– Что? – вырывается из моих губ растерянным, дрожащим шепотом, пока сознание отказывается принимать услышанное. – Что ты сказал?
– Руслан разбился на мотоцикле, – повторяет Кирилл, и каждое его слово, словно острый нож, вонзается в мое сердце. – Так полиция сказала.
Телефон выскальзывает из моих внезапно ослабевших пальцев и с глухим стуком падает на пол. Перед глазами стоит лицо Руслана – смеющееся, живое, настоящее. Его глаза, в которых всегда плясали искорки жизни. Нет-нет-нет, это какой-то кошмарный сон! Это не может быть правдой!
Я поднимаю телефон с пола трясущимися руками, словно в замедленной съемке.
– Этого не может быть. – Голос предательски срывается, а голова мотается из стороны в сторону, будто отрицание может изменить реальность. – Я не верю… невозможно…
– Аня, мы тут все в шоке. – Голос Кирилла звучит глухо. – Авария произошла рано утром, где-то в пять часов…
– Как это произошло? – Слова вырываются из меня судорожным потоком. – Что с ним? Он… – Язык немеет, отказываясь произносить страшное слово «жив», словно сам вопрос может приблизить худший ответ. – Он в больнице? В какой больнице?
– Я не знаю подробностей, Ань, – тяжело вздыхает Кирилл. – Сказали только, что авария серьезная. Больше я ничего не знаю.
Внутри меня что-то обрывается с оглушительным треском. Комната начинает кружиться в безумном вальсе, стены сжимаются, воздух становится густым, как смола. К горлу подкатывает горькая, удушающая волна тошноты.
– Я перезвоню, – бросаю я и отключаюсь.
Телефон снова выпадает из моих онемевших пальцев. Я хватаюсь за голову, вцепляясь в волосы, словно пытаюсь физически удержать рассудок. Руслан разбился. Руслан – мой несокрушимый, непобедимый Руслан. Человек, который всегда выходил победителем из кровавых подпольных боев без правил. Руслан, который любил скорость и всегда говорил, что контролирует ситуацию. Это могло случиться с кем угодно, но только не с ним!
– Нет-нет-нет, – срывается с губ отчаянный шепот, пока я раскачиваюсь взад-вперед, обхватив себя руками. – Не может быть. Только не он. Пожалуйста, только не он…
Перед глазами мелькают картинки: его изумленный взгляд, когда он впервые увидел меня в супермаркете после пяти лет разлуки, его теплая, чуть насмешливая улыбка, когда я пришла в офис «Титана» к нему на собеседование, уверенная, что иду к Сергею Ивановичу; его сосредоточенное, но такое уверенное лицо во время подписания сделки с «Олимпом»; его темные, холодные глаза, когда он смотрел на меня вчера вечером…
Тошнота накатывает с новой силой. Я вскакиваю и бросаюсь в ванную, едва успевая склониться над унитазом. Меня выворачивает наизнанку – от ужаса, от разрывающей душу боли, от вчерашнего алкоголя, от мысли о том, что я могу потерять Руслана. Слезы жгут глаза и солеными дорожками стекают по щекам, смешиваясь с горечью во рту. Я судорожно цепляюсь за холодный белоснежный фаянс как за последнюю опору в мире, который внезапно потерял всякий смысл. Как жить в реальности, где нет Руслана? Как дышать воздухом, которым не дышит он?
Когда спазмы наконец отпускают, я бессильно сползаю на пол, прислоняясь спиной к стене. Мысли путаются в хаотичном вихре. Я должна что-то делать. Должна узнать, что с ним. Должна быть рядом…
Я заставляю себя подняться и умываюсь ледяной водой, отчаянно надеясь, что она поможет вернуть ясность моему уму. Возвращаюсь в комнату и беру телефон. Руки дрожат так сильно, что я не сразу попадаю по нужным цифрам. Гудки кажутся бесконечными.
– Регистратура первой городской больницы, слушаю вас, – наконец отвечает усталый женский голос.
– Здравствуйте. – Мой голос срывается, и я делаю глубокий вдох. – Скажите, пожалуйста, к вам не привозили сегодня утром мужчину после аварии на мотоцикле? Раевский Руслан Витальевич.
В трубке слышится шелест бумаг, стук клавиатуры.
– Подождите минутку, – говорит женщина.
