Через двадцать пять минут я врываюсь на второй этаж спортивного клуба «Титан», словно ураган. Воздух вокруг меня буквально искрит от ярости – кажется, еще немного, и на шее появится табличка «Не влезай, убьет!». Иду в сторону кабинета Руслана и вижу впереди растерянную Алесю, которая, заметив меня, вскакивает со своего места. Ее глаза расширяются от удивления и, кажется, испуга.

– Анна Александровна! Стойте! Туда сейчас нельзя! – Ее отчаянный крик растворяется в шуме пульса, барабанящего в моих ушах.

Но я не просто не останавливаюсь, наоборот, ускоряюсь, не видя преград на своем пути. К черту этикет! К черту субординацию! К черту все! Мне необходимо увидеть его. Немедленно.

Дверь в кабинет Руслана я распахиваю с такой силой, что она с оглушительным треском врезается в стену. Четыре пары глаз одновременно впиваются в меня, как кинжалы. Трое пожилых мужчин в дорогих костюмах сидят напротив Руслана, который замирает с ручкой в руке. На столе разложены какие-то документы. Явно важная встреча, но мне абсолютно наплевать.

– Я не просила тебя мне помогать! Зачем ты это сделал?! – выпаливаю я, указывая пальцем на Руслана, как обвинитель на судебном процессе.

Руслан поднимается из-за стола с леденящим спокойствием хищника. Его лицо непроницаемо, но я вижу, как желваки играют на его скулах.

– Аня, выйди, пожалуйста. – Его голос спокоен, но в нем слышится стальная нотка, от которой по коже бегут мурашки.

– И не подумаю! – Я делаю шаг вперед, чувствуя, как адреналин взрывается в венах раскаленной лавой. – Ты что думаешь, меня можно купить?! Мне от тебя ничего не нужно! Слышишь? Ни-че-го!

Один из мужчин неловко прочищает горло, другой с интересом наблюдает за разворачивающейся сценой. Третий же демонстративно смотрит в свой телефон, делая вид, что ничего не происходит.

Руслан коротко извиняется перед своими партнерами и в два шага оказывается рядом со мной. Я не успеваю даже вздохнуть, как его руки молниеносно обхватывают мою талию, и в следующее мгновение мир переворачивается – я оказываюсь перекинута через его плечо.

– Что ты творишь?! – кричу я, со всей силы колотя его по спине. – Отпусти меня немедленно!

Руслан держит меня крепко, его рука стальным обручем сжимает мои бедра. Я извиваюсь, как дикая кошка, но все бесполезно – он слишком силен.

– Алеся, – невозмутимо командует Раевский, проходя мимо ошеломленной секретарши, застывшей с открытым ртом. – Принеси, пожалуйста, кофе моим гостям. Я скоро вернусь.

Продолжаю извиваться и бить его по спине, но Руслан продолжает нести меня по коридору, а затем спускается по лестнице. Кровь приливает к голове, волосы растрепались. Чувствую себя униженной и разъяренной одновременно.

Наконец он останавливается перед какой-то дверью, ловко открывает ее свободной рукой и вносит меня внутрь. Это небольшая комната, похожая на инвентарную. Здесь пахнет новой кожей и резиной. Вдоль стен выстроились боксерские груши, а на полках аккуратными рядами расположились перчатки, шлемы и прочий спортивный инвентарь.

Руслан осторожно ставит меня на пол, и я мгновенно отскакиваю от него, как от огня, лихорадочно поправляя одежду и волосы.

– Что ты себе позволяешь?! – выпаливаю я, чувствуя, как щеки пылают от гнева и смущения.

Но Руслан лишь молча разворачивается и направляется к двери.

– Нет, нет, нет, ты этого не сделаешь! – Я бросаюсь за ним. – Ты не оставишь меня здесь!

Он останавливается в дверном проеме и поворачивается ко мне. Его темные глаза смотрят на меня с непонятным выражением – то ли раздражение, то ли… что-то совершенно иное, отчего кровь вскипает в жилах.

– Тебе будет полезно немного посидеть и подумать над тем, что нехорошо срывать важные бизнес-встречи, – спокойно говорит он, а затем закрывает дверь прямо перед моим носом.

Я слышу, как снаружи защелкивается замок.

