На меня словно вылили ведро ледяной воды. Замираю, боясь пошевелиться и даже дышать. Она знает. Каким-то образом она узнала. Но как? И когда? Тайна, которую я так отчаянно прятала годами, оберегая мамино сердце от этой разрушительной правды, вырвалась наружу.

– От кого, мам? – спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

– От Ста-са, – произносит она надломленным голосом, и слеза, блеснув в солнечном свете, медленно скатывается по ее осунувшейся щеке, оставляя влажную дорожку боли. – Я знаю… что это он… бил тебя.

Горечь накатывает удушливой волной, перехватывая дыхание. Память безжалостно выталкивает на поверхность то, что я так старательно похоронила: парализующий страх перед каждым шагом за пределы комнаты, панический ужас от звука его шагов, отчаянные попытки стать невидимой, лишь бы не попасться ему на глаза. Стас почти не изменился с тех пор – все то же вечное недовольство на лице и злой взгляд. Но я уже не та затравленная, испуганная девочка. Я выросла из своего страха, как из тесной одежды. Я больше не боюсь его.

– Мамочка, не надо. – Я обнимаю ее за плечи, в очередной раз отмечая про себя, какая она стала худая. – Все хорошо. Ты ни в чем не виновата.

– Вино-вата, – упрямо качает головой мама, и каждое ее слово подобно грому среди ясного неба. – Я дол-жна была… заме-тить, дол-жна была понять…

– Ты много работала, чтобы вырастить нас и дать нам все необходимое. Тебе было не до этого, мам, – пытаюсь говорить спокойно, хотя внутри все переворачивается. Этот разговор должен был состояться много лет назад, но от этого он не стал менее болезненным.

– Я теперь пони-маю… про Рус-лана, – продолжает мама, и ее слова вонзаются в меня, как острые осколки. – Он ведь не просто так… сло-мал руку Стасу. Он защи-щал… тебя.

Я закрываю глаза, и воспоминания обрушиваются лавиной, погребая под собой все живое. Руслан – единственный, кто смог разглядеть правду за моими нелепыми оправданиями. Единственный, кто увидел мои синяки и не поверил ни единому слову о моей «неуклюжести».

– Я так зли-лась на него. – Мамин голос дрожит, как лист на сильном ветру. – Готова была… при-бить его за Стаса. А он… защи-щал тебя, тогда как я… не видела того, что твори-лось прямо у меня под но-сом. В моем доме…

– Мам, не мучай себя, пожалуйста. – Я глажу ее по спине, чувствуя, как к горлу подступают слезы. – Да, Руслан заступился за меня. Он видел синяки на моих руках и… все понял. Руслан предупреждал Стаса, что если тот еще раз меня тронет, то он сломает ему руку… Стас не понял, и Руслан сдержал свое обещание.

Я вздыхаю, вспоминая тот день. До сих пор помню ошеломляющую смесь боли и ярости в глазах Руслана, когда он увидел мою разбитую губу и расцветающий синяк на скуле. Как в тот момент поверила, что моя безопасность для него – это не пустой звук. Возможно, так и было – в тот миг, но потом жизнь повернулась совсем иначе.

– Не надо делать из Руслана героя, мам, – тихо добавляю я, и слова царапают горло. – Ты же знаешь, чем все закончилось…

Мама горько кивает, и ее лицо искажается от боли – не физической, а той, что прорастает глубже и ранит сильнее.

– Он при-ходил, – вдруг говорит она, и я не сразу понимаю, о чем она.

– Кто приходил, мам? – Сердце замирает в предчувствии.

– Рус-лан. После всего… при-ходил к нам. Спра-шивал, где ты.

Я застываю, словно пораженная электрическим разрядом. Внутри все обрывается и с оглушительным треском летит в бездонную пропасть.

– Что? Когда? – Мой голос кажется чужим, надломленным, будто принадлежит другому человеку.

– В тот год. Пе-ред Но-вым годом… ког-да ты уже бы-ла… в Москве.