Эта минута превращается в мучительную вечность. Я кусаю губы до крови и впиваюсь ногтями в ладонь, чтобы не закричать от невыносимого ожидания.
– Да, такой пациент поступил к нам сегодня в пять сорок утра, – наконец отвечает регистратор, и мое сердце замирает. – Состояние тяжелое, пока находится в реанимации.
Тяжелое. Но жив. Господи, Руслан жив!
– Спасибо, спасибо большое, – выдыхаю я, чувствуя, как по телу разливается облегчение, смешанное с новой волной страха. – Я могу к нему приехать?
– Посещения в реанимации запрещены, – отрезает женщина. – Информацию о состоянии пациента могут получить только ближайшие родственники у лечащего врача.
– Я поняла, спасибо. – Я отключаюсь и, несмотря на запрет, тут же начинаю лихорадочно собираться.
Натягиваю первые попавшиеся джинсы и футболку, засовываю ноги в кроссовки и хватаю сумку. Мысли путаются, но одна бьется четко: я должна быть там, рядом с ним. Должна увидеть его, убедиться, что с ним все в порядке и он будет жить.
Я уже хватаюсь за дверную ручку, когда раздается звонок. Распахиваю дверь и застываю в оцепенении. На пороге стоят родители Кирилла и держат в руках кастрюлю и тарелку, накрытую бумажным полотенцем.
– Доброе утро, Анечка! – улыбается Елена Викторовна, но ее улыбка тут же гаснет, когда она видит мое лицо. – А мы с Пашей завтрак приготовили… Вы же вчера сказали, что вернетесь домой. Вот мы и хотели позавтракать всей семьей, вам с Киром точно не до готовки с утра.
Я смотрю на них, осознавая, что они ничего не знают. Кирилл еще не сказал им, что мы расстались. Что я разорвала помолвку. Что свадьбы не будет.
– Ань, а ты куда-то уходишь? – обеспокоенно спрашивает Елена Викторовна, оглядывая меня с ног до головы. – Ты какая-то испуганная. А где Кирилл?
– Кирилл… он остался на базе, – выдавливаю я, понимая, что сейчас не время для объяснений. – Мне нужно срочно бежать. Я.… я все объясню позже, хорошо? Простите…
Я проскальзываю мимо них, закрываю дверь и бегу вниз по лестнице, не дожидаясь лифта. Слышу, как Елена Викторовна окликает меня, но не останавливаюсь. Сейчас для меня важен только Руслан.
На улице вызываю такси, и, пока еду, всю дорогу в голове крутятся слова регистратора: «Состояние тяжелое, находится в реанимации». Что это значит? Насколько все серьезно? Я пытаюсь вспомнить все, что знаю о авариях с участием мотоциклистов, и от этих мыслей становится еще страшнее.
«Прошу, пусть он выживет, – мысленно молюсь я. – Пусть все будет хорошо. Я ничего не прошу для себя, мне неважно, будем ли мы вместе, главное, чтобы он жил. Пожалуйста».
Такси останавливается у больницы, я расплачиваюсь и бегу ко входу. В приемном отделении суета – медсестры снуют туда-сюда, кто-то стонет на каталках, пахнет хлоркой, лекарствами и страхом. Я ненавижу больницы всей душой, но сейчас готова остаться здесь навсегда, если это поможет Руслану.
– Где у вас реанимация? – спрашиваю я у проходящей мимо медсестры.
– Левое крыло на первом этаже, но туда нельзя, – бросает она на ходу.
Я мчусь в указанном направлении, распахивая одни двери за другими, не обращая внимания на возмущенные возгласы персонала. Сердце рискует вылететь из грудной клетки, в горле пересохло, а ладони покрылись липким холодным потом от страха и волнения. Наконец я нахожу отделение реанимации – двойные двери с табличкой «Реанимация. Посторонним вход воспрещен». Рядом пост медсестры, но никого нет. Я нерешительно стою перед дверями, не зная, что делать дальше, но готовая на все, чтобы увидеть Руслана.
Внезапно из-за дверей выходит врач – изможденный мужчина средних лет, с усталыми глазами в зеленом хирургическом костюме.
– Доктор! – Я бросаюсь к нему. – Скажите, пожалуйста, что с Русланом Раевским? Его привезли сегодня утром после аварии на мотоцикле.
Врач окидывает меня внимательным взглядом:
– А вы кто ему будете?
