Ехали долго. Машину трясло, и улицы мелькали за окнами уже совсем незнакомые. Мишку уже начало немного подташнивать, видимо, от голода. Эйфория от драки прошла, стало муторно, и настроение испортилось. Провести ночь в отделе полиции совсем не улыбалось. Даже наоборот – это грозило непонятными последствиями. Как человек, ни разу в полицию не попадавший и всегда общавшийся с органами в присутствии родителей, чувствовал он себя не очень. Понимал, что там не чай с конфетами его ждет. В голове плавали картинки из кино, наручники, клетки. Его чуть не вывернуло прямо в машине, но тошнить было нечем. Мишка сглотнул горькую слюну, и вместе с ней тошнотный ком опять свалился в желудок. «Ну что там могут сделать? – попробовал успокоить он себя. – Ну будут устанавливать личность, пробивать по каким-то базам, искать имя, фамилию, отпечатки пальцев снимут. Что я могу им дать? Ничего да еще маленько, как говорила баба Маша». Он покосился на парня, сопевшего рядом и без конца трогающего свой свернутый набок нос.

– Не мацай, хуже сделаешь, – сказал он негромко.

– Да иди ты… – прошипел пацан.

– Заткнулись, – потребовал рябой, наклоняясь, чтобы видеть обоих. – Болтать время не пришло еще.

Ну да, плохой полицейский. Такой нянчиться не будет – живо в чувство приведет. Тут его осенило. Ну конечно! Его же только что топтали в туалете: сотрясение мозга, тошнота, потеря памяти.

– Можно попить? – сказал он в пространство между сиденьями. – Тошнит меня, не хочу машину испачкать.

Тот, что сидел впереди, бросил не глядя пластиковую бутылку с минералкой, наполовину пустую, но все же. Мишка выхлебал все единым махом и прислушался к урчанию в животе.

Возле отдела полиции их выгрузили, завели внутрь, и рябой долго говорил с дежурным. Мишка не слышал, о чем. Он смотрел на парнишку, которого привели вместе с ним, и жалел его. Вот странно, думал Мишка, он меня полчаса назад пинал, возможно даже ногами, а сейчас со своим свернутым клювом он будто жертва, а не уродец, решивший вместе со всеми поглумиться над чужаком.

И пока откуда-то из далекой «Бригантины» к ним ехал инспектор по делам несовершеннолетних, Миша стоял в коридоре отдела полиции, и сквозь него текло время. Время было истинным, правильным, он каждой молекулой своего тела ощущал этот ток времени. Биение огромного сердца через стены и перекрытия. Он не знал, да и не мог ниоткуда знать, какие огромные силы привел в движение, забрав у деда из шкафа тайком его часы, и как изменился сам, когда его самого переделали своим цифровым наслоением. Но сейчас именно здесь, избитый, голодный и злой, вдыхая не самый приятный запах и прислонясь к крашеной стене отдела полиции, он чувствовал путь под ногами, как канатоходец ощущает свой трос и может идти даже с закрытыми глазами. Так ясно он чувствовал всю правильность сделанного, ощущал все свои поступки, выборы и решения, как части нитей, которые вели его.

По еще одной версии до голодного обморока было недалеко, отсюда и дикие мысли, но это было слишком мелко. Чувствовать себя главным героем фильма в декорациях было намного ценнее. И потом, он боец, которого враги оставили без связи и без оружия, мало этого?

А потом он увидел свою фотографию на доске объявлений в рамке «Пропал» и растерялся. Фотка была хорошая, папина, и так странно было видеть себя вот так, со стороны. И жалко даже, и не сказать никому. И сразу рухнули на него притупленные голодом и недосыпом мысли о родителях, о деде, который отправил его на встречу с часовщиком. Как после болезни просыпаешься и понимаешь, что мир как-то жил, пока ты валялся в температурном бреду, люди ходили на работу, общались, и вообще ничего не прервалось с твоим уходом из эфира. И стыдно, что ты не помнил об этом, не вспоминал даже, только жалел себя, думал о еде, искал, где бы поспать, и мучился, и снова жалел себя. А сейчас так сильно подкатило к горлу, когда он представил маму, хмурого отца, почему-то лежащего на дедовой кушетке. Мишка сглотнул, вытер мокрые глаза и закашлялся. Хлопнула дверь, провожатые отклеились от стены и повели их внутрь отдела, через решетку, потом вбок, налево, и по коридору до ближайшего кабинета. Шлейфом еще не отпускала, тянулась жалостливая мысль о маме, но уже неловко было об этом думать.

Дальше он помнил не очень хорошо. Инспектором ПДН[22] оказалась серьезная дама в кителе, похожая на классуху. Их завели в кабинет, обкатали пальцы, совсем как в кино, сфотографировали и начали расспрашивать. Протокол составляли долго, пэпээсники путано объясняли цель задержания, мальчишка со сломанным носом спорил с ними, время от времени вскакивал и начинал голосить, как психованный.