– Руслан! – кричу я, со всей силы колотя в дверь кулаками. – Открой эту чертову дверь сейчас же! Ты не имеешь права меня здесь запирать!

Но в ответ только тишина. Я продолжаю стучать, пока руки не начинают гореть огнем и пока не понимаю, что это абсолютно бесполезно. Он ушел. А я заперта в этой проклятой комнате без окон и без малейшей возможности выбраться.

Я медленно отхожу от двери и оглядываюсь. Комната небольшая, но удивительно чистая и ярко освещенная. В углу высокой стопкой сложены спортивные маты. Я подхожу к ним и обессилено опускаюсь сверху. Адреналин постепенно отступает, и я начинаю осознавать весь масштаб своего безумия.

Ворвалась на деловую встречу. Устроила сцену при посторонних людях. Да что со мной такое? Я закрываю лицо руками и глубоко вздыхаю. Но тут же встряхиваю головой. Нет, я имела полное право злиться! Он не должен был вмешиваться в мою жизнь. Не должен был платить за мамину реабилитацию. Я сама могу о себе позаботиться. И о маме тоже.

Время тянется невыносимо медленно. Мерю шагами комнату, как тигр в клетке, рассматриваю спортивный инвентарь, пробую на упругость боксерскую грушу. Пару раз бью по ней, представляя лицо Руслана, но быстро останавливаюсь – костяшки пальцев начинают болеть.

Наконец, спустя целую вечность, хотя телефон показывает, что прошло всего полчаса, я слышу долгожданный звук открывающегося замка. Дверь распахивается, и входит Руслан. В руках у него два дымящихся стаканчика с кофе, приятный аромат которого мгновенно наполняет комнату.

– Латте без сахара, – говорит он, протягивая мне один из них, как будто ничего не произошло и мы просто встретились за дружеским разговором. – Так что ты хотела?

Смотрю на него с недоверием, но все же беру напиток. Горло пересохло от криков и нервного ожидания. Делаю глоток и невольно отмечаю, что он до сих пор помнит, какой кофе я люблю. Это почему-то вызывает странное щемящее чувство в груди.

– Я сегодня поехала оплатить курс в реабилитационном центре для мамы, – говорю я уже спокойнее. – И выяснилось, что счет уже оплачен. Анонимно. Я знаю, что это твоих рук дело.

Руслан невозмутимо делает глоток из своего стаканчика.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь. – Его голос звучит слишком ровно, чтобы быть искренним.

– Кроме тебя некому, – настаиваю я, впиваясь в него взглядом.

– А как насчет твоего жениха? Он на такое не способен? – спрашивает Раевский, и в его голосе слышится что-то похожее на… ревность?

Я на секунду задумываюсь. Кирилл? Мог ли он оплатить такую сумму разом? И если да, почему анонимно? Он говорил, что поможет деньгами, но я слишком хорошо его знаю. Он никогда не упускает возможности показать, какой он щедрый и заботливый. Он бы обязательно сказал мне о переводе, чтобы я знала, кому быть благодарной. Это одна из черт его характера, которую я, если честно, терпеть не могу.

– Не думаю, – отвечаю я наконец, но чувствую, как сомнения закрадываются в душу.

Руслан садится рядом со мной на маты. Я ощущаю тепло его тела, и это странным образом успокаивает.

– Как ты, Ань? – тихо спрашивает он. – Как мама?

Я глубоко вздыхаю, чувствуя, как защитная стена начинает трескаться. Наверное, я просто очень устала.

– Давай не будем делать вид, что мы добрые знакомые, которые не виделись много лет, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал твердо, хотя внутри меня немного потряхивает. – Мы оба знаем, что это не так.

– А что насчет работы? Нашла что-нибудь? – Его вопрос звучит искренне обеспокоенно.

– Да, я уже устроилась, – отвечаю я, хотя работа официанткой в кафе – это совсем не то, к чему я стремилась, но пока выбора у меня нет.

– Подумай еще раз над моим предложением, – говорит Руслан, поворачиваясь ко мне всем телом. – Если ты не хочешь брать от меня деньги напрямую, то можешь работать на меня. Стабильная высокая зарплата, удобный график, частично можешь работать из дома, чтобы больше времени проводить с мамой.