– Я его… – запинаюсь, понимая, что правда сейчас бесполезна. – Я его невеста.
Я хотела больше не врать людям, но сейчас мне абсолютно все равно. Я должна узнать, что с ним.
Врач тяжело вздыхает, видимо, решаясь, стоит ли мне что-то говорить или нет.
– Пациент пришел в сознание около часа назад. Состояние стабильно тяжелое. Переломы ребер, множественные ушибы, сотрясение мозга. Но жизненно важные органы не повреждены, так что прогноз положительный.
У меня подкашиваются ноги от облегчения. Жив. Будет жить!
– Можно мне к нему? Пожалуйста, – умоляю я.
– В реанимацию посетителей не пускаем, – качает головой врач. – Приходите завтра, если состояние улучшится, его переведут в обычную палату.
– Доктор, пожалуйста. – Я хватаю врача за рукав, готовая встать на колени, если придется. – Мне нужно его увидеть. Хотя бы на минуту. Я не буду мешать, обещаю, просто постою рядом. Пожалуйста!
– Правила есть правила, – непреклонно отвечает он, аккуратно высвобождая рукав. – Извините.
Врач уходит, оставляя меня в коридоре. Я прислоняюсь к стене, чувствуя, как по щекам снова текут слезы. Я не могу уйти. Не могу просто так оставить его здесь. Мне нужно увидеть Руслана, убедиться, что он жив, что он дышит.
Начинаю метаться по коридору, как загнанный зверь, не находя себе места. Минуты тянутся бесконечно. Замечаю, что медсестра периодически выходит из реанимации и возвращается обратно. В голове зарождается безумный план – дождаться момента, когда она снова выйдет, и проскользнуть внутрь.
Через двадцать минут дверь реанимации снова открывается, и медсестра выходит с какими-то бумагами. Я выжидаю несколько секунд и захожу внутрь, пока она не вернулась.
Пульс стучит в ушах оглушительным набатом. Я знаю, что нарушаю все мыслимые правила, что меня могут выгнать с позором, но мне все равно. Я должна увидеть Руслана.
Реанимация – большая палата с несколькими кроватями, разделенными ширмами. Я осторожно иду вдоль них, заглядывая за каждую, пока не нахожу его.
Руслан лежит неподвижно, подключенный к нескольким аппаратам. Из его тела торчат трубки, грудь перемотана бинтами, на лице и руках – ссадины и кровоподтеки. Это напоминает мне те времена, когда он участвовал в боях и я видела его всего в синяках после. Но тогда он улыбался сквозь боль, а сейчас… сейчас он просто лежит, бледный и неподвижный.
Подхожу ближе, стараясь не шуметь. Горло сжимается от подступающих слез, но я сдерживаюсь. Главное – Руслан жив. Он дышит, и это единственное, что сейчас имеет значение.
Внезапно Руслан открывает глаза. Я замираю, боясь пошевелиться. Его взгляд фокусируется на мне, и в нем нет ни радости, ни удивления – только холод и усталость.
– Руслан, – шепчу я, жалобно сведя брови к переносице.
Я тянусь к его руке, но он отдергивает ее и отстраняется, а мое сердце сжимается от отчаяния.
– Что ты здесь делаешь? – Его голос хриплый и безжизненный.
– Я.… я узнала про аварию, – говорю я, чувствуя, как дрожат губы. – И так испугалась за тебя.
– Убедилась, что не сдох? – перебивает он меня с горечью. – Можешь идти.
– Руслан, пожалуйста. – Я пытаюсь снова взять его за руку, но он в очередной раз отталкивает меня. – Не надо так.
– А как надо? – Он смотрит на меня, и в его глазах столько боли и гнева, что мне становится трудно дышать. – Как, по-твоему, я должен себя вести? Радоваться, что ты соизволила навестить меня?
– Я чуть с ума не сошла от страха за тебя…
– Да неужели? – Его губы кривятся в горькой усмешке. – Уходи, Ань. Твоему жениху не понравится, что ты здесь.
Я открываю рот, чтобы сказать ему правду – что я разорвала помолвку и Кирилл больше не мой жених, что все изменилось, но слова застревают в горле. Сейчас не время и не место для таких признаний. Он ранен, измучен болью, и последнее, что ему нужно, – мои запоздалые откровения. Он в реанимации и уж точно не в том состоянии, чтобы обсуждать наши отношения.
