Взлетаю по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, словно таким образом могу убежать от произошедшего. Сердце бешено колотится, и я не знаю, от чего больше. От физической нагрузки или от того, что случилось минуту назад у подъезда. Руки судорожно сжимаются в кулаки от ярости, ногти впиваются в ладони до боли.

Руслан. Меня. Поцеловал.

Просто взял и поцеловал, словно имел на это право! Будто я не говорила ему тысячу раз, что у меня есть Кирилл! Что между нами все в прошлом!

Останавливаюсь между пятым и шестым этажами, чтобы перевести дыхание. Подъезд пропитан сыростью и едким дымом сигарет. Обычно этот запах вызывает у меня отвращение, но сейчас я благодарна за что-то настолько приземленное и обыденное. Это возвращает меня в реальность.

Продолжаю подниматься, но уже медленнее. Шестой этаж. Седьмой. Ноги начинают гудеть от напряжения, но мне отчаянно нужны эти минуты. Нужно снова собрать себя по кусочкам перед возвращением в квартиру. Перед тем, как встретиться взглядом с Кириллом.

Невольно касаюсь губ. Они еще пылают, словно Руслан поставил на мне клеймо. Хранят невидимый отпечаток чужого прикосновения. Поцелуй был неожиданным, резким, почти грубым – но в то же время в нем было что-то такое… что-то, от чего мои колени предательски подкосились. Ненавижу себя за эту реакцию. Ненавижу Руслана за то, что заставил меня это почувствовать.

Восьмой этаж. Я останавливаюсь, прислоняюсь спиной к стене и закрываю глаза.

Как мы теперь будем работать вместе? Как я смогу смотреть ему в глаза на планерках, обсуждать проекты, отчитываться перед ним? Может, стоит уволиться? Найти что-то другое…

Но эта мысль умирает, даже не успев полностью сформироваться. Я не могу уволиться. Не сейчас. Не с мамой, за которой нужен постоянный уход, дорогие лекарства, реабилитация. Не с моей зарплатой, которая позволяет нам держаться на плаву. Не с гибким графиком, который дает мне возможность быть рядом с ней, когда это необходимо.

Руслан знает все это. Знает и безжалостно использует.

Делаю глубокий вдох и подхожу к квартире. И как теперь смотреть Кириллу в глаза? Он и так был не в восторге, когда увидел Руслана у нашей двери. Так поздно, да еще и с лекарством для мамы. Мне пришлось солгать. Сказать, что я сама попросила начальника поискать важный препарат в аптеках другого города, потому что он был там в командировке. Но все это ложь от первого до последнего слова.

Достаю ключи из кармана джинсовки. Рука дрожит, металл скользит по замочной скважине, не попадая в цель с первого раза. Наконец дверь поддается, и я вхожу в квартиру, стараясь вести себя так, будто ничего не случилось.

– Я дома, – выдыхаю я, стягивая кроссовки и вешая джинсовку на крючок в прихожей.

– Долго ты. Все в порядке? – из комнаты доносится голос Кирилла.

– Да, просто выходила на улицу на пару минут, проветриться.

Сразу же направляюсь в ванную, не дожидаясь, пока он выйдет в коридор. Мне нужно умыться, привести себя в порядок и смыть с лица следы волнения. Закрываю за собой дверь и включаю холодную воду. В зеркале вижу, как щеки пылают, в глазах лихорадочный блеск, а чуть припухшие губы все еще хранят следы чужого вторжения. Наклоняюсь и умываю водой в лицо снова и снова. Словно могу смыть не только следы косметики, но и воспоминания о произошедшем.

Бесполезно. Ничего не помогает.

Тогда достаю из шкафчика тканевую маску для лица с экстрактом алоэ – идеальная возможность для моего раскрасневшегося лица спрятаться хотя бы на пятнадцать минут. Аккуратно распрямляю ее на лице, поправляю, чтобы легла ровно. Теперь в зеркале на меня смотрит призрак с прорезями для носа, глаз и рта. Чудесно. То, что нужно.

Глубоко вздохнув, я выхожу из ванной и иду в свою комнату, которую мы будем делить с Кириллом ближайшие две недели. Он там, распаковывает свой чемодан, по-хозяйски раскладывает одежду по шкафам. Отдельной стопкой на кровати лежат мои вещи – те, что я просила его привезти из Москвы. Классические брюки и пару блузок для работы. Мой любимый изумрудный худи с абстрактным принтом, забытый у его родителей в прошлую поездку. Несколько футболок и летнее платье.

