В машине неприятно пахло, но было тепло. Полицейский тоже был неприятный. Тот, что сидел на сиденье слева и смотрел сейчас в окно. Его рябое лицо и хмурое выражение напоминали то ли комикс, то ли сериал, где второстепенных героев любят изображать именно такими. Может, поэтому фильмы про полицейских Мишка не любил. В них даже главные герои были словно бы серые и вторичные, даже если полицейский правильный, взяток не берет и служит закону. Или снимали их так специально? Полицейский, пять минут назад отвесивший Мишке подзатыльник и запихнувший его в уазик, был как из такого фильма. Серый и неприятный. Впрочем, на подзатыльник Мишка внимания почти не обратил. Все и так болело: руки, локти, плечо, разбитые губы, горящее огнем левое ухо, похожее сейчас, наверное, на большой вареник. Болели ребра слева и бок, на который он упал. Тут он устал перечислять и мысленно согласился, что проще было бы определить, что у него не болело. Когда Мишку запихнули в уазик, заболела еще и нога. Не сильно так, напоминая, что отступы после выпадов надо тренировать, чтобы потом – вот как сейчас – не хромать по глупости. Он сел и уставился в окно, придерживая левой рукой правую, разбитую до крови и уже опухающую. Следом запихнули еще одного парнишку.
Машину потряхивало, ехали скорее всего в отдел полиции, и внутри у Мишки холодной змейкой скручивалось ожидание чего-то мерзкого. Все-таки получилось глупо и плохо, хотя сначала вроде было хорошо.
Голодный с утра, он долго слонялся возле магазинов, пока не замерз и не укрылся в торговом центре. Здесь было чисто, тепло, но гоняла охрана. На фудкорте было особенно невыносимо, потому что пахло едой. Он сидел рядом с такими же, как он, нагловатыми пацанами, которые трепались, залипали в телефонах и пили одну на всех двухлитровую колу. В животе урчало требовательно и громко. На Мишку внимания никто не обращал, и ему удалось подслушать много интересного. Как в фастфудных нахаляву пить колу, как разжиться парой бургеров во «Вкусно и точке», если большая очередь, где взять купоны на кусок пиццы два раза в неделю, как выносить полторашку газировки из большого магазина и не попасть под камеры. При том, что парни, сидевшие рядом, были и с деньгами, и с недешевыми телефонами, хвастались они преимущественно тем, что удалось добыть бесплатно. «Как скучно я живу, – думал Мишка. – Брюхо пустое – паника. Переночевал на улице – шок, кризис, конец света! Как так можно? До позавчерашнего дня самым страшным, что я испытывал, была драка в школе год назад. Мне через два месяца бахнет шестнадцать, я взрослый, но всего боящийся пацан. Сколько можно? А еще путешествовать по миру хотел!»
Ему было немного стыдно за то, каким нелепым ребенком он выглядел рядом с ними, уверенными в себе, знающими о жизни гораздо больше, чем он из своих книжек и интернета. Конечно, он понимал, что быть таким совсем не хочет. Они говорили о вещах, которые ему казались глупыми, ничтожными, пошлыми и мерзкими. Но это была их жизнь, их интересы, знания и, конечно, сила. И вот на этом поле он проигрывал им вчистую. В равных условиях они были сильнее, жизнеспособнее его. И будь ты хоть чемпионом мира по фехтованию, высоколобым айтишником или продвинутым геймером, когда негде ночевать, нечего жрать и ты никому не нужен – сложно не упасть духом и не начать завидовать совсем уж дурацким вещам.
– Эй, бедолага, что уши греешь? – услышал он сквозь собственные голодные мысли, а когда оглянулся, то уже был не один. Они стояли вокруг, насмешливо глядя на него, и взгляды были не самыми добрыми.
– Жрать хочется, – сказал он мрачно, – а денег нет.
– Бе-е-е-едный, – протянул один, – из дома сбежал, что ли?
– Почти, – Мишка чувствовал, что разговор вот-вот свернет на скользкую тему самоутверждения и желания попинать ближнего своего – того, кто окажется ближе всех. – Торопился очень, кредитки не взял, чековую книжку тоже. Принц Эдвард, мой кузен, считает, что мир – это выгребная яма и надо периодически знакомиться с ее обитателями…
Они медленно врубались, конечно, эти дети улицы, прочитавшие за всю жизнь полторы книжки. «Или пан, или пропал, – думал Мишка, почти цитируя Ильфа и Петрова. – Выбираю пана, хотя он и явный поляк. Либо мне сейчас накостыляют, либо заработаю славу шандарахнутого на всю голову».