Ощущаю, как внутри что-то болезненно сжимается. Эти условия действительно идеальны для меня. Я бы могла нормально ухаживать за мамой, не разрываясь между работой и домом. Но я не могу с ним работать. Только не с Русланом.

– Нет, спасибо, сама справлюсь, – отвечаю я, резко поднимаясь. – Спасибо за кофе. Я, пожалуй, пойду.

Руслан не пытается меня остановить, и это почему-то разочаровывает. Я выхожу из комнаты и останавливаюсь, пытаясь понять, где сейчас нахожусь.

– Направо, прямо по коридору и налево к лестнице, – слышу голос Руслана за спиной. Он проходит мимо меня и идет в прямо противоположную сторону. Не оборачиваясь, не попрощавшись, оставляя после себя лишь терпкий аромат парфюма.

Иду по указанному им маршруту и через пару минут оказываюсь на улице. Свежий воздух немного проясняет голову. Я иду в сторону дома, допивая кофе и размышляя о том, кто же все-таки оплатил мамину реабилитацию. Это не мог быть Кирилл, я бы уже знала об этом. Руслан отрицает свою причастность, но, кроме него, больше некому.

На всякий случай хочу удостовериться в непричастности Кирилла, достаю телефон и набираю его номер. Он не берет трубку, и я уже собираюсь отключиться, когда звонок наконец соединяется.

– Привет, солнышко. – Его голос звучит немного запыхавшимся. – Извини, был на тренировке. Что-то случилось?

– Кирилл, – говорю я прямо. – Это ты перевел анонимно деньги за курс реабилитации для моей мамы?

В трубке повисает пауза. Слишком красноречивая пауза.

– Ну… – наконец отвечает он неуверенно. – Я хотел, чтобы это был сюрприз.

Я чувствую, как что-то холодное скользит по позвоночнику. Это правда он? Анонимно? Или он воспользовался анонимностью перевода, чтобы выдать его за свой? Нет, Кирилл не мог так поступить… Мне стыдно от одной мысли об этом. Как я могу обвинять своего жениха в таком ужасном поступке? Но что-то в этой ситуации не дает мне покоя, царапает изнутри, как колючая заноза.

– Спасибо, Кир, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал искренне благодарно. – Это очень много для меня значит.

– Да без проблем, Анют. – Его голос звучит слишком беззаботно для человека, только что отдавшего такую большую сумму. – Я же говорил, что помогу.

Я хочу спросить, откуда он взял деньги. Но понимаю, что это будет некрасиво с моей стороны. Как бы там ни было, счет оплачен, и, если честно, мне намного спокойнее думать, что это не Руслан. Я не хочу быть ему чем-то обязанной. А эта помощь для меня действительно жизненно необходима. Теперь у меня есть деньги на сиделку для мамы, чтобы я могла работать, на съемную квартиру в следующем месяце и в конце концов на еду.

Мы с Кириллом еще немного говорим о разных мелочах, пока я иду домой, но тему денег больше не затрагиваем. Однако маленький проклятый червячок сомнения продолжает грызть меня изнутри.

* * *

На следующее утро я звоню Лере, и мы договариваемся, что они со Стасом и Дашей будут у больницы в десять.

– Пожалуйста, не забудьте привезти мамины личные вещи, – прошу я. – И хотя бы один горшок с ее любимой орхидеей.

– Конечно, Ань, – отвечает Лера, и в ее голосе слышится уже привычная усталость от жизни, от которой начинает ныть в районе сердца. – Все сделаем.

Приезжаю в больницу заранее. Получаю от врача все необходимые документы, справки и рекомендации. Слушаю внимательно инструкции по уходу, хотя внутри все опускается от страха: справлюсь ли я? Не сломаюсь ли под тяжестью этой ответственности?

Наконец медсестра вывозит маму на инвалидной коляске. Мое сердце замирает при виде нее – такой хрупкой, такой беззащитной. Левая сторона ее тела все еще парализована, но в глазах появилась сила духа и желание бороться, что так важно в процессе реабилитации.

Мы выезжаем на улицу, где нас уже ждут Стас, Лера и маленькая Дашенька. Увидев бабушку, Даша с радостным визгом бросается к ней и запрыгивает ей на колени.