Кирилл поднимает голову, когда я вхожу, и его губы растягиваются в улыбке.

– Что это у тебя на лице?

– Маска увлажняющая, – отвечаю я, присаживаясь на край кровати. – Кожа сухая от всех этих переживаний и недосыпов.

Он кивает с пониманием. Кирилл всегда понимает и поддерживает меня.

– Все хорошо? – спрашивает он как бы между прочим, но я слышу напряжение в его голосе.

– Да, – стараюсь, чтобы мой голос звучал естественно. – Спустилась проводить Руслана Витальевича, заодно подышала свежим воздухом. Обсудили пару рабочих моментов.

Ложь дается мне легко. Даже слишком. Я всю жизнь умела недоговаривать, скрывать, оберегая тем самым близких от лишних переживаний. Сначала от мамы и Руслана скрывала проблемы со Стасом, теперь от Кирилла – все, что связано с Русланом.

Кирилл снова понимающе кивает, и я чувствую, как совесть вонзает свои когти прямо в сердце. Он верит мне безоговорочно. А я…

– Держи. – Он протягивает мне небольшой пакет. – Это от моих родителей. Мама просила передать.

Я удивленно беру сверток и ощущаю что-то мягкое и легкое внутри.

– Что это? – спрашиваю я, начиная разворачивать.

– Увидишь, – улыбается Кирилл.

Я открываю пакет, и на моих коленях оказывается платье. Я сразу же узнаю его – это то самое темно-синее, которое я примеряла, когда мы с Еленой Викторовной ходили по магазинам перед свадьбой сына ее подруги. Оно облегает верхнюю часть силуэта и струится внизу. С соблазнительным вырезом от бедра и парой широких лямок, одна из которых элегантно спускается на плечо. Я помню, как идеально оно сидело на мне, словно было создано специально для меня.

Помню и то, как отказалась от предложения Елены Викторовны купить его мне в подарок как любимой невестке. Я тогда отшутилась, что она же еще не моя свекровь. Просто не хотела, чтобы она тратила на меня такие деньги. Платье стоило как две мои стипендии.

И вот теперь я держу его в руках, ощущая пальцами приятную шелковистую ткань.

– Там еще конверт, – говорит Кирилл, указывая на маленький белый прямоугольник, выпавший из свертка.

Открываю его. Внутри карточка, на которой аккуратным почерком Елены Викторовны написано: «Моей любимой будущей невестке». И деньги с припиской: «Маме на реабилитацию».

Господи, какие же замечательные у Кирилла родители. Я чувствую, как к горлу подкатывает удушающий ком, а глаза начинает щипать. Даже сквозь тканевую маску Кирилл замечает мое состояние.

– Эй, ты чего? – Он садится рядом со мной, обнимая за плечи, и притягивает к себе. – Мама с папой просто хотели сделать тебе приятное. И помочь.

– Я знаю, – шепчу, прижимая к груди платье и конверт. – Просто… это так неожиданно. И так много.

– Ты же знаешь, как они к тебе относятся. Как к родной дочери.

Я киваю, не в силах произнести ни слова. Елена Викторовна и Павел Сергеевич всегда были невероятно добры ко мне, с самого начала наших отношений с Кириллом. А я… я даже не позвонила им ни разу за последний месяц, утонув в собственных проблемах.

– Примеришь? – спрашивает Кирилл, кивая на платье с нескрываемым предвкушением.

Я качаю головой:

– Ну уж нет, только не сейчас. Какое мне дефиле с таким видком, – пытаюсь отшутиться я. – Завтра, хорошо?

Кирилл не настаивает, хотя в его глазах мелькает тень разочарования.

– Нужно позвонить твоей маме, поблагодарить их с Павлом Сергеевичем, – говорю я, аккуратно вешая шикарное платье на плечики. – И извиниться за то, что пропала…

– Они все понимают, Ань. Не переживай. Я регулярно передавал им приветы от тебя.