– Зачем ты так? – только и могу спросить я, чувствуя, как горячие слезы жгут глаза.
– Просто уйди. – Его голос звучит устало и безразлично. – И не надо меня навещать. Это все.
– Что вы здесь делаете?! – раздается возмущенный голос за моей спиной.
Я оборачиваюсь и вижу разъяренную медсестру, которая смотрит на меня с негодованием.
– Как вы сюда попали? Здесь нельзя находиться посторонним! – Она подходит ко мне и берет за локоть. – Немедленно покиньте помещение!
– Простите, – бормочу я, бросая последний, отчаянный взгляд на Руслана, который демонстративно отворачивается к стене. – Я уже ухожу…
Женщина выводит меня из реанимации, продолжая отчитывать за нарушение правил. Но я не слушаю ее.
В коридоре я сталкиваюсь с Алесей, которая вскакивает с лавки при виде меня.
– А ты что здесь делаешь? – бросает она мне, окидывая презрительным взглядом.
– Не твое дело, – огрызаюсь я, пытаясь пройти мимо.
Но Алеся хватает меня за руку, останавливая.
– Вот смотрю я на тебя и не могу понять, что Руслан в тебе нашел? – шипит она. – Все поменялось, когда ты свалилась на нас, как снег на голову. Ни у кого в «Титане» нет таких привилегий, как у тебя. Что в тебе такого особенного? Ты же ни о чем.
Ее слова, пропитанные завистью и злобой, вонзаются в самое уязвимое место моей души. Возможно, в другой ситуации я бы промолчала, проглотила обиду, но сейчас, когда все нервы оголены, я не могу сдержаться.
– В отличие от тебя, я хотя бы не унижаюсь, чтобы понравиться мужчине, – отчеканиваю я, глядя ей прямо в глаза. – Может, дело в этом? Подумай на досуге.
Я вырываю руку из ее хватки, разворачиваюсь и ухожу, слыша, как она осыпает меня проклятиями. Но мне все равно – ее слова не могут причинить больше боли, чем холодный взгляд Руслана. Я выхожу из больницы на дрожащих ногах, чувствуя себя опустошенной и разбитой. Как бы там ни было, Руслан жив, и это главное. А с остальным я как-нибудь разберусь…
Через час ключ поворачивается в замке с привычным щелчком, и я захожу в квартиру. В воздухе витает ощущение перемен – неуловимое, но такое отчетливое для меня. Из спальни доносятся приглушенные звуки – шорох одежды, скрип выдвигаемых ящиков. Я глубоко вдыхаю, собирая всю свою решимость, и иду прямо туда.
Застываю в дверном проеме, словно на краю пропасти. Кирилл стоит спиной ко мне, методично складывая футболки в открытый чемодан на кровати. Его движения точные, выверенные – он всегда был педантичен в таких вещах. Каждая футболка аккуратно сворачивается, каждая вещь занимает свое место. Словно он собирает не вещи, а свою жизнь, которая рассыпалась на части.
– Привет, – тихо произношу я, едва узнавая свой голос.
Кирилл оборачивается, и в его глазах вспыхивает такая острая, неприкрытая боль, что становится трудно дышать.
– Привет, – безразлично отвечает он и возвращается к своему занятию.
Это равнодушие ранит сильнее, чем если бы он кричал или обвинял меня. Мы были вместе четыре с половиной года. Почти пять лет совместных планов, надежд, мечтаний. А теперь все рассыпается, как карточный домик, и я – та, кто убрала ту самую карту из его основания.
Прислоняюсь к дверному косяку, чтобы не упасть. Ноги вдруг стали ватными. Я никогда не хотела причинять Кириллу боль, но продолжать эту ложь, обманывая его и себя, было бы еще более жестоко.
«Лучше сейчас сорвать пластырь, чтобы рана постепенно подсыхала и затягивалась, чем держать его на коже, позволяя гноиться тому, что под ним», – лихорадочно повторяю про себя, но эта мудрость сейчас звучит пустой и бесполезной.
– Кирилл, – мой голос дрожит, – прости меня. Пожалуйста, прости…
Он продолжает складывать вещи, словно не слышит меня. Его лицо остается непроницаемым, только желваки на скулах выдают напряжение. Я вижу, как он берет худи, который я подарила ему на прошлую годовщину отношений, и после секундного колебания кладет его в чемодан.