Я смотрю на нее в полном замешательстве. Руслан искал меня? После всего, что произошло? После того, как он сам оттолкнул меня… Но зачем ему все это?

– Что… что он сказал? – растерянно спрашиваю я, и сердце колотится так сильно, что кажется, мама должна его слышать.

– Сказал, что… лю-бит тебя. – Мамины пальцы сжимают мою руку с неожиданной силой. – Что у него… не было дру-гого выбора.

Комок в горле становится таким огромным, что я не могу вдохнуть. Перед глазами плывут черные точки.

– А я… – Маленькие соленые дорожки бегут по ее щекам. – Я была… так зла на него… за Стаса, за тебя. Я выг-нала его. Ска-зала, что у тебя… есть хоро-ший парень. Что ты счаст-лива… начала жить нор-мально.

Я смотрю на нее широко распахнутыми глазами, не в силах поверить в то, что слышу.

– Сказала, если лю-бит… пусть оста-вит в покое. Не пор-тит тебе жизнь.

Мир вокруг меня рушится. Я не понимаю, что вообще происходит. Руслан предал меня, а потом… хотел найти. Зачем ему это? О чем он говорил? Какого выбора у него не было?

– Почему ты мне не сказала? – шепчу я, и мой голос звенит, как натянутая струна.

– Я думала… так бу-дет лучше, – отвечает, словно под тяжестью невыносимой ноши. – После всего, что он сде-лал… Я ви-нила его… за тебя… за Стаса. Я и сей-час так ду-маю. Будет лучше без него, хотя он ста-рается…

Закрываю лицо руками, пытаясь удержать рассыпающийся мир. Слишком много информации, слишком много боли – она захлестывает с головой, не давая вздохнуть.

– Я очень силь-но вино-вата перед то-бой, дочень-ка… Я была так слепа, – продолжает мама, и ее голос становится четче, словно признание придает ей сил. – Стас изде-вался над тобой… а я ничего не ви-дела. Или не хотела… ве-рить.

Она плачет, и я обнимаю ее, чувствуя, как дрожат хрупкие плечи под моими руками. Я вдруг понимаю, что инсульт случился не просто так. Что-то произошло, что-то стало последней каплей.

– Мам, как ты узнала про Стаса? – осторожно спрашиваю я, в глубине души боясь услышать ответ. – Что случилось?

Она вытирает слезы тыльной стороной правой ладони, как маленькая беззащитная девочка.

– Я ви-дела, – тихо произносит она, и каждое слово звучит как приговор. – Ви-дела, как он… хватал Леру за руку. Ей было боль-но. Как уда-рил ее… по го-лове.

Меня окатывает ледяной волной ужаса. Мама собственными глазами видела, каким монстром может быть ее любимый сын.

– Я вме-шалась, – продолжает мама. – Он стал кри-чать… что мне пока-залось. Лера защи-щала его… го-вори-ла, что я все не так по-няла.

Я киваю, прекрасно представляя эту картину. Сколько раз я сама выгораживала Стаса перед мамой, придумывая нелепые объяснения своим синякам и ссадинам, лишь бы не расстраивать ее.

– Стас ушел на ра-боту… Лера за Да-шенькой в сад. А я поняла… что мои кошмары стали реаль-ностью. – Мама смотрит куда-то вдаль, и ее взгляд становится пустым. – Вспом-нила все твои синяки… на руках, на лице. И поняла, это не случай-ности… это сделал мой сын… А я ничего не замечала. По-том так плохо ста-ло…

– Мамочка, перестань себя винить, – беру ее за плечи, заставляя посмотреть мне в глаза. – Ты ни в чем не виновата, слышишь? Ты работала на двух работах. Какая мать подумает, что ее сын может поднять руку на сестру?

Но мама качает головой, и в ее глазах такая всепоглощающая боль, что становится трудно дышать.

– Я могла дога-даться, что так бу-дет, – говорит она с невыносимой горечью. – Но отка-зывалась верить в это.

Я напрягаюсь, чувствуя, как холодок пробегает по позвоночнику.