Я встаю, чтобы отнести платье в шкаф, и замечаю, как Кирилл смотрит на меня – с нежностью и какой-то затаенной грустью. Мне становится не по себе. Он словно чувствует, что что-то не так, но не может понять, что именно.

– Пойду сниму маску, – говорю я, направляясь обратно в ванную. – И спать. Устала сегодня очень.

В ванной я снимаю влажную ткань с лица, умываюсь и наношу на кожу ночную сыворотку. Мои движения механические, мысли блуждают где-то далеко. Я думаю о Руслане, о нашем поцелуе, обжигающем губы даже сейчас, о том, как мне теперь быть. О Кирилле, о его доверии и любви. О маме, которой становится лучше, но о полном восстановлении пока говорить рано.

Не замечаю присутствие Кирилла, пока не чувствую его руки на своей талии. Он обнимает меня сзади, прижимается щекой к моему затылку, шумно вдыхая запах моих волос.

– Ань… Ты подумала над моим предложением? – спрашивает он тихо, почти мурлыкает мне в шею, вызывая мурашки.

Я замираю, глядя на наше отражение в зеркале. Я знаю, о чем он говорит. Кирилл предложил мне выйти за него замуж почти месяц назад, во время ужина с его родителями после вручения диплома. Это было неожиданно и.… так не вовремя.

Мы красивая пара. Всегда были. Кирилл выше меня на полголовы, широкоплечий, русоволосый, с серыми глазами и открытой улыбкой. Я – маленькая, с непослушными русыми волосами и вечно обеспокоенным взглядом. В чем-то мы похожи, в чем-то дополняем друг друга. Мы молоды и влюблены. Друг в друга… Так ведь?

Снова вспоминаю сегодняшний вечер. Руслана у подъезда. Его настойчивый поцелуй. Как что-то вспыхнуло внутри меня, когда его губы завладели моими. А потом опять слышу в голове его голос, утверждающий, что я принадлежу ему.

Ошибаешься, Руслан. Ни черта ты обо мне не знаешь.

И тогда я принимаю решение. Единственно верное.

– Да, – говорю я, разворачиваясь к Кириллу и глядя прямо в его серые глаза. – Я согласна стать твоей женой…

Его лицо озаряется счастливой улыбкой, он подхватывает меня на руки и кружит по тесной ванной комнате. Я смеюсь, обнимая его за шею, и на мгновение забываю обо всем: о Руслане, о поцелуе, о работе, о проблемах.

Но всего лишь на долю секунды, а потом где-то глубоко внутри меня зарождается страх. Страх, что принимаю это решение не из любви, а из отчаянного желания сбежать… Сбежать от своих опасных, разрушительных чувств к Руслану.

Когда Кирилл ставит меня на пол и целует, я отвечаю на его поцелуй. И изо всех сил стараюсь не думать о том, что совсем недавно губы другого мужчины заставили меня почувствовать то, чего я не ощущала уже очень давно…

* * *

Шагаю уже по привычной дороге от реабилитационного центра к работе, жадно вдыхая свежий утренний воздух, словно он может очистить мою душу. Небо сегодня удивительно чистое, почти прозрачное, с редкими перистыми облаками, которые кажутся мазками акварели на голубом полотне. Солнце еще не печет, как всю прошлую неделю, когда город плавился от зноя.

Мысли путаются, как нитки в старой маминой швейной шкатулке. Слишком много всего произошло за последние дни.

Утром рассказала маме, что тот самый важный препарат для продолжения реабилитации удалось достать. Она буквально светилась от счастья. Конечно, мама подумала, что это Кирилл его привез. Решив не множить ложь, рассказала, что лекарство нашел Руслан. Она ничего не написала в ответ, только улыбнулась и положила теплую ладонь на мою руку, передавая через это прикосновение больше, чем могли бы выразить любые слова.

Когда я отдавала лекарство медсестре Ирине Павловне, ее брови удивленно поползли вверх.

– Неужели он смог найти его? – выдохнула она с неприкрытым восхищением. – Вчера приезжал молодой человек, представился родственником Людмилы Михайловны. Такой высокий, темноволосый. Спрашивал название прописанного ей препарата, который закончился. Сказал, что собирается за ним в соседний город. Я еще подумала – ну куда он поедет, если даже в областной больнице его нет? А он, выходит, нашел?