Внезапно Кирилл резко швыряет шорты, которые держал в руках, и тяжело опускается на край кровати. Его взгляд, полный такой невыносимой тоски и боли, пригвождает меня к месту.
– Это он, да? – Его голос звучит надломленно, хрипло. – Твой босс. С ним ты мне изменила?
Вопрос бьет наотмашь. Я могла бы соврать в очередной раз, придумать что-то, но ложь уже причинила слишком много боли. Кирилл заслуживает правды, какой бы горькой она ни была.
Я медленно киваю, чувствуя, как к глазам подступают слезы.
– Все не так, как ты думаешь, – тихо говорю я. – Это гораздо сложнее.
Кирилл скрещивает руки на груди, пытаясь защититься.
– Объясни мне, – требует он. – Я хочу знать все.
Делаю глубокий вдох. Слова даются с трудом, но я заставляю себя говорить.
– Мы с Русланом… мы знали друг друга раньше. До того, как я уехала в Москву, – начинаю я, чувствуя, как каждое слово причиняет боль нам обоим. – Мы встречались. Это было давно, но…
Я замолкаю, подбирая слова.
– Между нами ничего такого не было сейчас, – продолжаю я. – Но я поняла, что до сих пор люблю его.
Горькая усмешка искажает мои губы.
– Хотя теперь это не имеет никакого значения. Он не хочет меня видеть. Когда я пришла к нему в больницу, он просто прогнал меня.
Кирилл молчит, переваривая услышанное. Его лицо меняется – от гнева к замешательству, потом к какому-то странному, болезненному пониманию. Он встает и подходит ко мне. Я не ожидаю этого, когда он опускается передо мной на колени и берет мои руки в свои.
– Аня, – его голос вдруг становится мягким, почти умоляющим, – давай уедем в Москву. Начнем все заново. Я никогда не стану упрекать тебя им, клянусь.
Я смотрю на него с недоумением. Такого я точно не ожидала.
– Мы заберем твою маму, – продолжает он с возрастающим энтузиазмом. – Я люблю тебя, Ань, я готов забыть все, что слышал. Дай нам второй шанс. Все наладится, я обещаю.
Его слова разрывают мое сердце на части. Кирилл – прекрасный человек, он не заслуживает этого кошмара. Не заслуживает моего предательства, моей нерешительности, моей любви к другому. Слезы, которые я так отчаянно сдерживала, наконец прорываются горячим потоком.
– Я не могу, – шепчу я, отчаянно качая головой. – Я не хочу уезжать отсюда. Здесь мой дом, Кир. Я и так отсутствовала долгих пять лет.
Я смотрю в его глаза, полные надежды, и ненавижу себя за то, что должна разрушить ее.
– Ты замечательный, – говорю я, сжимая его руки. – И твои родители тоже. Ты обязательно встретишь лучшую девушку и будешь счастлив. Но это не я. Я не могу дать тебе то, что ты заслуживаешь.
Надежда в его глазах гаснет, как задутая свеча, сменяясь пониманием и болью. Он медленно поднимается с колен, отпуская мои руки.
– Я понял тебя, – бесцветным голосом произносит он и возвращается к чемодану.
Еще через час мы с Кириллом молча едем в аэропорт в такси. Его родители уже там, они выехали раньше. Я настояла на том, чтобы проводить их. Это меньшее, что я могу сделать.
В зале ожидания я вижу Елену Викторовну и Павла Сергеевича. Они всегда хорошо относились ко мне, приняли как родную. И вот как я им отплатила.
Кирилл отходит к стойке регистрации, и я использую этот момент, чтобы поговорить с его родителями.
– Елена Викторовна, Павел Сергеевич, – начинаю я, чувствуя, как дрожит мой голос, – я хочу объясниться с вами и попросить прощения.
Я вкратце рассказываю им все как есть. О Руслане, о своих чувствах, о том, что не могу и не хочу возвращаться в Москву. Они слушают молча, и я вижу, как меняются их лица – от непонимания к разочарованию, а затем к грустному принятию.
– Анечка, – Елена Викторовна берет меня за руку, – конечно, мы расстроены. Мы так надеялись, что ты станешь частью нашей семьи. Но мы понимаем – сердцу не прикажешь. И если ты чувствуешь, что должна остаться здесь, значит, так и должно быть.
