Нечего здесь людям делать. Нет в Зоне добра[11].
Почувствуй себя сталкером, ну хотя бы на день! Наплюй на скептиков, крутящих пальцами у виска, на округлившиеся глаза родни, на причитания второй половины – мол, куда собрался. Попробуй если не зайти за грань, то хотя бы приблизиться к ней, осторожно, мелкими неуверенными шажочками, и заглянуть туда, где время остановилось старым скрипучим маятником, что уже не раскачать, не запустить вновь. Кто знает, какие мысли роятся в голове у решивших осуществить безумную, на взгляд обывателя, затею – оказаться со спящим ядерным зверем с глазу на глаз?
Так получилось, что моя первая поездка состоялась через организацию «Припять. ком», как наиболее простой способ легального посещения Зоны отчуждения. В начале 2005 года усилиями нескольких энтузиастов – работников ЧАЭС и научных учреждений Зоны – было создано неформальное объединение «Припять. ком», чью задачу можно было охарактеризовать как научно-просветительскую. Круг единомышленников быстро рос, и в октябре того же года открылся одноименный интернет-портал, посвященный исключительно чернобыльской теме. Там сразу собралась группа компетентных исследователей и энтузиастов, среди которых оказалось немало бывших ликвидаторов. Сайт бурно развивался, и на его базе 26 марта 2006 года была зарегистрирована Международная общественная организация «Центр ПРИПЯТЬ.КОМ».
Но как это обычно бывает, к власти приходят не романтики-идеалисты, а бизнесмены-практики. Ее создатели Владислав Витвицкий и Александр Сирота позиционировали свое детище как некоммерческий общественный проект, созданный для сбора информации по чернобыльской проблематике и проведения различных акций типа открытия памятников, составления карт Зоны или банальной уборки мусора.
Однако главной сферой деятельности новой структуры стало проведение групповых и индивидуальных экскурсий на ЧАЭС и в Припять, сразу же обретших популярность из-за высокой репутации одноименного сайта. Как правило, все вылазки проходили в выходные дни, круглогодично. Стоимость однодневной поездки без ужина у «Припять. ком» составляла примерно 70 $.
Итак, все формальности уже улажены, рюкзак укомплектован 20-килограммовым армейским полевым дозиметром ДП-5, противогазом и общевойсковым защитным комплектом ОЗК, а запах опасной авантюры приятно щекочет ноздри. Надо было только озаботиться проблемой своевременной доставки самого себя в Киев, откуда и начиналась сама экскурсия. В случае опоздания (застрял в лифте, помогал старушке перейти через дорогу, террористы опять захватили поезд) автобус с экскурсантами ждать не будет, а деньги, разумеется, никто не вернет.
Но я справился, одноразовый сталкер-первоход. Оказался у заветного автобуса в назначенное время. И сразу сюрприз: увидел Пашу – знакомого оператора телеканала НТВ, с которым всего год назад ездил в Афганистан, на съемки репортажа для передачи «Профессия – репортер». Вот уж не думал, что наши пути снова пересекутся. Для нас, собравшихся у автобуса, предстоящий день обещал стать экстремальной авантюрой, а для него – скучной рабочей командировкой, от которых уже стонет супруга.
Ознакомились с расписанием.
07:00–07:30
Площадь у центрального ж/д вокзала г. Киева, Южный терминал. Посадка в автобус.
07:30–10:00
Переезд к границе 30-километровой Зоны отчуждения.
10:00–10:15
Проверка документов на КПП «Дитятки».
10:15–10:40
Переезд по территории Зоны до г. Чернобыля, с остановкой в селе Залесье.
10:40–11:00
Беседа в офисе «Чернобыльинтеринформа» с представителем МЧС Украины.
11:00–12:00
Посещение бывшего автовокзала г. Чернобыля. Покупка продуктов в магазине.
Переезд до ЧАЭС через КПП «Лелев». По пути остановка перед 3-й очередью (недостроенные блоки 5-й и 6-й).
12:00–13:00
Посещение смотровой площадки ЧАЭС с видом на объект «Укрытие». Осмотр памятника Прометею и мемориальной доски погибшим во время аварии.
Посещение пруда-охладителя ЧАЭС и кормежка сомов.
При наличии возможности посещение смотрового павильона ЧАЭС с видом на объект «Укрытие».
13:00–13:30
Переезд из ЧАЭС в г. Припять через «Мост смерти» и Рыжий лес. Проверка на КПП «Припять».