– Даша! – шипит Стас, пытаясь оттащить дочь, с явным раздражением. – Слезь немедленно! Бабушке больно!

Но мама здоровой рукой крепко обнимает внучку и мычит что-то протестующее, не давая Стасу дотронуться до ребенка. Я с удивлением замечаю, как она отворачивается от сына, как будто не хочет его видеть и его присутствие причиняет ей боль. Это очень странно и тревожно, ведь мама всегда обожала Стаса, души в нем не чаяла.

Повисает неловкая пауза, которую нарушает Лера:

– Такси уже ждет. Поехали? – Ее голос при маме звучит слишком бодро, слишком наигранно.

Аккуратно помогаю маме переместиться с инвалидного кресла в машину и сама сажусь рядом с ней. Дашенька тоже забирается к нам, прижимаясь к бабушке. Называю водителю адрес, а Лере и Стасу говорю, чтобы они ехали на другом такси следом вместе с мамиными вещами и цветком.

Пока мы едем, думаю о том, что нам тоже понадобится инвалидная коляска, чтобы возить маму в реабилитационный центр. Это дополнительные расходы, которые я не планировала. Деньги, деньги, деньги… Они словно песок утекают сквозь пальцы, оставляя после себя лишь тревогу и неуверенность в завтрашнем дне. Но я стараюсь не показывать своего беспокойства, улыбаюсь маме, нежно глажу ее по руке.

– Все будет хорошо, мам, – говорю я и в этот момент действительно хочу в это верить.

Когда мы подъезжаем к дому, таксист помогает мне вытащить маму из машины и усадить на лавочку возле подъезда. Вскоре подъезжает второе такси со Стасом и Лерой.

– Я донесу ее, – говорит Стас, подходя к маме.

Она даже не смотрит на него, когда он берет ее на руки. Ее взгляд устремлен куда-то вдаль, и в этот момент меня внезапно осеняет: возможно, мама знает о том, что Стас поднимает руку на Леру. Это объяснило бы ее холодность к сыну, которого она всегда лелеяла и защищала. Мы обязательно поговорим с ней об этом, но позже, когда она будет готова морально и физически.

В квартире Стас осторожно кладет маму на кровать в ее спальне. Мы с Лерой расставляем мамины вещи, постепенно создавая вокруг нее привычную, уютную атмосферу, а Дашенька торжественно несет горшок с орхидеей, который ставит на подоконник, залитый солнечным светом. Мама улыбается, увидев свой любимый цветок, и что-то мычит, показывая на него здоровой рукой с таким волнением, словно встретила старого друга.

– Да, мам, он будет здесь, с тобой, – говорю я, понимая без слов, чувствуя ее радость как свою собственную. – Скоро я перевезу сюда остальные.

Вскоре Стас, Лера и Дашенька уходят, обещая заглянуть на следующей неделе, и мы с мамой остаемся одни в тихой квартире.

Я сажусь рядом с ней на кровать и беру ее за руку, чувствуя, какая она теплая, живая и хрупкая одновременно.

– Ну вот, мам, мы дома. Теперь все будет хорошо. Я обещаю.

Мама слабо сжимает мою руку и кивает. В ее глазах я вижу и страх, и надежду, и безграничную любовь. И я клянусь себе, что сделаю все возможное, чтобы вернуть ей здоровье и полноценную жизнь. Чего бы мне это ни стоило.

* * *

Торопливо застегиваю пуговицы на блузке, взволнованно поглядывая на часы. До прихода сиделки осталось пятнадцать минут, а я еще не успела собрать сумку и проверить, все ли готово для мамы. Вчерашний день был настоящим испытанием на прочность для нас обеих. Мы с ней учились жить в новой безжалостной реальности – реальности, где половина ее тела отказывается подчиняться мозгу.

Из маминой комнаты доносится протяжное мычание – так теперь мама зовет меня, когда ей что-то нужно. Этот звук каждый раз пронзает мое сердце острой болью. Влетаю в комнату и вижу, как мама, сгорбившись, сидит на кровати и что-то старательно выводит дрожащей рукой на листе бумаги. Подойдя ближе, я различаю слово «Очки», написанное уже более уверенным почерком, чем в первые дни после инсульта.