– Что ты имеешь в виду?

Мама смотрит на меня долгим пронзительным взглядом, и я вижу, как она принимает мучительное решение. Ее глаза снова наполняются слезами, но теперь в них появляется решимость, смешанная с отчаянием.

– Отец Стаса… был злым, жесто-ким челове-ком, – наконец произносит она, и каждое слово падает, как камень в тихую воду.

Я хмурюсь, пытаясь понять скрытый смысл ее слов и ощущая, как внутри разрастается тревога.

– Почему ты говоришь «отец Стаса»? – спрашиваю я медленно, с осторожностью, словно ступая по тонкому льду. – Разве он не мой отец тоже?

Мама качает головой, и мир вокруг меня начинает сжиматься.

– Нет, – шепчет она. – Вы род-ные… только по мне. У тебя… дру-гой папа.

Земля уходит из-под ног, реальность кружится в безумном вихре. Я смотрю на маму, не в силах осознать то, что она только что сказала. Стас – мой единоутробный брат? У меня другой отец? Всю жизнь я жила с мыслью, что он бросил нас, даже в какой-то момент поверила Стасу, что он ушел из-за меня… Может, поэтому он и ушел? Когда узнал, что мама беременна от другого?

– Кто? – только и могу выдавить я. – Кто мой родной отец?

Но мама вдруг хватается за сердце, ее лицо искажается гримасой боли. Она открывает рот, пытаясь что-то сказать, но не может произнести ни звука.

– Мам! – Я в панике вскакиваю. – Мама, что с тобой?!

Она бледнеет на глазах, ее губы приобретают зловещий синюшный оттенок. Я зову на помощь, дрожащими пальцами пытаюсь набрать номер скорой.

– Помогите! – кричу я, видя, как мама безвольно оседает на скамейке. – Кто-нибудь, пожалуйста! Маме плохо!

К нам бегут сотрудники реабилитационного центра, кто-то в белом халате склоняется над ней, проверяет пульс. Я стою рядом, сжимая мамину руку, боясь отпустить, словно это может удержать ее здесь, со мной.

– Держитесь, скорая уже едет, – говорит мне медсестра, но ее голос доносится как сквозь вату.

Все происходящее кажется кошмарным сном. Вот только я не могу заставить себя проснуться. Мамино восковое лицо, суетливые движения медперсонала, пронзительный вой сирены скорой помощи, разрезающий воздух. Я держу маму за руку и шепчу, как священное заклинание:

– Держись, мамочка, пожалуйста, держись. Я люблю тебя. Все будет хорошо.

Но внутри меня бушует ураган чудовищной силы, который разрушает все внутри меня до самого основания.

Приезжает скорая, и маму бережно, но быстро перекладывают на носилки. Я иду рядом, не отпуская ее руки, пока нас безжалостно не разделяют у дверей реанимобиля.

– Вы родственница? – спрашивает врач, окидывая меня оценивающим взглядом.

– Я ее дочь, – отвечаю, и меня пропускают в машину. Понимаю, что каждая секунда сейчас может стоить маминой жизни…

* * *

Через три часа захлопываю дверь такси и застываю перед подъездом нашего с мамой нынешнего дома. Ноги словно налиты свинцом, каждый шаг дается с трудом, а в голове лишь пустота – звенящая, оглушающая, от которой хочется кричать. Пару часов назад мамы могло не стать. Эта мысль впивается в сознание острыми когтями, раздирая душу на части. Врачи с тревогой в глазах произнесли страшные слова: «угроза повторного инсульта». Я знаю, что это значит, – когда организм еще не восстановился после предыдущего удара, второй почти всегда становится смертельным приговором. Все обошлось, но я до сих пор не могу прийти в себя. А еще мамины слова до сих пор отдаются эхом где-то внутри. Не могу осознать их полностью, принять то, что она сказала. Мозг, словно защищая меня от невыносимой правды, отгораживает от реальности прозрачной, но непробиваемой стеной.