13:30–17:00
Разделение на группы и пешая прогулка по улицам покинутого города. Группы в сопровождении сотрудников ЧИИ и организации «Припять. ком» – бывших жителей Припяти.
17:00–17:30
Сбор на главной площади в Припяти и переезд в Чернобыль. Прохождение дозиметрического контроля в офисе «Чернобыльинтеринформа».
17:30–18:30
Ужин в чернобыльской столовой.
18:30–21:00–21:30
Переезд в Киев, на Южный терминал ж/д вокзала с остановкой на КПП «Дитятки» для прохождения дозиметрического контроля.
А теперь писать письма, пока что мысленно. Самому себе, из будущего. Читателям, желающим узнать, что там, за забором с прибитыми знаками радиационной опасности. Чтобы потом вернуться домой, посмотреть фотографии, осознать, сформулировать главное. И выплеснуть все на бумагу, пока печатное слово окончательно не ушло в прошлое, уступив место бесконечным видеороликам.
Здесь должен быть длинный и занудный перечень посещаемых мест, пересыпанный цифрами, датами, фактами, россказнями и небылицами собственного сочинения, что так любят заливать в уши лопухам-туристам полуграмотные сезонники-гиды.
Здесь этого не будет.
Я покидаю Зону отчуждения. Автобус пожирает последние километры дороги на Киев, а я молча переживаю увиденное сегодня, стараясь ничего не забыть, зафиксировать каждый пройденный метр в несчастной голове, опухшей от безмерного количества чужого горя.
Что память человечья? Пройдет неделя-другая, и в бешеном водовороте сиюминутных проблем утонут воспоминания о серых припятских пятиэтажках – гробах без окон и дверей. Об изумрудной травке, вызывающей истошный треск дозиметра. О тяжеленном пианино, вытащенном кем-то второпях к лифту и брошенном на полдороге.
Такова наша суть. Мелкая катастрофа в отношениях со второй половиной занимает в сознании куда больше места, чем ядерная катастрофа, накрывшая пол-Европы.
Поэтому прямо здесь и сейчас я пишу эти письма из 2009 года – тебе, будущему сталкеру, или просто туристу, или любопытствующему поклоннику сериала «Чернобыль» – и отправляю из ниоткуда. Несуществующий почтальон принесет их с давно заброшенной почты прямо по назначению – в никуда. Разбросает на отравленных полесских просторах воображаемым адресатам. Будь среди них, наклонись и подними, возьми хотя бы одно с собой в дорогу. Тогда все это – долгие дни в пути, ухабистые белорусские и украинские дороги, бессонные ночи перед компьютером и сиренный вой кофемолки – будет не напрасным. Мне почему-то очень хочется в это верить.
А пока расскажу, что было в дне минувшем.
Все таможенно-рельсовые перипетии долгой дороги позади, волнения «опоздаю – не опоздаю» тоже. Раннее утро, ярко-желтый автобус с табличкой «Припять. ком. Сайт города Припять», украшенной знаком радиационной опасности, стоит у обочины площади напротив Южного терминала ж/д вокзала украинской столицы.
Ты сразу увидишь своих попутчиков. От простых прохожих и смурного привокзального люда их отличают приподнятое настроение, небольшие дорожные рюкзаки и обязательная видео- и фотоаппаратура в руках – у тебя самого будет такая же. Остряки отпускают околорадиационные шуточки, пытаясь казаться бывалыми сталкерами. Автобус обычно сопровождают Александр Сирота из объединения «Припять. ком» и Антон Юхименко – креативный дизайнер сайта. В любом случае можно не сомневаться в их компетентности и неформальном отношении к этой поездке.
Перед посадкой в автобус (а он действительно комфортабельный, оснащен телевизором и DVD) всем раздадут листки с «предсмертной запиской»: «Я, Иванов Иван Иванович, в полной мере осознаю возможные последствия и несу за них ответственность» – кажется, так. Листки перекочевывают к гидам, вместе с паспортами будущих сталкеров. Если тебе сегодня исполнилось 17 лет и 364 дня, придется подождать до следующего раза – Зона не терпит несовершеннолетних и не пускает их. Все паспорта тщательно переписываются и данные сверяются с теми, что прописаны в пропусках.
Ровно в 07:30 по местному времени автобус отчаливает от вокзала – кто не успел, тот опоздал. Утренний город еще дремлет беспробудным сном выходного дня, поэтому его дороги пусты. Лень мирного бюргера, живущего по формуле «5 + суббота-воскресенье», неизменной десятилетиями. Как-то не верится, что в двух с половиной часах езды отсюда формула бытия резко изменится и обычные рабочие недели перетекут в набранные бэры-зиверты на индивидуальных дозиметрах-накопителях. Новые единицы измерения времени новой эры трудовых отношений.