– Сейчас найду, мам, – отвечаю я, пытаясь придать своему голосу бодрость, которой совсем не чувствую.

Нахожу их на прикроватной тумбочке и бережно надеваю на нее.

– Вот и они, – улыбаюсь я, присаживаясь рядом. – Как ты себя чувствуешь сегодня, родная?

Вместо ответа мама кивает и пытается улыбнуться, но я вижу тень неуверенности и страха в ее глазах. Понимаю, что она не хочет оставаться одна с чужим человеком, но у меня нет выбора. Мне нужно работать, чтобы обеспечивать нас обеих. Я обнимаю ее осторожно, боясь причинить боль. От мамы пахнет лавандовым гелем для душа – вчера я впервые помогала ей мыться. Это было странно и неловко для нас обеих, но мы справились.

Звонок в дверь заставляет меня вздрогнуть.

– Это, наверное, сиделка, – говорю, поднимаясь. – Я сейчас вернусь.

Открываю дверь и вижу перед собой женщину средних лет, с аккуратно собранными в пучок волосами. Альбина Евгеньевна – так она представилась при нашем телефонном разговоре.

– Здравствуйте, Анна, – говорит она с легкой улыбкой. – Я пришла вовремя?

– Да, проходите, пожалуйста, – пропускаю ее в квартиру, чувствуя странное облегчение и одновременно тревогу, разливающуюся внутри. Я нашла сиделку через специальный сайт, тщательно проверила отзывы, созвонилась с ней, обо всем расспросила. Все выглядело надежно и профессионально, но сейчас, когда нужно оставить с ней беспомощную маму, меня охватывает иррациональный, почти животный страх.

Следующие двадцать минут я показываю Альбине Евгеньевне квартиру, объясняю, где что лежит, рассказываю о маминых лекарствах, о том, как помочь ей дойти до ванной, как правильно поддерживать при ходьбе.

– Мама не может самостоятельно вставать, – говорю я, понизив голос, чтобы мама не услышала из комнаты. – Ей обязательно нужна поддержка. Вчера мы с ней тренировались, но это все еще очень сложно для нее.

Женщина понимающе кивает, делая пометки в маленьком блокноте.

– Не беспокойтесь, Анна, я работаю сиделкой уже пятнадцать лет. Мы с вашей мамой обязательно найдем общий язык.

Веду ее в мамину комнату, представляю их друг другу. Мама вымученно улыбается, но я вижу в ее глазах тот же панический страх, что терзает и меня, – страх перед незнакомым человеком, перед новой унизительной зависимостью.

– Мамочка, я вернусь после одиннадцати вечера, – говорю я, присаживаясь перед ней и взяв ее ладони в свои. Ее правая рука теплая и отвечает на пожатие, левая же безвольно лежит. – Если что-то понадобится, сразу зови Альбину Евгеньевну, хорошо? Пиши в блокноте все, что нужно.

Мама кивает и гладит меня по щеке здоровой рукой.

Я целую ее в лоб, потом поворачиваюсь к сиделке:

– Мой номер телефона у вас есть. Пожалуйста, звоните в любое время, если возникнут вопросы или… что-то случится. Я по возможности всегда буду на связи.

– Обязательно, – успокаивает меня она. – Не волнуйтесь так, все будет хорошо.

Я еще раз обнимаю маму, шепчу ей на ухо: «Я люблю тебя», – и выхожу из квартиры с тяжелым сердцем. На лестничной площадке останавливаюсь, прислоняюсь к стене и глубоко вдыхаю, пытаясь успокоиться. Я впервые оставляю маму с чужим человеком после инсульта, не считая больницы и медсестер. Это правильное решение? А что, если…

Нет. Отгоняю дурные мысли. У меня нет выбора. Мне нужно работать, чтобы оплачивать лекарства, счета, квартиру. Я справлюсь. Мы справимся.

* * *

Кафе встречает меня гулом голосов и звоном посуды. Едва переступив порог служебного входа, понимаю – сегодня будет тяжелый день.

– Аня, наконец-то! – Алиса буквально налетает на меня. – У нас сегодня спецобслуживание плюс полный зал обычных посетителей. Света заболела, Оля опаздывает. Переодевайся быстрее!