Замираю после ее слов. Значит, Руслан ездил в другой город ради мамы… ради меня. Что-то внутри дрогнуло, тепло разлилось по венам. Но я безжалостно задушила это чувство, не позволяя ему расцвести.

Сейчас, шагая по тротуару, снова и снова прокручиваю этот разговор в голове. Руслан поехал за лекарством для моей мамы, не сказав мне ни слова. Просто взял и сделал. В то время как Кирилл… Я тут же обрываю эту мысль. Нет, это нечестно – сравнивать их. Кирилл просто не успел бы помочь. Он уже выезжал в аэропорт, когда я узнала о необходимости этого препарата. У него не было времени, не было возможностей. Это не его вина.

Но предательский внутренний голос шепчет:

«А Руслан нашел и время, и возможности».

Яростно трясу головой, пытаясь изгнать эти жалящие как осы мысли. Это мерзко и подло – принижать своего жениха на фоне бывшего парня. Кирилл преодолел половину страны, чтобы быть рядом со мной. Разве этого не достаточно?

Светофор загорается красным. Останавливаюсь, нервно отбивая дробь носком туфли по асфальту. Мои мысли, словно голодные волки, неизбежно возвращаются к вчерашнему вечеру. К тому обжигающему поцелую, который так подло украл у меня Руслан.

Вспоминаю, как я, испугавшись этого урагана чувств, укусила его до крови и влепила пощечину такой силы, что загудела ладонь. Стыдно за свою животную реакцию, но еще больше стыдно за то, что где-то в потаенных глубинах души я желала этого поцелуя, как умирающий от жажды глотка воды.

Загорается зеленый, перехожу дорогу. До боли стискиваю ремешок сумки, словно он может удержать меня от падения в пропасть воспоминаний. Вчерашняя ночь отпечаталась в памяти болезненным клеймом. Я не сопротивлялась, когда после моего согласия стать его женой Кирилл потянул меня в спальню. Может быть, я отчаянно надеялась, что близость с ним вытравит из моего сознания Руслана и его прожигающий душу поцелуй? Но во время секса я не чувствовала ничего. Только отстраненность, будто наблюдала за происходящим со стороны. Я лежала, глядя в потолок, пока он целовал мою шею, плечи, грудь. Пока он раздевал меня, пока его руки блуждали по моему телу.

Ни о каком удовольствии речи не шло. Я просто позволила ему обладать мной, потому что… потому что так правильно? Потому что он мой жених? Потому что я должна?

Кирилл быстро закончил, довольно поцеловал меня в плечо и почти сразу отвернулся к стенке. Через пару минут он уже мирно сопел, а я… я еще долго лежала с открытыми глазами, прокручивая в голове калейдоскоп вечерних событий и ощущая мертвую пустоту внутри.

Утром я тщательно замаскировала следы бессонной ночи под слоем корректора. Синяки под глазами буквально кричали о моих душевных терзаниях. Но макияж творит чудеса, скрывая не только внешние, но и внутренние изъяны. Кирилл еще спал, когда мы с мамой уходили. Я оставила ему на столе запасную связку ключей от квартиры. Не будет же он сидеть взаперти, дожидаясь нашего возвращения.

Поворачиваю за угол и вижу впереди здание спортивного клуба «Титан». Современное, стеклянное, с огромной вывеской – гордость нашего города. Мой взгляд автоматически скользит по парковке. Машины Руслана нет на привычном месте, хотя до начала рабочего дня остаются считаные минуты. Странно. Обычно он не опаздывает.

Тяжело вздыхаю, чувствуя, как внутри разливается необъяснимое разочарование. Захожу в здание, киваю охраннику и направляюсь к лифту. На полпути меня окликает знакомый голос, звенящий, как хрустальный колокольчик:

– Анечка! Доброе утро!

Наталья Егоровна, наш второй юрист, женщина средних лет, с идеальной осанкой и вечно собранными в тугой пучок волосами, энергично машет мне рукой. Я останавливаюсь, натягивая на лицо улыбку.

– Доброе утро, Наталья Егоровна.

– Как хорошо, что я тебя встретила. – Она подходит ближе, и я ощущаю тяжелый густой аромат, вероятно, дорогих, но очень специфичных духов. – Ты не забыла подготовить документы на покупку нового оборудования? Сегодня последний день.