– Теперь я здесь, ведь вымышленный страх всегда сильней, чем подлинный, пугает, – заговорил он, поднимаясь. Видно было, что они озадачены и надо их добивать. – Мы дни за днями шепчем: «Завтра, завтра». Так тихими шагами жизнь ползет к последней недописанной странице. Потом окажется, что все «вчера» нам сзади освещали путь к могиле…
Все-таки это было зря. Дальше он не помнил, да и вообще странно, что вылез в памяти этот кусок из «Макбета», который ему совсем не понравился. Отец сказал, что до Шекспира надо дорасти, вот он и взялся, из протеста, но не с той стороны. За три дня проглотил «Ромео и Джульетту», «Гамлета», которого понял смутно, а на «Макбете» срезался окончательно. И ведь странно, но вот эту цитату он выписал, что-то в ней было этакое, как жук в спичечном коробке. В детстве такое пугало. Шевелится, шуршит, жесткий и будто укусит прямо через картон, и вот-вот вылезет… Именно таким был этот отрывок про страшное откладывание на потом, которого и не будет, потому что жизнь кончится. Про жизнь представить было сложно, все же она виделась чем-то очень большим, а вот жук мерзко шевелил лапками в бумаге совершенно отчетливо. Ну и потом, слог у Шекспира был певучий, складный, похожий на движение клинка, когда защита выстраивается сама и ты просто наблюдаешь за своей рукой и поражаешься, как здорово и лихо, и будто само получается. И строки из пьесы запомнились сами. Все эти мысли промелькнули в голове буквально молнией, перед тем как один из пацанов ударил ему под дых.
Дыхание выскочило, и, как ни пытался Мишка его втянуть обратно, как ни распахивал рот, не мог вдохнуть – мешал этот жуткий, болючий узел в животе. Его уже тащили в туалет торгового центра, где наверняка нет камер. Тащили потому, что ноги не хотели идти туда, где наверняка будет больно. Чуть-чуть вдохнул он только в коридоре, сильного страха не было. Ну, значит, попинают, надо голову прикрыть.
Когда втолкнули в туалет, он поскользнулся, растянулся на полу и тут же вскочил. Нет, было страшно. Он столько раз с ужасом видел в сериалах, как на героя нападают в туалете, где все твердое, пол, стены, раковины и унитазы, и где раз ударься – мало не покажется.
А они ничего не говорили, подступали к нему – один, второй, третий, а в раскрытую дверь заскакивали еще и еще, и отходить было некуда, только туда, дальше, в угол. Тот, что ударил в живот, кучерявый такой, белобрысый, с прищуром и брезгливо оттопыренной нижней губой, шел впереди.
«Ну не убьют же…» – растерянно подумал Мишка, отступая еще дальше, за последнюю кабинку. Уперся спиной в кафель стены и еще во что-то. Завел руку за спину и нащупал швабру. Пальцы стиснули тонкую металлическую трубку, и кровь сразу отхлынула от лица.
Они не торопясь зажимали его, наглые, улыбающиеся, уверенные в своей силе. С хрустом отломилось пластиковое крепление щетки с тряпкой, прижатое пяткой кроссовки к полу. Круговой батман[17], чтобы взвесить и понять динамику ручки от швабры. Смеются, отскочили.
– Кошачий царь, – выдавил из себя Мишка, глядя на белобрысого, – я взять хочу одну из девяти… твоих поганых жизней!
Пируэт, шаг назад. Они кинулись и… ку де коте а гош![18] С хрустом ручка швабры врезала прямо по левой щеке главного. Парень дернулся, запоздало пытаясь прикрыться руками, и тут же проходящий батман в солнечное сплетение. И ку де тет[19] – удар плашмя по спине, хлестко и сильно.
– А потом… я выколочу из тебя и остальные восемь!
Щелк, щелк. Атака, финт… Они сами себе мешали, уворачиваясь и валясь друг на друга в тесном пространстве туалета. Ку о бра[20] по рукам левого, прямой батман. Уххх… Мишка увлекся, считая удары и шаги, и пропустил по уху сзади, а двое напрыгнули спереди. Он поспешно ударил шваброй, выбросив ее вперед, одному по голове, другому досталось лишь вскользь. Они боялись, но понимали, что если навалятся, то он не отобьется. Финт, атака, удар, тычок. Ручка швабры была слишком легкой, поэтому приходилось вкладывать усилие, выбрасывая ее перед собой, а затем делая пируэт и переступая на скользких плитках пола. Чертовы шаги! Здесь негде развернуться!