Их понимание и доброта только усиливают мое чувство вины. Я обнимаю их обоих, пытаясь вложить в это объятие всю свою благодарность и сожаление.
Объявляют посадку на их рейс. Кирилл возвращается с посадочными талонами. Его родители тактично отходят, давая нам возможность попрощаться.
Я делаю шаг к Кириллу, протягивая руки для прощального объятия. Но он смотрит сквозь меня и молча уходит в зону вылета. Его спина напряжена, плечи опущены. Но я прекрасно понимаю – ему нужно время, чтобы принять новую реальность. Как, впрочем, и мне.
Стою в аэропорту, наблюдая, как они проходят контроль, и чувствую странную смесь облегчения и пустоты. Только что закончилась важная глава моей жизни, и кто знает, что ждет меня в следующей…
Проходит неделя. Жизнь постепенно возвращается в свое русло, хотя ничего уже не будет прежним. Я забираю маму из больницы, и мы возобновляем курс реабилитации. Она делает успехи – каждый день дарит нам маленькие, но такие значимые победы.
На работе я держусь отстраненно. От коллег узнаю, что Руслан все еще в больнице, но он идет на поправку и уже завтра его должны выписать.
Эта новость вызывает во мне смешанные чувства. Я рада, что ему лучше, но боюсь нашей неизбежной встречи. Впрочем, я уже твердо решила, что уволюсь из «Титана», как только найду другую работу. Отправила резюме во все возможные места и завтра иду на первое собеседование – в наш местный университет, куда планировала поступать после одиннадцатого класса. Хочу все же попасть туда, только теперь уже в качестве преподавателя юридических дисциплин.
С Алесей мы практически не пересекаемся. Она только передает мне рабочие поручения от Руслана по электронной почте. В филиале в соседнем городе, куда мы ездили с ним, начали делать ремонт – Руслан руководит им заочно, а я готовлю договоры для подрядчиков.
С самим Русланом я не связывалась, и он тоже не выходил на связь. Я приняла это – значит, так и должно быть. Поставлю его перед фактом и уйду, как только найду новую работу. Без драмы, без объяснений. Их уже было достаточно.
Последние дни мама настаивает на том, чтобы я работала столько, сколько мне нужно. Выходила в люди и вела активную социальную жизнь, а не сидела постоянно с ней в четырех стенах.
– Анечка, хватит уже надо мной трястись, – говорит она, когда мы едем в такси домой из реабилитационного центра. – Мне уже лучше, я сама могу о себе позаботиться. Ты не должна превращать свою жизнь в бесконечное дежурство.
– Я знаю, мам. Ты у меня большая умничка, – улыбаюсь я. – Но я волнуюсь.
– Со мной все будет хорошо. Иди лучше по своим делам, я со всем справлюсь. – И в подтверждении своих слов она сама выходит из такси, не дожидаясь моей помощи.
Я соглашаюсь и, отведя маму в квартиру, возвращаюсь на работу. Дел действительно много – нужно закончить с договорами для строителей и подготовить отчеты.
Вечером, когда я уже собираюсь уходить, звонит Лера.
– Ань, привет! Выручай. – В ее голосе слышна паника. – Можешь забрать Дашку с гимнастики? Я вообще не успеваю.
– Конечно, – отвечаю я, глядя на часы. – Во сколько и откуда?
– В восемь. Из Центра художественной гимнастики, – с облегчением выдыхает Лера. – Ты спасительница! Буду должна!
Я улыбаюсь, заканчивая разговор. До центра идти всего двадцать минут, поэтому решаю пройтись пешком. Я никогда не вызываю такси, если дорога занимает меньше получаса, – люблю гулять, особенно вечером, когда город постепенно погружается в сумерки и загорается сотнями огней.
Выхожу из «Титана» и направляюсь по нужному адресу. Вечерний воздух свеж и приятен. Впервые за долгое время я чувствую какое-то хрупкое подобие умиротворения. Жизнь продолжается, несмотря ни на что. И может быть, все еще наладится, даже если не так, как я мечтала.