Киваю, торопливо снимая джинсовку и доставая из шкафчика рабочую форму. Руки немного дрожат – я все еще думаю о маме, о том, как она там с незнакомой женщиной.

– Как твоя мама? – спрашивает Алиса, помогая мне завязать фартук.

– Нормально, – отвечаю, стараясь звучать уверенно. – Я нашла сиделку, кажется, хорошую. Сегодня ее первый день.

– Это правильно. – Алиса ободряюще сжимает мое плечо. – Ты же не можешь разорваться. Все будет хорошо, Ань. Так, готова? Займись сервировкой ВИП-зала, гости будут с минуты на минуту.

Выхожу в зал, и меня тут же захватывает водоворот работы. Сервировать столы, принять заказы, отдать на кухню, принести напитки, обслужить новых посетителей, убрать со стола, снова принять заказ. Время летит незаметно, но где-то на краю сознания постоянно пульсирует мысль о маме. Я должна позвонить, проверить, все ли в порядке.

Но возможности нет – зал полон гостей, люди прибывают и прибывают, официантов не хватает, на кухне хаос, который передается на весь остальной персонал. В какой-то момент ловлю себя на мысли, что уже восемь часов вечера, а я еще не звонила домой. Тревога нарастает, сжимает горло ледяной хваткой.

– Алиса, – я ловлю ее между столиками, – мне нужно позвонить маме, буквально на минуту.

– Хорошо. – Она окидывает взглядом зал. – Только быстрее, у нас аврал.

Выскакиваю в служебный коридор и плохо слушающимися пальцами набираю номер сиделки. Гудки… длинные гудки… но никто не отвечает. Пробую еще раз – то же самое. На третий раз автоматический голос сообщает: «Абонент временно недоступен».

Холодок пробегает по спине. Почему она не отвечает? Может, не слышит телефон? Или они с мамой заняты процедурами? Или…

Набираю мамин номер. Ответа тоже нет. Паника нарастает, перед глазами мелькают страшные картины – мама упала, мама одна, сиделка ушла…

– Аня! – Голос Алисы возвращает меня к реальности. – У тебя все в порядке? Ты бледная, как стена.

– Нет. – Я с трудом сдерживаю дрожь в голосе. – Сиделка не отвечает, и мамин телефон тоже молчит. Алиса, мне нужно ехать домой…

Алиса смотрит на меня с тревогой, потом на часы, потом на зал через приоткрытую дверь.

– Я понимаю, Ань. Но сама видишь, у нас полный аврал…

– Пожалуйста. – Мой голос срывается от отчаяния. – Я должна проверить, что с мамой все в порядке.

Алиса вздыхает, потом решительно кивает:

– Хорошо, Ань, беги. Мы как-нибудь справимся. Я сама выйду к девочкам помогать. Только обязательно напиши, как приедешь домой, ладно?

– Спасибо. – Я уже срываю фартук. – Прости, что подвожу в такой момент.

– Иди уже. – Она подталкивает меня к выходу. – Твоя мама важнее.

Быстро переодеваюсь, на ходу извиняюсь перед девочками, которые теперь должны будут взять на себя мои столики. Вызываю такси через приложение и, пока жду машину у входа, снова и снова набираю номер сиделки. Телефон по-прежнему недоступен, и с каждой секундой тревога превращается в настоящую панику.

В такси не могу усидеть на месте, постоянно проверяю время, умоляю водителя ехать быстрее. Каждый светофор кажется вечностью, каждая пробка – личным проклятием.

Наконец мы подъезжаем к дому, и я бегу к подъезду. Лифт ползет невыносимо медленно. Когда двери открываются на моем этаже, бросаюсь к квартире, руки так дрожат, что я с трудом попадаю ключом в замок.

– Мама! – кричу, распахивая дверь. – Мама, ты где?

Тишина. Только зловещее тиканье часов в коридоре.

– Мама! Альбина Евгеньевна!

Никто не отвечает. И тут я слышу слабый звук из маминой комнаты. Что-то похожее на всхлип. Бегу туда и вижу… О боже, нет!

Мама лежит на полу возле кровати. Ее ночная рубашка задралась, обнажая худые ноги, волосы растрепались. Она плачет, беззвучно, только плечи дрожат.