Рука механически ныряет в сумку, нащупывая холодный металл ключей. Прикладываю брелок к домофону – дверь открывается с протяжным стоном, будто разделяя мою боль. Лифт поднимает меня на восьмой этаж, а я даже не помню, как нажимала кнопку. Все происходит в каком-то сюрреалистичном кошмаре, где я лишь безмолвный наблюдатель собственной жизни.

Ключ с металлическим скрежетом поворачивается в замке, и дверь распахивается настежь. Я делаю шаг в прихожую, и тут же из кухни вылетает Кирилл. Его лицо искажено тревогой, волосы взъерошены, словно он в отчаянии раз за разом пропускал их сквозь пальцы.

– Аня! Наконец-то! – Он подходит ко мне, пытаясь заглянуть в глаза. – Что случилось? Я звонил тебе, наверное, раз двадцать! Где мама?

Я смотрю на него, и его лицо расплывается перед глазами, как акварельный рисунок под дождем. Только сейчас осознаю, что плачу, – горячие слезы текут по щекам, но я их не чувствую. Как будто это не мое лицо, не мое тело, не моя боль.

– Мама в больнице. – Мой голос звучит безжизненно, внутри что-то сломалось. – Ей резко стало хуже.

– Господи. – Кирилл бледнеет. – Что врачи говорят? Это серьезно?

Пожимаю плечами, не в силах произнести ни слова, так как горло сдавливает невидимой удавкой.

– Надолго она там? – спрашивает он, осторожно касаясь моей руки.

– Не знаю. – Я качаю головой, ощущая, как внутри все съеживается от боли. – Я ничего не знаю…

– Почему ты не брала трубку? Я же с ума сходил! – В его голосе прорывается нотка обиды.

– Мне было не до разговоров, – отвечаю я, отстраняясь от его руки, как от чего-то обжигающего. – Извини…

Кирилл понимающе кивает, хотя я вижу, что он задет моей холодностью. Но мне все равно. Внутри меня – бездонная пропасть, заполненная острой, пульсирующей болью, и для других чувств просто не осталось места.

– Ты будешь ужинать? – спрашивает он мягче. – Я приготовил куриные отбивные и макароны.

Запах еды доносится из кухни, но от одной мысли о пище меня начинает тошнить.

– Ничего не хочу, – отрезаю я и прохожу мимо него в комнату, как мимо призрака.

Падаю на кровать прямо в одежде, сворачиваюсь калачиком и обхватываю колени руками, словно пытаясь удержать себя, собрать заново. Мысли кружатся как стая голодных воронов, терзая сознание.

Мама в больнице. Снова. Зачем я только набросилась на нее с расспросами? Она столько лет держала в себе тайну о моем настоящем отце, и сейчас ее и без того измученное сердце снова не выдержало.

Я зажмуриваюсь, вспоминая мамино лицо, когда она говорила мне правду. А потом ей стало плохо, и я кричала во все горло, умоляя работников реабилитационного центра нам помочь. Я до сих пор физически ощущаю, как мама обмякла в моих руках, словно сломанная марионетка.

Врачи сказали, что все нормально, участки мозга не пострадали на этот раз. Но что, если они ошибаются? Что, если будет откат? Я читала, что так бывает – когда кажется, что все хорошо, а потом внезапно становится хуже, и человек умирает.

И все из-за моего гребаного брата, который распустил руки. Мама увидела, как он ударил свою жену, и это стало последней каплей. Первый инсульт. А теперь, когда она рассказала мне правду о нем, о себе, обо мне, едва не случился второй.

Мама сказала, что отец Стаса был жестоким человеком. Неужели он обижал ее? Видимо, она поняла, что он унаследовал от него эти черты. Скорее всего, есть что-то еще, и со временем я узнаю всю правду. Но теперь я знаю, что этот человек не мой отец. Мужчина, которого я видела только на фотографиях, о котором никогда не слышала плохого слова, мне никто. Чужой человек с чужой фамилией.