– Да, конечно, все готово, – киваю я, чувствуя укол совести за то, что едва не забыла об этом из-за личных переживаний. – Я как раз собиралась отправить вам на проверку.

– Умница. – Она одаривает меня одобрительной улыбкой. – Кстати, ты знаешь, что через неделю обновленному «Титану» исполнится два года? Будет большой корпоратив, Руслан Витальевич уже все согласовал – база отдыха, музыканты, даже фейерверк! Ты пойдешь?

– Не знала о дне рождении «Титана», – честно отвечаю, ощущая себя не в своей тарелке. – Но, боюсь, не смогу прийти. Мне нужно присматривать за мамой.

– Ох, как жаль. – Наталья Егоровна сочувственно качает головой, и в ее глазах мелькает искреннее сочувствие.

Хотя мама действительно делает успехи и уже может справляться с некоторыми вещами самостоятельно, я даже не рассматриваю вариант оставить ее одну дома на несколько часов. Перед глазами все еще стоит та ужасная картина, когда я вернулась домой и нашла маму на полу – беспомощную, испуганную, неспособную подняться. Нет, не могу рисковать. Даже если мама скажет, что справится сама, я не оставлю ее одну.

– Ну, если что-то изменится, дай знать, – говорит Наталья Егоровна, возвращая меня к реальности. – Будет незабываемо. Руслан Витальевич не скупится на корпоративы. Кстати, он сказал, что можно приглашать вторых половинок. Так что, если у тебя кто-то есть, приводи с собой.

Честно говоря, мама – это не единственная причина, по которой я отметаю любые мысли о корпоративе. Одна мысль о том, что Кирилл и Руслан снова окажутся в одном помещении, вызывает у меня почти физический дискомфорт, словно кто-то сжимает мои внутренности ледяной рукой.

– Спасибо за информацию, я подумаю, – отвечаю скорее для приличия и спешу попрощаться. – Ладно, я побегу. Сейчас отправлю вам документы. Хорошего дня, Наталья Егоровна.

В своем кабинете падаю в кресло и закрываю глаза на секунду. Голова гудит от бессонницы, от напряжения, от водоворота противоречивых эмоций, захлестывающих меня с головой. Я включаю компьютер и погружаюсь в работу, стараясь не думать ни о чем, кроме цифр и юридических формулировок. Все это помогает отвлечься, словно обезболивающее, притупляющее душевную боль. Но к полудню беспокойство берет верх, и я, не выдержав, звоню секретарю Руслана.

– Алеся, добрый день. Руслан Витальевич на месте? Мне срочно нужны его правки по договору, который я закончила вчера.

– Добрый день, Анна Александровна, – отвечает Алеся своим обычным манерным тоном. – Руслана Витальевича сегодня не будет. Но он просил передать, что с договором все в порядке и вы можете готовить остальные документы.

– Спасибо, – говорю я и поспешно кладу трубку, чувствуя странное разочарование.

Значит, его нет сегодня. Может, из-за меня? Из-за вчерашнего? Из-за прокушенной губы и пощечины? От этой мысли становится неуютно. Все-таки я перегнула палку. Можно было просто сразу оттолкнуть его, сказать «нет». Зачем было кусаться и бить, как испуганный подросток?

От этих мыслей меня отвлекает телефонный звонок из реабилитационного центра.

– Алло… – настороженно отвечаю, уже боясь звонков оттуда.

– Анна Александровна? Это Ирина, медсестра из реабилитационного центра, – Голос в трубке звучит взволнованно, но в нем слышится такая неприкрытая радость, что мой страх начинает отступать. – У меня для вас потрясающие новости!

Мое сердце пропускает удар.

– Что случилось? С мамой все в порядке?

– Да, более чем! – восклицает она. – К вашей маме практически полностью вернулась способность говорить! Это произошло буквально час назад. Они с логопедом занимались обычными упражнениями, и вдруг она начала произносить целые предложения!

Я не верю своим ушам. Слезы наворачиваются на глаза.

– Вы… вы уверены? – Мой голос дрожит и срывается, как у маленькой девочки.

– Абсолютно! Она говорит еще медленно, некоторые слова по слогам, но в целом речь почти полностью вернулась. Это настоящий прорыв! Такое случается редко, но бывает – функции восстанавливаются внезапно, как будто что-то щелкает в мозгу.