– Мамочка! – падаю на колени рядом с ней, и сердце разрывается от боли. – Что случилось? Где сиделка?

Мама поднимает на меня глаза, полные слез и стыда. Я замечаю темное мокрое пятно на ее рубашке и на полу под ней. Она обмочилась. Лежала здесь, беспомощная, одинокая, и не могла даже встать. Горло сжимается от ярости и боли. Как Альбина Евгеньевна могла? Как эта женщина могла оставить беспомощного человека одного?

– Сейчас, мамочка, сейчас, – осторожно поднимаю ее, обхватывая за плечи. – Давай я помогу тебе.

Мама тяжело опирается на меня, ее левая нога безжизненно волочится по полу. Я чувствую, как она дрожит от стыда и унижения, продолжая беззвучно плакать. Мы медленно добираемся до ванной. Помогаю маме сесть на край ванны, бережно снимаю с нее мокрую рубашку. Ее тело, некогда сильное и крепкое, теперь кажется таким хрупким и беззащитным. Ребра отчетливо выступают под бледной кожей, левая рука безвольно висит, как плеть. Я включаю воду и тщательно проверяю температуру.

– Давай я помогу тебе помыться, – говорю, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно, хотя внутри все кипит от ярости и обиды за маму.

Она покорно кивает, не поднимая глаз. Помогаю ей забраться в ванну, поддерживая за подмышки. Она все еще тихо плачет, не в силах остановиться.

– Все хорошо, мамочка, – шепчу, нежно намыливая мочалку. – Все будет хорошо, я рядом, больше я тебя не оставлю…

Я мою ее осторожно, как маленького ребенка, смывая не только грязь, но и унижение этого дня. Мама постепенно успокаивается, дыхание становится ровнее.

– Сейчас принесу полотенце и чистую одежду, – говорю, когда заканчиваю ее мыть.

Выхожу из ванной и иду в комнату за вещами. И тут замечаю то, чего в панике не увидела сразу, – ящики комода выдвинуты, вещи в них перевернуты, словно в спешке искали что-то ценное. Холодок ужаса пробегает по спине. Эта женщина не просто бросила беспомощного человека – она хотела обокрасть нас! А ведь днем я отдала ей деньги за месяц вперед – еще по телефону она настояла на этом, сказала, что у нее такие условия работы. И я согласилась, потому что отзывы были хорошие, потому что она казалась такой профессиональной, потому что у меня просто не было выбора…

Возвращаюсь в ванную с полотенцем и чистой ночной рубашкой, стараясь скрыть свое потрясение, хотя все это наверняка происходило на глазах у мамы, а она не могла ничего сделать, даже позвать на помощь.

– Давай, мамочка, – помогаю ей выбраться из ванны, заворачиваю в большое полотенце. – Сейчас мы тебя оденем и уложим в постель.

Мама смотрит на меня с таким отчаянием, что я готова кричать от боли и обиды за нее.

– Мамочка, прости меня, пожалуйста, что оставила тебя с чужим человеком, – обнимаю ее, мокрую, завернутую в полотенце. – Я не знала, что мне делать, мне нужно было работать, мамочка, родная, прости меня…

И тут сама начинаю рыдать, не в силах сдержать бурю эмоций. Мне невыносимо страшно и больно осознавать, что я оставила маму наедине с человеком, который мог навредить ей. Господи, как же мне плохо от этого! И теперь уже мама успокаивает меня тихим мычанием. Она гладит меня здоровой рукой по волосам, и постепенно я успокаиваюсь. Так мы и сидим с ней вдвоем, каждая из нас переживает свою личную боль.

Чуть позже помогаю ей надеть чистую ночную рубашку, и мы медленно идем в спальню. Мама тяжело опирается на меня, ее левая нога не отрывается от пола.

– Вот так, – помогаю ей лечь, подкладываю подушку под голову, укрываю теплым одеялом. – Тебе нужно отдохнуть.

Мама слабо улыбается и закрывает глаза. Через несколько минут ее дыхание становится ровным – она заснула, измученная страхом и унижением.

Выхожу из комнаты, тихо прикрыв дверь, и обессиленно опускаюсь на пол в коридоре. Как я могла быть такой наивной? Как могла доверить маму первой встречной? Что мне теперь делать?