Значит, где-то существует мой настоящий отец. Человек, чья кровь пульсирует в моих венах, чьи гены я ношу в каждой клетке своего тела. Знает ли он обо мне? Думал ли хоть раз, что у него есть дочь? Или для него я – лишь ошибка молодости, о которой лучше забыть?

А еще Руслан. Теперь я знаю, что Руслан приходил к маме. Искал меня. Сказал, что любит. Что у него не было выбора, когда он бросил меня. Но что это значит? Что скрывается за этими словами? Какой такой выбор? Почему он не объяснил мне все тогда, когда я задыхалась и умирала от боли? Почему продолжает молчать сейчас, когда судьба снова столкнула нас лицом к лицу?

Дверь в комнату открывается почти беззвучно, и я улавливаю осторожные, крадущиеся шаги Кирилла. Матрас прогибается, когда он ложится рядом, а его рука – теплая и тяжелая – обвивает мою талию. Он прижимается ко мне сзади, и его горячее дыхание щекочет мою шею, вызывая волну неконтролируемого отторжения, которое я не могу ни объяснить, ни подавить.

– Что говорят врачи? – шепчет он, придвигаясь еще ближе, словно пытаясь раствориться во мне.

Я отодвигаюсь, создавая спасительное расстояние между нами. Сейчас я не выдержу ничьего прикосновения – даже его. Особенно его.

– Говорят, что все обошлось, – отвечаю я безжизненным голосом, невидящим взглядом сверля стену перед собой. – Но какое-то время она побудет под наблюдением врачей в больнице.

Кирилл улыбается – я не вижу его лица, но чувствую улыбку в его голосе, в его интонации, пропитанной предвкушением.

– Я рад, что с мамой все в порядке… Значит, пока она в больнице, несколько дней мы будем в квартире только одни…

Что-то внутри меня взрывается с оглушительной силой. Раскаленная лава ярости поднимается к горлу, и я резко подскакиваю, словно ужаленная.

– Тебя только это волнует?! – Мой голос срывается на пронзительный крик, полный боли и разочарования. – Моя мама опять в больнице, а ты думаешь о том, что мы будем одни в квартире?!

Кирилл отшатывается, его глаза расширяются от шока и непонимания.

– Аня, я не это имел в виду! Я просто…

Я не слушаю. Не могу слушать. Резко иду к шкафу и хватаю первое, что попадается под руку, – потертые джинсы и мягкий бирюзовый худи.

– Аня, пожалуйста, – Кирилл отчаянно пытается поймать меня за руку, но я выскальзываю из комнаты, словно призрак, и запираюсь в ванной, щелкнув замком.

Дыхание сбивается от возмущения и раздражения. Руки дрожат, когда я стягиваю с себя офисную одежду. Блузка, брюки – все летит в корзину для белья. Я натягиваю джинсы, худи, смотрю на свое отражение в зеркале. Кто эта девушка с бледным, изможденным лицом, с опухшими от слез глазами и спутанными волосами? Когда я успела превратиться в нее?

Кирилл барабанит в дверь, и его голос пропитан отчаянием:

– Аня, открой, пожалуйста! Я не это имел в виду. Я просто хотел сказать, что буду рядом, чтобы поддержать тебя.

Я распахиваю дверь и прохожу мимо него, не удостоив даже взглядом. Направляюсь к выходу, опускаюсь на пуфик в прихожей и начинаю механически зашнуровывать кроссовки.

– Куда ты собираешься? – В голосе Кирилла звенит паника, почти детская в своей беспомощности.

– Мне нужно побыть одной, – отвечаю, затягивая шнурки с такой силой, что они впиваются в пальцы.

– Ань, уже поздно. Куда ты пойдешь?

Я не отвечаю. Встаю, хватаю ключи, телефон и выхожу из квартиры, оставляя его стоять в дверях с растерянным выражением лица.

Сегодня вечером на улице снова прохладно. Ветер безжалостно забирается под худи, заставляя меня поежиться. Иду, не разбирая дороги, просто чтобы двигаться, чтобы не позволить мыслям догнать меня. Но они все равно настигают – безжалостные и острые, как осколки разбитого стекла, впивающиеся в самое сердце.