Они что-то заорали и бросились все сразу. Ударным батманом в голову он сбил одного, но сзади уже повисли на руке, ударили в живот, в лицо, и было это почти не больно, потому что адреналин, пузырьками бурлящий в крови, заглушал боль начисто. Он ударил одного в ухо, локтем попал кому-то под ребра, и его повалили. Вокруг запульсировало что-то яркое, пол заморгал короткими сполохами, стены тоже вспыхивали и били по глазам. Он зажмурился, но даже сквозь веки видел эти световые пятна. Зажмурился сильнее. Его били ногами, и он лишь прикрывал голову. И глох, глох от ударов по спине, ребрам, и не думал уже ничего, только чтобы все это быстрее закончилось. Когда заорала сигнализация, они бросили его и рванули бегом из туалета. Мишка перевернулся на спину, тяжело дыша, и неожиданно засмеялся. Черт, как это было весело! Он так боялся драк, а это просто угар какой-то… Вспышек уже не было, серый потолок, светильники, искорки на краю взгляда. Заморгал сильнее, начал тереть глаз и испачкал лицо кровью с руки. Двух полицейских в дверях туалета он не воспринял как спасенье. Его быстро сгребли с пола и потащили на выход. «Дуэли дуэлями, а эдикты[21] никто не отменял», – думал Мишка мрачно, оглядываясь по сторонам. Пацанчики, топтавшие его в туалете, смылись быстро, никого уже не было за сдвинутыми столами фудкорта и на диванах. Разбежались тараканы, однако как весело получилось.
Его втолкнули в лифт. Мишка сглотнул привкус крови и пощупал зубы слева – вроде целые. Ребра болели от ударов, ноги – от напряжения, и руки тоже болели, сразу везде. Такое чувство, что били его не глядя и не очень сильно.
– Двадцатый, Саша, отбой в Звездном, – сказал в рацию тот полицейский, что держал Мишку за плечо. – Драка в туалете. На пульт позвони, пусть сигналку отключат. Нет, двоих поймали. Одного охрана зацепила, а второго мы. Он там чуть шваброй всех не положил, Джеки Чан чертов.
Мишка усмехнулся отражению в стекле лифта и увидел, что улыбка вышла кровавая: что-то ему все же разбили. И пока они спускались и шли к машине, он чувствовал, как внутри разжимается пружина, а мышцы расслабляются и начинают ныть. И страх неизвестности, боли, смерти – это просто фантом. Он шел рядом с полицейскими, его крепко держали за куртку, и наверняка выглядело это со стороны унизительно и мелко. Однако сам себе он казался Домиником Торетто, которого в наручниках ведут в участок, но от этого он не перестает быть неимоверно крутым, спокойным и абсолютно правым в том, что он сделал. Так он чувствовал, и, наверное, это не очень понравилось державшему его пэпээснику, который сгреб его за куртку покрепче, чтобы он не вышагивал так важно.
И пока его тащили до машины на стоянке, Мишка все думал, как забавно устроена жизнь. Носишь, носишь страхи в себе, а потом выясняется, что глупо и напрасно боялся. Нет ничего страшного в драках. Есть кураж, адреналин и ощущение полета. А все эти синяки, кровь – это ерунда такая. Да даже если бы руку сломали – все равно не страшно. Потому что гораздо страшней для этой шпаны оказался кто бы вы думали? Шекспир! Потому что не всякому под силу вынести его нерифмованный пятистопный ямб! Мишка опять засмеялся и хотел сбежать: они как раз стояли возле машины, и его рукав выпустили буквально на секунду. Убежать он, конечно, не убежал – только заработал леща, пока его запихивали в полицейский уазик. Скоро привели парнишку, которого задержала охрана, и Мишка с удовольствием полюбовался на его разбитый нос и губы и оторванный рукав на куртке. Лица его он не помнил, даже во время драки не смотрел, кого бьет и кто кидается на него. Все мелькало, и попроси его кто опознать белобрысого, он бы, наверное, не смог. Помнил только губу оттопыренную у главного и надменное выражение. Только за одно это выражение уже хотелось еще раз огреть его шваброй. Пацана посадили в середине, последним сел рябой полис. Хлопнул дверью. Водитель тронул довольно лихо, и Мишка треснулся головой о боковое стекло.