По мере приближения к Зоне редкие поначалу встречные машины исчезают совсем. Лица начинающих сталкеров сосредоточенны. В основном это молодые люди в возрасте от 20 до 30 лет. О чем они думают сейчас? Представляют ли себя частью той бесконечной колонны автобусов, шедшей 27 мая 1986 года в зараженную Припять, или уже предвкушают небрежно сказанное в теплой компании «Да был я в Чернобыле» и уважительно-восторженные взгляды в ответ? И какие мысли будут в твоей голове?
Неподалеку от первого КПП автобус остановится на перекур, и я увижу на противоположной обочине те самые два «Икаруса» – первые, что везли в киевский аэропорт обожженных пожарных и сотрудников ЧАЭС. Они тоже остановились по нужде, но совсем другой – пострадавших безудержно рвет, выворачивает внутренности прямо на апрельскую теплую травку, превращая ее в столетний источник излучения.
Я вижу это как будто наяву – растерянное лицо Эсаулова, играющие желваки все понимающего Акимова, и Правик, конечно, Правик… Десятиминутный перекур окончен, мы рассаживаемся по местам и уезжаем, а первый скорбный кортеж так и мигает на обочине аварийками как сигналами SOS.
КПП «Дитятки» – и первая проверка. Всем предлагают выйти из автобуса и сдать паспорта. Александр Сирота относит их охранникам.
Фотографировать категорически запрещено, но я всегда испытывал страсть к съемке запрещенных объектов. Какие секреты и от кого спрятаны в будке со шлагбаумом? Тебе, сталкер, не рекомендую этого делать. Если заметят, могут быть проблемы.
Однажды мне чудом удалось их избежать после съемки турецко-иракской границы. Бдительные иракские пограничники стали копошиться в отснятых кадрах, и спасла лишь случайность, сотворенная, как думается, благосклонно настроенным в тот день Аллахом.
У КПП притулилась небольшая часовенка с иконой – последняя на разрешенном месте.
Какая-то компания в нашем автобусе уже переоделась в белые «защитные» костюмы с капюшонами. О боже! Почти в каждой экскурсии есть такие типы, их называют «космонавтами» или «малярами».
Сталкер, умоляю, не повторяй эти цирковые выступления с фотографированием себя, одетого в «костюм ликвидатора» и респиратор, на фоне «летающих вокруг рентгенов»! Опасность есть, она повсюду, но уже давно сведена к минимуму временем и многолетней дезактивацией.
Перед нашим автобусом стоит машина с голландскими номерами. Люди пересекли всю Европу, чтобы попасть в Зону, но не озаботились оформлением пропусков. Они предлагают любые деньги, но ничего не помогает. Всего-то надо было ознакомиться в интернете с процедурой доступа. Сталкер, не повторяй чужих горьких ошибок! Наши исконно русские «авось» и «на месте разберемся», как и эта голландская расслабленность, здесь не пройдут.
Наконец-то въезжаем. Вот она, Зона! На первый взгляд, ничего не меняется, однако почти все пассажиры возбужденно ерзают и фотографируют все подряд: деревья, кусты, придорожные знаки. «Зачем?» – я не знаю ответа, я сам это делаю. Может, как у Высоцкого – «Тот же лес, тот же воздух и та же вода, только он не вернулся из боя»? Все, кто был в тех двух первых автобусах, уже никогда не вернутся из боя с врагом-невидимкой.
За пару километров от Чернобыля мы делаем первую остановку у села Залесье. С 2005 года бывшего. Тогда его покинул последний житель-самосел. Залесье возникло и получило свое название задолго до аварии. Тогда и станции еще не было, и самой атомной энергетики. Случайность или нет, но жители предвидели участь своего поселения: оно полностью скрылось за лесной стеной. Радиационный фон вполне удобоваримый – 30 мкР/ч, но на физиономиях наших «космонавтов» появляются респираторы.
Покосившиеся хаты безжалостно разграблены, а остатки их поглощают деревья. Крыши за много лет покрылись слоем перегноя, и на них растет трава. Тропа между деревьев когда-то была улицей Курчатова. Были в поселке и школа, и детский сад с игровой площадкой.
Были… Жизнь не закончилась сразу, после выселения осталось несколько человек. Потом сюда нагрянули мародеры, унесли все, что можно было унести, и исчезли в направлении Киева. У кого теперь в доме купленные по случаю за бесценок «фонящие» вещи – бог весть.
