Утро медленно шло по городу. Быстрее него бежали машины, люди выбирались из теплых квартир и торопились на работу. Раньше, когда случалось встать очень рано, на поезд или на автобус в лагерь или на рыбалку с дедом, Мишке всегда казалось, что мир должен просыпаться вместе с ним, потому что раньше – зачем? И он выходил в пустой двор, вдыхал прохладный воздух и думал: «Ну давай, мир, теперь можно, запускайся». Затем выворачивал со двора на улицу: здесь машины словно и не стояли ночью – они неслись, торопились, и в их невыспанных фарах усталость и прищур. В кофейне огоньки уже горят, и в затемненных стеклах силуэты, и шаркает дворник метелкой своей пластмассовой где-то то на краю слышимости. И город не спит, дышит, шевелится, как дракон, вечно страдающий бессонницей. И пахнет так по-утреннему, словно кто-то натер эти улицы, и стекла, и воздух до блеска полиролью, а потом сполоснул холодной водой, но не смыл запах полностью.

Все это существовало и пять, и десять минут назад, и полчаса, когда он только вылезал из теплого кокона одеяла и шлепал на кухню, чтобы поставить чайник. Мир не останавливался, и это было странно и глупо, потому что кому он был нужен такой, все время крутящийся? «Никому, – думал Мишка, закрывая глаза, – нет тебя».

Но мир был. Накатывал волнами, трогал, толкал, заставлял идти туда, куда не хочется. От этого все время было ощущение, что ты живешь то по часовой стрелке, то против. И дело даже не в давлении, когда последние классы, это проклятое ЕГЭ, нервные учителя, родители и бесконечные, бесконечные напоминания: ты что-то должен. Должен сделать, должен выбрать, должен стать. Должен, должен без конца. Нет, это доставало, но все равно жизнь была несложной и понятной – по крайней мере, на этом этапе. И если бы не свалились неделю назад все эти события на голову, она была бы по-прежнему довольно простой. Все сложности, переплетения твоей судьбы с судьбами других людей, учебами, работами… да много еще чего было в той огромной как Эверест куче, которая маячила впереди, надев шапку тумана и цепляя вершиной облака. Туда еще предстояло забраться, пройти по тропам, поесть незнакомое, потрогать непривычное. Но не сегодня, нет.

Он пригрелся в углу маленькой кофейни, «подвешенный» капучино грел изнутри, вместе с сонными рассеянными мыслями о том, как быть дальше. Часовщика, который внезапно оказался за столиком напротив, он сначала не заметил и вздрогнул от неожиданности. Поджал ноги под столом и напрягся.

– Хорошо бегаешь, – прошелестел старик, щуря глаза за маленькими темными очками кота Базилио из старого фильма про Буратино. – Времени у нас не много совсем, разговор коротким будет.

Мишка кивнул.

– Ты у них на виду сейчас, они могут следить, слушать, корректировать все вокруг тебя. Заряди часы. Как хочешь, где хочешь, любой ценой. Лучше там, где их заряжали до этого. Сразу слетит этот морок, – он коротко мотнул подбородком, но было понятно, что речь о внешности, – и часы тебя закроют как зонтом, и проследить твои связи и последовательности они не смогут.

Мишка снова кивнул, поймав короткую паузу в словах часовщика.

– Я часов тебе не дам, они все при деле и настроены как нужно. Твои мощные, можно обороняться, нападать, можно даже сдвигать доминошки.

Он спохватился, что сказал непонятно, скривился, морщины лучиками стянули лицо к седому виску с левой стороны.

– Истинное время – поток. Цифровое – блоки. Нули и единицы. Их можно двигать кусками в локальном объеме, замедлять, ускорять. Ты не умеешь, но это не сложно.

– Как вы час назад?