Ноги сами несут меня по знакомому до боли маршруту, и вскоре я оказываюсь перед дверями кафе, где работала в школьные годы и совсем недавно – всего две недели назад, хотя кажется, что прошла целая вечность. Сквозь широкие стеклянные окна видно, что внутри немного посетителей. Я толкаю тяжелую дверь и вхожу, словно возвращаюсь в единственное место, которое еще может дать мне ощущение дома.

Теплый воздух обволакивает меня, запах свежесваренного кофе и ванильной выпечки пробуждает воспоминания – почти счастливые и безмятежные. Мимо меня пробегает Алиса – с подносом в руках, в фирменном фартуке, с собранными в хвост волосами. Мы не виделись с того дня, как я уволилась.

Она замечает меня и улыбается, но улыбка быстро гаснет, когда она видит мое лицо.

– Аня? Что случилось?

– Почему ты сама принимаешь заказы? – спрашиваю я, игнорируя ее вопрос и цепляясь за любую возможность не говорить о себе.

Алиса вздыхает, и в этом вздохе – вся усталость долгого рабочего дня.

– Две официантки на больничном, одна уехала в отпуск. Работать некому, вот и приходится самой иногда прикрывать девочек. Садись туда. Я скоро подойду, только отнесу заказ. – Она кивает на уютный столик в дальнем углу.

Опускаюсь на мягкий велюровый диванчик и смотрю в окно. На улице стремительно темнеет, один за другим зажигаются фонари, окрашивая мир в призрачный желтоватый свет. Люди спешат домой – к семьям, к любимым, к нормальной, понятной жизни. А моя собственная рассыпается на осколки, и я не знаю, как собрать ее обратно, как склеить, с чего начать, за что ухватиться.

Алиса подсаживается ко мне через несколько минут, ставит передо мной чашку горячего чая с кружочком лимона.

– Как Игорь после операции? – спрашиваю я, вспоминая, что ее муж недавно перенес удаление аппендицита.

– Все хорошо. – Она улыбается, и в этой улыбке – столько тепла и нежности. – Уехал сейчас в деревню помочь родителям крышу перестелить на гараже. Я говорила ему, что рано еще физически напрягаться, но ты же знаешь мужчин – им все нипочем, они же у нас неуязвимые супергерои.

Я выдаю подобие улыбки, а Алиса внимательно смотрит на меня, и во взгляде читается искреннее беспокойство.

– А как твоя мама? Ты говорила, ей стало лучше.

Я сжимаю чашку так сильно, что пальцы белеют, а костяшки проступают под натянутой кожей.

– Все было хорошо, – тихо произношу я. – Она уже увереннее передвигалась, хоть и на ходунках. Снова начала говорить. А сегодня… сегодня ее забрала скорая.

Алиса охает и накрывает мою руку своей.

– Аня, мне так жаль. Что случилось?

– Угроза повторного инсульта. – Я с трудом выдавливаю эти слова. – Я так испугалась, Алис. Думала, что потеряю ее.

– Но сейчас все в порядке? – осторожно спрашивает она, словно боясь услышать худшее.

– Врачи говорят, что да. На этот раз обошлось. Но я все равно боюсь…

Алиса сжимает мою руку.

– Твоя мама – сильная женщина, Анют. Она справится. Вы вместе справитесь.

Я киваю, не в силах произнести ни слова, будто кто-то снова сдавливает горло невидимой рукой.

– А как работа у Руслана? – спрашивает Алиса, явно пытаясь сменить тему, увести меня от мрачных мыслей.

– Он создал для меня идеальные условия работы. Только вот я не понимаю зачем, – хмурюсь, но отвечаю я.

Алиса пожимает плечами:

– По-моему, это очевидно. Наверняка он хочет загладить свою вину. Ты нравишься ему, это заметно даже слепому. Может, он осознал, что поступил как последний говнюк.