Когда брошенные дома стали зарастать кустарником, оставшиеся поняли, что былого уже не вернуть никогда, и тоже снялись с нажитых мест. Деревню поглотила зеленая стена, и сбылось пророческое ее название – Залесье. Много таких символических совпадений будет еще сегодня.
Двадцать минут в Залесье истекли, и гиды торопят фотографирующую братию обратно в автобус. После тихого залесского забытья город Чернобыль кажется оазисом кипящей жизни – на его улицах можно заметить редких прохожих, мелькают автомобили МЧС.
И кошки, много кошек. Это значит люди рядом, есть еда и кров. Когда в покинутую Припять заходили команды дезактиваторов, у порогов запертых квартир их встречали трупы домашних животных, оставленных хозяевами на 2–3 дня. Чернобыль будет жить, пока в нем будут гулять кошки…
Помещение «Чернобыльинтеринформа» – мрачное двухэтажное строение старого советского образца. Комната приемов делегаций увешана фотографиями Зоны и картами радиоактивного загрязнения. С вами обязательно проведет беседу один из сотрудников – в нашем случае это Сергей Анатольевич Чернов, журналист и автор множества чернобыльских публикаций. Разноголосые экскурсанты мгновенно притихают и внимательно слушают, забрасывая докладчика вопросами.
После короткого брифинга автобус направляется к бывшему автовокзалу, где в первые месяцы после аварии разместился пункт питания – знаменитый «кормоцех» на 600 человек. Обслуживали тогда быстро. За столами тоже не рассиживались, ведь на улице вилась очередь из сотен таких же голодных. Дозиметристы на входе отгоняли тех, кто принес с собой сверхнормативные рентгены, а таких было в достатке.
…Сейчас гулкое эхо отсчитывает каждый шаг в большом пустом зале, но мне по-прежнему мерещится эта очередь из одинаково одетых людей. Я не псих и не впечатлительная девица, но скажи мне, сталкер, зачем еще сюда ехать, как не за исчезающими призраками? Моя стезя путешественника буквально увешана ожерельем всевозможных вокзалов и аэропортов, но ни один из них не может похвастаться таким прошлым.
В углу бывшего «кормоцеха» продолжает работу небольшой «кормопункт» в виде продуктового магазина. «Почем чернобыльские помидорчики?» – подкалывают упитанную продавщицу шутники.
Здесь самое время запастись батонами для прожорливых «ядерных» сомов, плавающих в чаэсовском пруду. Вся снедь в магазине привезена из Киева и поэтому абсолютно безопасна. Фон в пределах города тоже нормальный, около 30 мкР/ч. Отсюда уже прямая дорога на станцию, до которой всего 18 километров.
На въезде в 10-километровую зону нас встречает КПП «Лелев», получивший название соседней похороненной деревушки. Проверка уже менее затяжная, не более пяти минут. Дорога к станции довольно неплохая. После аварии ее перестилали для уменьшения радиационного фона. Слева блестят конструкции ЗГРЛС «Чернобыль-2», к которой от шоссе ведет узкая дорога. Увы, в рамках однодневного сталкерства туда пока что не попасть. Гиды объясняют, что въезд в бывший совсекретный объект закрыт для всех, хотя я видел фотографии Евгения Гончаренко и ученого-эколога Сергея Паскевича, сделанные совсем недавно в его помещениях.
Мы тормозим у небольших холмов всего в нескольких километрах от ЧАЭС. Снимите головные уборы – это не совсем обычное кладбище. На его могилах не кресты, а под землей не человеческие останки.
Небольшая деревушка Копачи приняла на себя первый удар радиоактивного облака и была захоронена вместе со всем своим скарбом. Лишь знаки радиационной опасности сиротливо торчат из могил, где покоятся дома – и это тоже символ нового постъядерного времени. Здесь небезопасно находиться до сих пор. А местные жители – провидцы, село Копачи навсегда закопано. Еще одно мистическое совпадение?
Очередная остановка, на сей раз перед остовами недостроенных 5-го и 6-го энергоблоков ЧАЭС, окольцованных каналом системы охлаждения. Дозиметр, нащелкавший 110 мкР/ч на дорожном полотне, в три раза увеличивает показания, стоит лишь переместить его на обочину. До злополучного 4-го блока по прямой менее километра. Несостоявшиеся его близнецы-братья опутаны стрелами кранов, словно грудные младенцы пеленками. Они уже никогда не вырастут, не порадуют родителей успехами, не заработают первых денег за произведенные мегаватты. Кто-то из солидных умных дядей решил, что младенцы нежизнеспособны и не нужны новой энергозависимой Украине.