Слышу, как в сумке настойчиво звонит телефон. Алиса. Я совсем забыла ей написать.

– Аня? – Ее голос звучит встревоженно. – Ты дома? Что с мамой?

Я пытаюсь ответить, но из горла вырывается только всхлип.

– Аня? Что случилось? Ты плачешь?

– Она ушла, – наконец выдавливаю я. – Эта сиделка… она оставила маму одну и ушла, предварительно обыскав квартиру. Хотела нас еще и обокрасть… Когда я зашла в квартиру, мама лежала на полу, она не могла встать…

– О боже. – Алиса ахает в ужасе. – Она в порядке? Ты вызвала скорую?

– Нет, физически она в порядке, просто напугана. – Я вытираю слезы. – Сейчас она спит. Алиса, я не знаю, что мне делать. Как я могу работать? Как могу оставлять ее одну?

Наступает пауза. Слышу шум кафе на заднем плане – жизнь там идет своим чередом.

– Аня, – наконец говорит Алиса, – я понимаю, как тебе тяжело. Но тебе нужны деньги, особенно сейчас.

– Знаю, – шепчу я. – Но как? Я не могу оставлять маму одну, а нанимать сиделку… после сегодняшнего я не знаю, смогу ли снова довериться кому-то.

– Послушай, – голос Алисы становится серьезным, – Ань, подумай над предложением Руслана. Я понимаю, что он тот еще козлина, но ты ему не безразлична и он искренне хочет помочь. Это факт. Ты нигде в нашем городе не найдешь такие условия работы, какие может тебе предложить он.

– Я не могу, – тихо произношу я. – Ты же знаешь почему…

– Анечка, – в голосе Алисы слышится сожаление, – сейчас не время для гордости. Подумай о маме. Я хочу тебе помочь. Но я не могу дать тебе свободный график здесь. Это не мое кафе, я всего лишь управляющая. Я и так делаю все, что могу.

Молчу, понимая, что она права.

– Подумай о маме, – повторяет Алиса мягче. – Что для нее лучше? Чтобы ты работала в кафе по двенадцать часов в день за копейки или чтобы ты могла быть рядом с ней и при этом зарабатывать достаточно для вас обеих?

– Я.… подумаю, – наконец сдаюсь я. – Спасибо, Алиса.

– Звони, если что-то понадобится, – говорит она перед тем, как закончить разговор. – И, Аня… береги себя.

Продолжаю сидеть в коридоре, прислонившись спиной к стене. За окном уже давно стемнело. Из маминой комнаты доносится ее тихое, размеренное дыхание. Мысли крутятся в голове, не давая покоя.

Может быть, Алиса права? Может, сейчас не время для гордости? Мама нуждается во мне, в моей заботе, в деньгах на лекарства и реабилитацию. А я… я нуждаюсь в работе, которая позволит мне быть рядом с ней.

В эту ночь я ложусь спать к маме, но не смыкаю глаз почти до рассвета, прислушиваясь к ее дыханию и обдумывая слова Руслана о свободном графике, о частичной работе на дому. К утру решение принято. Тяжелое, болезненное, но, кажется, единственно верное. Я должна пойти на это. Ради мамы. Как только она поправится, я уволюсь и вернусь в Москву…

После завтрака звоню по номеру телефона, указанному в контактах на сайте спортклуба «Титан».

– Спортивный клуб «Титан», приемная, – отвечает приятный женский голос, который скорее всего принадлежит Алесе. – Чем могу помочь?

– Здравствуйте. – Мой голос звучит неожиданно твердо. – Это Анна Богданова. Могу я поговорить с Русланом Витальевичем?

– Минуточку, соединяю, – отвечает секретарь.

Несколько секунд тишины, и затем я слышу его голос.

Ну что, Руслан, ты победил, а я проиграла.

– Аня, что-то случилось? – спрашивает он настороженно вместо приветствия.

Сердце колотится так сильно, что кажется, он должен слышать это через телефон. Я сглатываю противный комок в горле и решаюсь произнести вслух то, о чем никогда не должна была говорить ему.

– Здравствуй, Руслан, – сжимаю мобильный до боли в пальцах. – Я звоню узнать… твое предложение о работе… оно еще в силе?