Только Михаил в этом балагане не участвовал. Он просил пить и без конца говорил про тошноту. Фамилию имя и адрес назвать не смог, замотал головой и сказал:

– Не помню, голова болит. Упал, ударили чем-то, не помню. Тошнит. Дайте воды.

Это знатно разозлило инспекторшу.

– Фамилию свою не помнишь? – спросила она с издевкой. – И даже имя не помнишь? Думаешь, мы не вычислим тебя и ничего не узнаем? Милый, это дело пары дней, даже если пальчиков твоих в базе нет.

Мишка посмотрел на нее грустно.

– Я правда не помню. Я не ел два дня, пришел в торговый центр греться и что-то поесть. Меня избили, я так и не понял за что.

– Кого избили-то? – взвился сбоку пацанчик с носом. – Ты, гад, сам нас избил, мне нос сломал.

Он жалобно потрогал свой свернутый шнобель и вдруг сказал инспекторше уже спокойно и деловито:

– А еще он стихи шпарил. Прикидывается. Все он помнит.

К горлу подкатила тошнота, и Мишка не стал в этот раз сопротивляться. Его вывернуло прямо под ноги инспекторши водой, которую он пил по дороге. Та вскочила, заорал пацан сбоку. Вовремя. В кабинет уже входили сотрудники вызванной скорой помощи, и дальше это все уже напоминало какой-то цирк.

В больницу его не забрали. Сухощавый седоватый врач хмурился, когда осматривал его. Потом, улучив момент, когда инспекторша писала что-то, а пэпээсники держали парнишку, которому вправляли нос, тихо спросил, показав глазами на полицейских:

– Это они тебя?

– Нет, – пробурчал Мишка, – это вон его дружки.

Они оглянулись на парня, который взвыл последний раз, а потом начал, хныкая, трогать нос. Фельдшер хлопнул его по рукам.

– Нет у тебя сотряса, – сказал врач тихо и тут же громко добавил: – Ну что, забирайте вашего пациента. Жить будет. Голову берегите, шишка там здоровая, двинул ему кто-то хорошо. В остальном ничего.

– Этот тоже в норме, – фельдшер уже собирал ящик с медикаментами. – Синяки, ссадины обработали, я заполнил в протоколе.

– Нос не трогай, – рявкнул он на пацана. Тот опасливо спрятал руки за спину.

– У нас вот этот не помнит, как его зовут, – ядовито сказала инспекторша, поглядывая то на Мишку, то на доктора. – Вообще все забыл. Симулирует?

– Может, и забыл. – Доктор не глядел на нее, надевая синюю куртку у двери. – Головой его хорошо стукнули.

В камере пахло жутко, и было холодно, как в погребе. Впрочем, не камера это была, а комната временного задержания. Клетка с одной решетчатой стенкой, точно напротив стола дежурного. Видимо, это и был обезьянник, судя по тому, что он в точности походил на клетки в зоопарке. Мишка лежал на жесткой лавке, стараясь не дышать носом, только ртом, и никак не мог даже задремать. Поежился, подложив руку под голову, выдохнул облачко пара. Хорошо, конечно, в отделении топят, ничего не скажешь. Еще одно место, куда не стоит попадать, если хочешь переночевать в тепле.

Он зажмурился до пятен в глазах и вдохнул запах камеры. В общем-то, еще один страх оказался не страхом. В полиции, можно сказать, все было терпимо. Воняло здесь ужасно, это да. Первый удар по обонянию он получил сразу, как переступил порог. И, как ни старался, не смог привыкнуть ни через час, ни через три. Жуткий, липкий, сладковатый и выворачивающий запах. Он словно приклеился к ноздрям и на каждом вдохе вызывал слабую тошноту.

Так пахли бездомные, когда Мишка проходил близко от них. Возле входа в метро не получалось не приближаться, и волна тошнотворного запаха на секунду накрывала с головой. Иногда в той же подземке так пахли совершенно нормальные, опрятно одетые люди, и вот тут было непонятно. Но в отделении так пахло все, словно этот дух въелся в стены и пол, забрался под краску и основал там целые поселения, чтобы поколения и поколения запахов жили здесь долго и счастливо.

Сквозь неплотно сомкнутые ресницы Мишка видел стол дежурного у стены напротив, свет настольной лампы, тень на стене. Дежурный уставился в мобильник. «Это я, мне не снится, – думал Мишка отрешенно. – Я лежу на нарах в полиции и чувствую, как болят ребра, и рука распухла, и лицо у меня чужое, и я знаю о мире то, что изменило меня. И мир никогда не будет прежним. Все вокруг будут жить как раньше, а я нет. Что-то знакомое… а, блин, «Люди в черном», точно. Я побывал в брюхе космического таракана, такое разве забудешь? И самое смешное, что мир при этом ровно такой же, как и был. И я не в космическом шаттле, не бегаю по улицам с генератором антиматерии в руке, отбивая землю у захватчиков-инопланетян. Скука, черт возьми. Только узнал про дивный новый мир, как меня тут же выкинули из него. Холодно-то как, что же вы, специально одно помещение не топите? Или сами сидите и мерзнете там в кабинетах? Но это ничего, надо просто выбраться. Заберу часы и поеду искать источник. Без интернета плохо: теперь как слепой хожу, тыкаюсь, что делать, не знаю».