Я не могу сдержать рыданий, которые рвутся из груди. Все остальные проблемы и заботы мгновенно меркнут, становясь ничтожными и мелкими. Мама может говорить! После бесконечного месяца мучительного молчания, после всех этих отчаянных попыток произнести хоть слово она снова может говорить!

– Спасибо, Ирина, – выдавливаю я сквозь слезы, захлебываясь от переполняющих меня эмоций. – Я.… я приеду сразу после работы. Спасибо вам огромное!

Оставшиеся часы тянутся невыносимо медленно. Не могу сосредоточиться ни на чем, постоянно смотрю на часы. Наконец мой рабочий день заканчивается, и я буквально вылетаю из спортклуба, даже забыв попрощаться с коллегами.

В реабилитационном центре меня встречает улыбающаяся Ирина.

– Людмила Михайловна вас ждет, – с теплотой в голосе произносит она. – Идите, она в общей комнате.

Я почти бегу по коридору. Сердце колотится, как у марафонца на финише. И вот вижу ее – мама сидит в кресле у окна, опираясь на ходунки. Когда замечает меня, ее лицо озаряется такой светлой, такой живой улыбкой. Я не видела эту улыбку так давно, что уже почти забыла, как она выглядит.

– А-неч-ка, – произносит она по слогам. – Моя ма-лень-кая.

Я бросаюсь к ней и обнимаю, стараясь не делать резких движений, чтобы не причинить боль. Слезы непроизвольно текут по моим щекам.

– Мамочка, – шепчу я, задыхаясь от счастья. – Ты говоришь. Ты действительно говоришь.

– Да, – она кивает, и ее голос, хоть и медленный, звучит для меня прекраснее любой музыки. – Я мо-гу го-во-рить.

– Я так счастлива, мамуль. Теперь все будет хорошо, – говорю, гладя ее по руке. – Речь уже вернулась, остальное не за горами. Мы справимся, моя родная.

Достаю телефон, чтобы вызвать такси, но мама останавливает меня, положив свою руку на мою, и в ее глазах появляется какое-то новое выражение – решительное и тревожное одновременно.

– Нет, – говорит она, медленно, но удивительно четко. – Да-вай прой-демся. Нам на-до по-го-ворить.

– Но ты уверена? Не устанешь?

– Уве-ре-на, – твердо кивает она. – Дома Ки-рилл. А нам… нам на-до по-го-ворить нае-дине.

Что-то в ее тоне заставляет меня насторожиться, но я киваю, помогая ей надеть легкую курточку.

– Хорошо, мам. Как скажешь. Только не торопись…

Выходим на улицу. Сегодня удивительный, прекрасный день – тепло, но не жарко, солнце мягко струится сквозь изумрудную листву деревьев, окрашивая все вокруг в золотистые тона. Мама медленно идет, опираясь на ходунки. Иду рядом, готовая в любой момент подхватить ее.

– Там, – она кивает на свободную лавку во дворе реабилитационного центра, прикрытую раскидистыми ветвями старого тополя. – Ся-дем.

Мы доходим до лавочки, и я помогаю маме сесть. Она тяжело вздыхает, а потом вдруг обнимает меня, прижимая к себе так крепко, как только может.

– Спа-сибо, – говорит она, и ее голос дрожит. – Спа-сибо за все, что ты де-ла-ешь для меня, до-чень-ка.

– Мамочка, не надо. – Я глажу ее по спине. – Это же естественно. Ты моя мама, а я твоя дочь. Я люблю тебя больше всего на свете.

– Я хо-чу по-про-сить у тебя про-ще-ния, – продолжает она, и я чувствую, как ее плечи вздрагивают от сдерживаемых рыданий.

Я отстраняюсь, заглядывая ей в лицо. По ее щекам текут слезы, оставляя блестящие дорожки на бледной коже.

– Прощения? – недоуменно переспрашиваю я, чувствуя, как внутри все холодеет от предчувствия. – За что, мама?

Она смотрит мне прямо в глаза, и в ее взгляде столько невыносимой боли, столько мучительной вины, что у меня перехватывает дыхание.

– За то, что не за-щи-ти-ла тебя, – произносит она, и каждое слово, кажется, вырывается из самых темных глубин ее измученной души. – От него…