Я не знаю, что ждет меня завтра, но сегодня я просто иду по улице, наслаждаясь моментом. Шаг за шагом, день за днем – так и строится новая жизнь. Моя новая жизнь, какой бы она ни была…
Солнечные лучи пробиваются сквозь жалюзи больничной палаты, рисуя полосатые узоры на безликой белой стене. Сижу на кровати, уже одетый в свои вещи, и жду, когда принесут выписку. Семь дней. Целая вечность в этих стенах, пропитанных запахом хлорки и лекарств. Кажется, этот запах въелся в меня настолько глубоко, что я буду ощущать его еще долго после возвращения домой.
Осторожно поворачиваюсь к окну, стараясь не потревожить перебинтованную грудную клетку. Три сломанных ребра – это самые серьезные травмы, которые я когда-либо получал. Если не считать перелома голеностопа, который я намеренно получил в своем последнем, подставном бою на подпольном ринге. В голове до сих пор иногда шумит – последствия сотрясения. Тело покрыто разноцветными гематомами всех оттенков синего и желтого, словно я превратился в живую картину абстракциониста.
Но врач говорит, что мне чертовски повезло, учитывая то, что из-за угла на меня вылетела груженая «газель». Повезло. Конечно. Лежу тут неделю, каждое движение – пытка, а мне, видите ли, повезло. Хотя, если подумать, он прав. Та «газель» могла размазать меня по асфальту, превратить в безжалостную статистику дорожных происшествий со смертельным исходом. Вместо этого я отделался всего лишь переломами, сотрясением и россыпью ушибов.
Вспоминаю слова медсестры Ольги Петровны, которая делала мне перевязку вчера: «До свадьбы заживет, не переживайте». Она подмигнула мне, как будто сказала что-то невероятно остроумное. До свадьбы… Ага, конечно. До чьей? До Аниной?
Горечь поднимается к горлу, когда я думаю об Ане. Перед глазами встает картина с корпоратива, едва ли не единственная, которую я запомнил из того вечера: она в темно-синем платье, которое так идеально подчеркивает ее фигуру, смеется, положив руку на плечо своего жениха. Этого самодовольного московского мудака Кирилла. Я помню, как опрокидывал один бокал за другим, пытаясь утопить в алкоголе эту раздирающую боль в груди. Боль, которая сейчас кажется сильнее, чем от сломанных ребер.
Трясу головой, пытаясь выбросить эти мысли, и тут же жалею об этом – в висках начинает пульсировать. Сотрясение напоминает о себе. Глубоко вздыхаю, попутно морщась от боли в ребрах. Нужно научиться жить с этим. С болью в ребрах. С болью в сердце. Со всем этим гребаным дерьмом.
Выписка из больницы должна радовать, но я чувствую только усталость и странную пустоту. Возвращаться в свою квартиру не хочется. Там слишком тихо, слишком пусто, хотя это уже давно стало нормой для меня.
Мои размышления прерывает звонок телефона. На экране высвечивается «Наталья Егоровна». Наш второй юрист, милая женщина предпенсионного возраста, которая знает Трудовой кодекс наизусть и может цитировать параграфы оттуда даже в состоянии глубокого алкогольного опьянения, что было доказано на прошлогоднем новогоднем корпоративе.
– Да, Наталья Егоровна, здравствуйте, – отвечаю я бодрым голосом.
– Руслан Витальевич, здравствуйте. – Голос Натальи Егоровны звучит напряженно. – Как ваше самочувствие? Когда вас выписывают?
– Сегодня выписывают. Уже собираю вещи, – отвечаю я, разглядывая бледные стены. – Что-то случилось?
– Руслан Витальевич, я думаю, вы должны знать. – Она делает паузу, и мое сердце почему-то начинает биться быстрее. – В общем, сегодня на работу не вышла Анна Богданова, никого не предупредив. Может быть, вы что-то знаете?
Резко встаю с кровати и тут же шиплю от пронзившей грудную клетку боли.
– Нет, я… я не в курсе, – напряженно отвечаю я, пытаясь осмыслить информацию. – А вы ей звонили?
– Конечно, звонила. Телефон выключен. – В голосе Натальи Егоровны слышится откровенное беспокойство. – На Анну это совсем не похоже. Она никогда не пропускает работу без предупреждения.
– Может, проспала или… – Я пытаюсь найти хоть какое-то логичное объяснение, но сам в него не верю.
– Есть еще кое-что. – Она снова делает мучительную паузу, от которой холодеет кровь. – С утра звонила ее мама… Говорит, Аня вчера не вернулась домой с работы…