– Да. Это не очень важно. Слушай дальше. Боевой режим на кольце включаешь простым нажатием, вот так, смотри…

Он опустил на стол левую руку с часами. На крайних к запястью, похожих на Мишкины, только бело-золотых, нажал двумя пальцами на кольцо и резко повернул его по часовой стрелке. Звук был… ни с чем не сравним. Будто завелся и запульсировал крошечный генератор, и зуммер[23] поднялся до комариного писка. Воздух над часами задрожал. Секундная стрелка дотикала до двенадцати и встала. Густой воздух над стеклом циферблата засветился зеленым.

– Высота луча до метра, можно расфокусировать в щит или сфокусировать в клинок. Органику не возьмет, но все, что надвинуто поверх, рассекает как масло, я про цифровое наслоение и стражей из их плоскости. Любят они прикрывать иллюзиями реальность.

– А если кольцо против часовой повернуть?

Часовщик вздрогнул.

– Парень, ты меня пугаешь.

Нажатием на коронку он выключил часы, зеленый свет нехотя ушел в циферблат и потускнел, остался светящимися точками возле цифр. Зуммер исполнил красивое замедление звука, переливчато тренькнул и тоже выключился.

– Здесь и сейчас я включать часы в этот режим не буду и тебе не советую. «Звездные войны», говоришь? Повстанцы? Если световой меч тебе в руки сейчас дать, ты сам себе ноги случайно не разрежешь, а?

И засмеялся, закхекал, будто закашлялся. Магистр Йода был из него так себе, скорее безумный часовщик из Алисы. Не хватало цилиндра, шестеренок, торчащих из ушей, и громкого тиканья.

Часовщик опустил рукава.

– Сейчас мои часы тебя закрывают. Смотри сюда, – и старик ткнул тонким сухим пальцем в окно. В отражении Мишка, с зашедшимся сердцем, увидел себя, такого, как привык видеть всегда, взъерошенного и очень-очень родного.

Задышал радостно, даже в глазах защипало.

– Хитрая штука, – сказал старик, тоже его разглядывая, – не делали они так раньше. С людьми не делали. Что-то затеяли, значит…

– А как вы меня-то нашли? Я думал, прикончили вас тогда в парке. Месилово такое было! – с уважением сказал Мишка.

– Тебя найти было просто. Они столько энергии стянули, чтобы все связи отследить и создать вокруг тебя поле, что я шел даже не по хлебным крошкам, а почти по горящим следам. Ты им о-о-о-очень интересен, парень. Поэтому мой тебе совет: заряди часы и потом найди меня. Не по телефону. Когда часы ловят поток, можно их настроить на другие часы. Почти как рация, принцип иной, но разберешься. 18:19 моя частота. Подведешь стрелки к этому времени, отпустишь, секундная сама зацепит нужную ниточку, и найдемся. А защелкнешь коронку – и время само установится. Все понял? Ну, бывай. Что мог, я сделал, дальше сам.

В волшебных фильмах герои исчезали, когда заканчивали миссию, ну и смотрелось это красиво, и здорово было осознавать, что это сказка, и волшебник вжух – и растворился в воздухе. Часовщик исчез красиво, вполне по-сказочному. Рассыпался на пиксели, которые куда-то под стол полетели и там пропали. Мишка тут же заподозрил, что часовщика вообще здесь не было и разговаривал он с голографической проекцией. Иначе как объяснить, что дверь в кофейню не открывалась, никто не подходил и даже бариста ни разу не оглянулся на них. А уж видок у часовщика был колоритный, что ни говори.

– Чудны дела твои, – произнес Мишка вслух, цитируя неизвестно откуда, скорее всего бабушкина была присказка. Однако надо было выбираться и забирать часы.

Он допил остывшие остатки капучино, провел, собирая пенку, по краю чашки пальцем, облизнул его и посмотрел по сторонам. Из отражения в окне опять смотрел на него ушастый курносый балбес с дурацким выражением лица.