Он засыпал и снова выныривал из полудремы, чувствуя странное покалывание в руке. Свет расплывался и превращался в причудливые зайчики на стенах, как будто от дискотечного зеркального шара.

– Видишь теперь? – голос был знакомый.

– Слов нет, – этот голос был пониже, и такой правильный, четко проговаривающий, словно автопереводчик.

– Вот и у меня не было, когда локеры принесли профиль. Все прячутся – только этот ходит как главный. А у самого генератор четвертой степени. Откуда?

– Ты же сканировал все связи в прошлый раз: не Буратино, спектр синий.

– Так он и сейчас синий. Как он на себя всю сетку стягивает?

– Не понимаю. Я обезличил его, а он будто, наоборот, сильнее стал.

Мишка слышал голоса, а прищурившись, даже различал силуэты.

– Я вас не звал, – пробурчал он. – Валите отсюда.

– Не понял, он нас слышит, что ли? – удивленно спросил тот, который с низким голосом.

– Слышу, – прошептал Мишка. – Конец вам скоро придет, наши уже близко.

– О чем он говорит?

– Перестань, ребенок бредит… – знакомый голос зазвучал тише. – Поднимай четвертую и восьмую оси, будем проверять заново. Нет, не выборочно, всю сетку по нему выводи. Кто-то его кроет, или я не понимаю, откуда столько возмущений. Он мне всю работу в секторе запорет.

– Я не Буратино, – прошептал Мишка в пустоту, но не услышал себя. Стены казались стеклянными и потолок тоже. За ними уходили в стороны и вверх коридоры, и по коридорам ходили люди. Было так залипательно разглядывать всю эту светящуюся и полупрозрачную геометрию пространства, что Мишка не заметил, как провалился в сон.

«Вставай».

Голос внутри головы прозвучал так громко, что разом смел сон и ватный туман, который его обычно сопровождает. Словно водой холодной окатил. Мишка сразу сел на лавке. Заныла потревоженная рука, и бока отозвались болью, напоминая, что вчера было непросто и лучше так не делать больше.

В камере было по-прежнему холодно и воняло жутко, только решетка-дверь была приоткрыта. Дежурный за столом напротив остекленело таращился в телефон. Звуки вязли в глухоте, обступающей со всех сторон, и пропадали без остатка. Не слышно было ни шуршания одежды, ни даже шагов, когда Мишка встал и подошел выглянуть наружу.

– Не спи, – голос в голове напомнил Морфеуса и сцену из фильма, когда он вел Нео через офис, спасая от агентов. – Быстро на выход, три минуты у тебя, больше я сдвинуть не могу.

– Я не понял, – промямлил Мишка, оглядываясь.

– Быстро на выход, я говорю. Обещал найти и нашел. Было непросто. Предметов не касайся, даже дверей. Бегом!

Мишка одним прыжком выскочил из камеры в коридорчик, мазнул взглядом по сторонам. Все замерло и не двигалось, даже изображение на мониторе в уголке. Он двинулся в проход, за угол, там была еще одна дверь. Когда шел быстрее, было странное ощущение, словно паутина липнет к лицу, и он несколько раз провел рукой, пытаясь снять ее.

– Стой.

Стальная дверь с глазком в кулак и массивным запором двинулась, открываясь. Ползла медленно, словно через силу отжималась от бронированной рамы косяка.

– Мне хватит.

Он проскользнул в щель и оказался на развилке. Вправо и влево уходили короткие коридорчики.

– Налево, – подсказал голос в голове, – открываю. Тридцать две секунды.

За левой дверью был еще коридор, и его Мишка узнал. Вот кабинет, где его допрашивали, вот полицейский у решетки, и за ней холл и входная дверь. Полицейский уставился в стену перед собой и не двигался, словно замороженный.

– Время остановили? – догадался Мишка, наблюдая, как замок на решетке втягивает в себя стальной язык и дверь медленно открывается.

– Нельзя его остановить, физику, что ли, не учил? Замедление и сдвижка. В картах колоду подснимал когда-нибудь? Вот и здесь так же. Пошел, пошел… Сорок секунд.

Дверь на улицу отодвигалась особенно медленно. Мишка, подпрыгивая от нетерпения, быстро протиснулся в щель и пулей слетел по ступенькам крыльца. Звуки перестали вязнуть в тишине и ударили по ушам рокотом, гулом и шелестом неспящего города. Наверное, так утопающий выныривает из глубины на поверхность, оглушенный неожиданно громким миром. Михаил выскочил из зоны замедленного времени и припустил еще быстрее вдоль по улице, не глядя под ноги, не понимая даже, куда бежит.