Потому что в следующий раз я предупреждать не буду.

Темнота облепила лицо, и все исчезло. Потом, когда его нашли, подлечили и выписали домой, он еще долго вспоминал эту картинку. Повторял слова, силился вспомнить детали. Уже когда слегка оправился, вспомнил свое ощущение внутри этой сферы. Словно под водой, когда движения замедленны, и, чтобы защититься от нападения часами, нужно хотя бы короткое движение, а сделать его он не успел. Что еще там произошло? Что за сфера? Что за спица? Но память молчала. Только раскаленная добела игла в груди…

– Вечер добрый, Александр Федорович.

Звук вернулся вместе с голосом этого типа, а со звуком и страх, плеснувший адреналином по жилам и взбивший пену паники.

Улыбочка у него была по-прежнему приторная и благожелательная. Но сейчас хотелось кирпичом по ней зарядить сразу, как увидел.

– Что надо? – хмуро спросил старик. – Часов у меня нет.

– Конечно нет, – спокойно и уверенно сказал вежливый. – Вы же держите слово и больше их не заводили. И забыли все, верно? Но тут с мальчиком проблема. Он и часы ваши использует, и без часов ведет себя слишком…

Он замолчал, подбирая слова, но так и не продолжил фразу. Просто смотрел. Или думал, как поступить. Прикидывал.

– Вы же скажете ему о нашей встрече? Ну и прекрасно. Передайте, что ваша жизнь в его руках.

– Сами передайте, – выдохнул Ковалев, чувствуя, что губы едва слушаются его.

– Не могу. Я бы с удовольствием, но… кто-то ему помогает. Вот пусть он теперь поможет вам. Вы так любите это ваше истинное время, а оно вас не любит. Ему вообще наплевать. Глупо и нелепо.

Человек в пальто сделал короткое движение кистью, и в груди у старика кольнуло.

– Все, – сказал человек весело, – в обратную отсчет пошел. Думаю, не увидимся больше. Передайте Михаилу, что он следующий, если не уймется.

Ковалев все силился сказать что-то, но не мог открыть рот. Не чувствовал лица, рук и даже ног. Не понимал, как он стоит, если все так плохо. Никого уже не было рядом. Холодный ветер швырнул в глаза невесомым, неощутимым снегом, и свет выключился.