Красную площадь Мишка не то чтобы не любил. Виделся в ней нарочитый пафос, неугомонный, горделиво задранный нос, пополам с лубочно-туристическими нотками и чувством важности всего места – не Кремля даже, а вообще. А еще было ощущение, что другие москвичи ее тоже не особенно любят. И не по какой-то причине, а просто – для них она была обычным местом. Ну, центром, сердцем, бла-бла-бла, как написано сейчас в учебниках, это все понятно. Но кто, в самом деле, чувствует сердце своей страны? Откуда вообще этот образ вытащили? Неужели нормальный человек способен ощущать какое-то место в своем городе как часть себя? Но вот он узнал, что истинное время выходит открытым источником именно на Красной площади, и ощущение внутри поменялось. Потому что одно дело, когда люди себе символ выбрали и придумали, какой он, и совсем другое – когда время само… Только здесь еще круче, потому что время каком-то смысле – первооснова. И так совпало, что именно здесь… Впрочем, все это Мишка понимал очень примерно. Важность столицы, символика, основа. Может, поэтому Кремль здесь и выстроили? Тут еще поди разберись, что было сначала… Хотя, раз построили, значит, знали?

Он был здесь несколько раз на праздники и один раз на параде, который почти не помнил. Да и ходить по брусчатке, честно говоря, тоже было не вот прям как удобно. В этот раз он докатился на автобусе зайцем, уже не смущаясь, и долго шел по улицам, прислушиваясь к себе. Источник волновал его. Когда не знаешь о чем-то, то и повода для беспокойства нет, а как теперь ходить по Красной площади, зная, что истинное время совсем рядом?

Он тер щеки и оглядывался. Новогодние украшения, елки, световые фигуры – все это уже смотрелось немного зловещим. Словно кто-то нарочно маскировал реальность пасторальными праздничными огоньками и шариками. И от этого она не становилась добрее, а наоборот, ощущалась еще тревожнее и страшнее.

Уворачиваясь от гуляющих, он пересек праздничный городок и вышел к Охотному ряду. Красная площадь была близко. Он уже видел ее в проем Воскресенских ворот, представлял, как пройдет по ней, медленно, нога за ногу. Была еще куча вопросов, к которым он не знал, как и подступиться. С какого момента можно доставать часы? И надо ли их доставать? Вот зараза, не уточнил, как именно заряжаются часы. Что делать надо? Постоять немного да слинять? Или слоняться там, пока не прогонят? Можно, конечно, просто прогуляться как можно ближе к кремлевской стене и смотреть украдкой на часы, идет ли зарядка. Все это время он шел, уткнувшись взглядом под ноги. А когда подошел близко и поднял голову, увидел, что не сможет пройти. Ворота были перекрыты турникетами и секциями передвижного металлического забора, а за ними, вдали, и здесь впереди прогуливались полицейские. На Красной площади что-то сооружали, видимо, к Новому году: блестели разложенные металлические конструкции, под белым пластиком огромных баннеров громоздились коробки, ящики и округлые формы декораций. Он подошел еще ближе и спросил у полицейского:

– Совсем закрыто?

Тот кивнул.

– А надолго?

Полицейский пожал плечами и, нахохлившись в своем бушлате, пошел дальше неспешным шагом вдоль заграждений. Соваться с другой стороны, из-за собора, тоже смысла не имело: если доступ перекрывали, то, как правило, со всех сторон. Может, по Никольской от ГУМа попробовать? Он попробовал. Протолкался через елочные базары и огни на площади Революции, хотел срезать через сквозные подъезды, но не вышло. Пришлось обходить через Театральный проезд, а это оказалось не быстро, и в итоге он снова вышел к загородкам в три ряда, рамкам металлодетекторов и молчаливым фигурам в черной форме. Их было видно издалека, не понадобилось даже подходить и спрашивать.

«Знатно обложили», – подумал он, поворачивая назад. Можно было попробовать зайти со стороны храма Василия Блаженного, ну чтобы не думалось, что он не испробовал все способы попасть куда надо. Вот пакость, с чего он вообще взял, что это будет так легко?