Я делаю глоток чая, собираясь с мыслями и пытаясь упорядочить хаос в голове.

– Мама сказала мне сегодня, что Руслан в прошлом приходил к ней и спрашивал про меня, – тихо говорю я, и Алисе приходится наклониться ближе, чтобы услышать. – Сказал ей, что бросил меня, потому что у него не было другого выбора…

Она задумывается и сводит аккуратно очерченные брови к переносице.

– Они с Тимуром в тот период мало общались…

Она делает паузу, словно решая, стоит ли продолжать, не навредит ли мне новая информация.

– Но я недавно разговаривала с ним о Руслане, о том, что с ним происходило тогда. И Тимур в общих чертах рассказал, что тот год выдался для Руслана просто чудовищным: он получил на одном из боев такую тяжелую травму, что ему пришлось навсегда оставить эту деятельность – а ведь это была вся его жизнь, ты знаешь. Потом против него завели уголовное дело в Новосибирске – вроде что-то связанное с боями, подробностей Тимур не знает. А через несколько месяцев у него умер отец… Все это обрушилось на него почти одновременно.

Я смотрю на нее широко раскрытыми глазами, пытаясь осмыслить услышанное. Я ничего не знала про травму и даже не догадывалась, что его отец умер в тот же период. Все это время я думала только о себе, о своей боли, о своем разбитом сердце.

– После решения суда Руслан выплатил огромный штраф и вообще исчез из города на два года. Вроде как ездил на север работать, – продолжает Алиса, и каждое ее слово – как новый кусочек головоломки. – Потом вернулся, выкупил старый клуб у бывшего владельца и своего тренера Сергея Ивановича и стал развивать бизнес. Буквально из руин поднял его. Как видишь, у него получилось.

В кафе заходят новые посетители, и Алиса извиняется:

– Прости, мне нужно обслужить гостей. Я скоро вернусь.

Она уходит, а я остаюсь наедине с новой информацией, которая никак не укладывается в голове, не желает складываться в цельную картину. Руслан потерял возможность заниматься любимым делом, столкнулся с проблемами с законом, потерял отца – все это обрушилось на него после того, как он меня бросил. Неужели все это как-то связано между собой…

Мне жаль его. Жаль, что ему пришлось пройти через этот ад в одиночку. Но разум отчаянно кричит, что все это никак не оправдывает того, как он поступил со мной. Ничто не оправдывает предательство, ничто не искупает ту боль, которую я пережила.

Время идет, кафе постепенно пустеет, а я все сижу за столиком в углу и потягиваю давно остывший чай просто потому, что не хочу возвращаться в квартиру, где меня ждет Кирилл. Алиса подходит ко мне, когда последние посетители уходят, унося с собой шум и суету.

– Мы закрываемся, – говорит она, снимая фартук и распуская волосы. – Ань, поехали ко мне домой? Выпьем, расслабимся. Отец делает шикарные домашние настойки из ягод. От них и душа согревается, и сердце успокаивается. Посидим, отдохнешь, расслабишься хотя бы пару часов. Ты перенервничала, Ань, тебе нужно выдохнуть.

Понимаю, что мое эмоциональное состояние и напряжение просто достигли пика, что я балансирую на грани срыва. Мне нужно отвлечься, иначе я просто сойду с ума.

– Хорошо, – соглашаюсь, благодарная ей за предложение. – Поехали.

По дороге к Алисе мне звонит Кирилл. Я смотрю на экран телефона, не желая отвечать, но понимаю, что он будет звонить, пока я не возьму трубку, пока не убедится, что со мной все в порядке.

– Да, – отвечаю я безжизненным голосом.

– Аня, где ты? – В его голосе тревога и обида переплетаются в странный коктейль. – Я волнуюсь.

– Я еду к подруге. Со мной все хорошо, не волнуйся. Дома буду поздно, ложись спать, меня не жди.

– Анечка, прости меня, пожалуйста, – примирительно произносит он, и в его голосе столько раскаяния, что на мгновение мне становится стыдно за свое поведение. – Я не хотел тебя расстроить.

– Все нормально, Кир, – отвечаю я, хотя внутри ощущаю, что ничего не нормально. – Мне пора, пока.

Отключаюсь, не дожидаясь ответа.

– Это твой жених? – спрашивает Алиса, бросая на меня быстрый взгляд.

– Да, – киваю я. – Он прилетел вчера вечером.

Алиса больше ничего не спрашивает, и я благодарна ей за чуткость, за умение не лезть в душу, когда это не нужно.

В ее квартире уютно и тепло, как в коконе, отгороженном от всех бурь внешнего мира. Мы сидим на кухне, пьем настойку – терпкую и сладкую одновременно, разговариваем обо всем и ни о чем. Алиса рассказывает смешные истории о посетителях кафе, о своей свекрови, которая постоянно дает непрошеные советы, о планах съездить зимой в Таиланд – погреться на солнце, смыть с себя серость будней.

Я слушаю, иногда смеюсь, но чувствую себя отстраненной от всего этого, будто смотрю фильм о чужой жизни – яркой, насыщенной, настоящей. Настойка постепенно делает свое дело – напряжение отпускает, мысли становятся вязкими и медленными, боль притупляется, отступает на второй план.

Когда время переваливает за полночь, я понимаю, что перебрала с алкоголем. Комната слегка покачивается, когда я поворачиваю голову и с трудом удерживаю равновесие, пытаясь встать.

– Тебе лучше остаться на ночь, – говорит Алиса, заметив мое состояние.

Качаю головой:

– Нет, я не могу. Мне нужно домой.

– Тогда давай позвоним твоему жениху, пусть приедет и заберет тебя.

– Нет, только не он. – Я снова качаю головой. – Кирилл не любит, когда я напиваюсь. Он будет читать мне нотации всю дорогу.

Алиса удивленно поднимает брови, в ее взгляде – недоумение.

– Серьезно? Жених должен любить тебя в любом состоянии – и пьяную, и трезвую, и веселую, и грустную, и больную, и здоровую.

Я пожимаю плечами, и вдруг в голову приходит сумасшедшая, безрассудная идея. Пальцы сами тянутся к телефону и находят номер Руслана. Я не отдаю себе отчета в том, что делаю, когда нажимаю кнопку вызова и слышу длинные гудки в трубке.

Он отвечает через два гудка.

– Аня? – Его голос звучит встревоженно. – Что случилось?

– Забери меня, – говорю я и только сейчас понимаю, насколько пьяна, насколько уязвима. – Пожалуйста…

Руслан не задает вопросов, не выясняет, почему я звоню ему, а не Кириллу, не пытается понять, что происходит.

– Где ты? – просто спрашивает он, и в его голосе слышится готовность примчаться на край света, если понадобится.

– Куйбышева, двадцать пять, – отвечаю я, глядя на Алису, которая смотрит на меня с удивлением.

– Буду через пятнадцать минут, – говорит Руслан и отключается, не тратя времени на лишние слова.

Кладу телефон на стол и закрываю лицо руками, чувствуя, как горят щеки – то ли от алкоголя, то ли от стыда. Что я наделала? Зачем позвонила ему? Что скажу, когда он приедет? Как объясню свой поступок?

Но где-то глубоко внутри знаю, почему позвонила именно ему. Руслан не осудит меня, когда увидит в таком состоянии. Я не хочу спать и не хочу оставаться одна, а у Алисы уже закрываются глаза от усталости. Не знаю, куда мы поедем. Возможно, просто попрошу побыть со мной какое-то время, пока не заснет Кирилл, а потом он отвезет меня домой. Но есть еще кое-что. Я хочу увидеть Руслана, спросить, почему его не было на работе, извиниться за то, что укусила и ударила его. Это был откровенно дикий поступок. А еще попробую взять себя в руки и выяснить ответы на вопросы, которые скопились у меня за сегодняшний день, которые жгут душу и не дают покоя…