«Если источник и правда где-то на Красной, то он должен быть недоступен толпам праздно шатающихся граждан, разве это не логично? Я бы на месте цифровых быстро прикрыл все доступы к нему, причем с гарантией, – Мишка тоскливо покосился на темные фигуры у загороженного прохода и повернул назад. – Наивно и глупо это было, – сказал он себе еще раз. – Ты тормоз, что ли?»

Навстречу ему попались два Деда Мороза и полная Снегурочка. Шубка на ней разве что не трескалась, так туго была надета. Деды Морозы гоготали и называли снегурочку Танечкой. Та вяло огрызалась.

«Ну, Красную минусуем, – думал Щербинин, запрыгивая в автобус на Лубянской площади и прикладывая ладонь к валидатору, чтобы водитель подумал, что у него проездной. – Сокольники тоже, там вообще ничего не понятно. Слишком территория большая, надо точно знать, куда идти. Да и охраняют источник, наверное, ничуть не хуже. И где я должен заряжать часы, по-вашему?» Вопрос этот он мысленно отправил Часовщику и никакого ответа не получил. Внутри тлели тревога и тоскливое чувство разочарования.

Где заряжал часы дед? Если бы он их зарядил сам, рассказал бы, а не просил узнать у Часовщика. Значит, они были заряжены и долго продержались. Мишка пялился в окно на новогоднюю Москву, тоскливо скользил взглядом по витринам, огням, елкам и чувствовал, что все это словно ненастоящее. Наверное, так и должен чувствовать себя какой-нибудь условный Джеймс Бонд, знающий, что на самом деле этот мир совсем не таков, каким он выглядит сейчас в окне автобуса. А если ты этот мир спасал несколько раз, все эти люди, дела, суета и огни вообще кажутся мишурой. Ты разгибаешься, встаешь, а муравейник так и остается там, внизу. И муравьи бегают. И ты идешь к обочине дороги, залезаешь в дедову «Хонду», Саша что-то шутит про то, не укусил ли тебя кто-то за седалище. Трогается. Лес за окнами плывет назад, и где-то там, в этом лесу, плывет назад твой муравейник. И чем дальше уезжает машина, тем смешнее представлять себе, что где-то там, уже далеко позади, среди деревьев, в темнеющем лесу, в муравейнике все еще бегает кто-то, носится, что-то собирает, куда-то несет, бежит по переходам, семеня шестью ногами, и думает, что он в центре мира и про этот мир все знает.

Дед получил часы на кафедре, но говорит, что не носил их. В это верилось. Дедуль был человеком практичным, а винтажный «Луч» – это для него все равно понты. Где лежали часы до увольнения и отъезда в Истру? Нет, сейчас это уже не вспомнить, да и было тогда ему лет пять, – что там дед говорил, разве упомнишь. Потом несколько лет он пропадал в Истре, потом пожар, и он вернулся в Москву. Здесь, в Москве, он и обнаружил странные свойства часов. Но ведь по Красной площади дед не гулял, в Сокольники тоже не особо ездил, и ничего про часы до какого-то момента не знал. Остается только эта проклятая Истра; где-то там лет за шесть-семь часы набрали заряд, который действовал… Сколько? Почти два года. Это очень много, если вдуматься.

У Мишки даже ладони зачесались от предчувствия того, как он близок к отгадке. Старый родительский дом в Истре? Ну нет, это ерунда. Откуда в Истре поток времени? Кому он там нужен? А почему нет, с другой стороны? Время не выбирает, где выходить на поверхность. Или люди этой логики пока не понимают.

Народу в автобус набилось прилично, и Мишка слез с теплого сиденья, чтобы пробраться к выходу. Нет. Не хватало информации, чтобы уложить в голове Истру и время в одну ячейку. А где еще искать? Может, у них дома? Ну нет, они бы тогда не сели и держали заряд еще до-о-о-олго. Источник был явно где-то за пределами Москвы. Где там, говорил Часовщик, в области есть еще один источник? Может, это он?

Ему вспомнился летний послеполуденный поселок, колокола над крышами. Слишком крошечной была Истра по любым меркам, и уж никак не тянула на место для источника времени.