Недостроенные исполины широко открыли пустые глазницы и удивленно смотрят на непонятных людишек, копошащихся в придорожной траве: «Что они там ищут? Пыль, что смывали брандспойтами с асфальта смешные люди в белых костюмах когда-то давно? Она вся уже ушла вниз, к грунтовым водам. И что им рассказывает гид, показывая рукой на шоссе? По этой дороге на нашей памяти проносились армейские БМП, кортежи черных «Волг» с мигалками, автобусы, зашитые свинцовыми листами, – да кого тут только не было! Эх, люди, люди, взорвали вы свое будущее, отравили навсегда, а потом поспешили от него откреститься».
По другую сторону шоссе недостроенное хранилище отработанного ядерного топлива (ХОЯТ). Его доверили возводить французам, но те наделали нелепых ошибок и были отстранены. Хранилище ХОЯТ-2 поручили уже другим; хочется верить, что здесь не появится еще один бетонный памятник горе-строителям и попиленным откатам за подряды.
Полдень, тот самый саркофаг. До него расстояние в двести метров, каждый из которых увеличивает мощность излучения в разы. Смотровая площадка тысячи раз отмыта-перемыта поколениями ликвидаторов, и на ней вполне пристойные для этих мест 350 мкР/ч. Персонал ЧАЭС привычно усмехается шутовскому виду наших «космонавтов».
В день 20-й годовщины возведения саркофага здесь установили скромный памятник погибшим ликвидаторам. Помпезность и масштабы тут ни к чему.
Рядами, утопая в радиоактивной пыли, вооруженные лопатами, шли они за бронетехникой и получали свои десятки рентген на душу населения. Потом сорокалетний здоровенный мужик умирал от болезни сердца где-нибудь в своем Таганроге, и лишь размытые временем черно-белые фотографии со следами горячих частиц на негативах оставались памятью ему. И тысячи таких, многие тысячи. Это им памятник, сказавшим «надо – значит, надо», не испугавшимся фатальных последствий.
Я смотрю на кладезь бездны, упрятанный под бетонным колпаком, и тщусь представить себя на их месте. Не торопись, сталкер, делать дежурные фотографии «я, неустрашимый, на фоне саркофага», хоть ты за этим и приехал. Лучше представь себя среди тех, кто в непролазной грязи и жутких радиационных фонах надвигал первые блоки на дымящий смертью реактор. Это все происходило прямо тут, на этом месте, где растет нынче горькая полынь-чернобыльник. Любое дуновение ветра со стороны «четверки» оставляло на лицах загар – нет, не крымский – ядерный. Ничего не изменилось на Руси за многие века. Недомыслие и некомпетентность верхов по-прежнему исправляются массовым самопожертвованием безвестных героев. Смог бы я зачеркнуть свою жизнь ради установки какого-то, пусть даже и сверхважного, укрытия, что в тысячах километрах от дома? Хватило бы смелости? Я не знаю ответа на этот вопрос, поэтому и приехал сюда просто сказать им спасибо. А для чего приедешь сюда ты, сталкер?
Тем, кто смог, кто перешагнул через смерть, посвящен обелиск, что в трехстах метрах, у другого конца машзала. Памятник Прометею, перенесенный из Припяти, и гранитная доска с фамилиями погибших.
Делегацию встречает заместитель директора ЧАЭС по безопасности, знакомый каждому сталкер-геймеру. С этого сурового бородатого мужчины рисовали одного из персонажей игры (какого – догадайтесь сами). Он призывает помнить о тех, кто упомянут на обелиске, и вручает нашим «космонавтам» значок за образцовое соблюдение радиационной безопасности.
Разворачивать объективы в сторону станции категорически запрещено, и за этим следят. Нелепый запрет в наше время сверхмощной оптики, но что поделать, остается лишь скрытничать.
Через дорогу от обелиска перекинут мост над прудом-охладителем. Это место традиционной кормежки знаменитых чернобыльских сомов. Они огромны, если не сказать более. Никаких аномалий в виде двух хвостов, несмотря на близкое присутствие саркофага и повышенный фон, у них нет и быть не может.
26 апреля пруд-охладитель в числе первых принял на себя порцию отравы. Два рыбака, удивших в нем рыбу в ночь аварии, скончались вскоре от радиационного поражения. Трудно в это поверить, видя, как куски батонов мгновенно исчезают в разинутых сомовьих пастях. Мост, как и положено металлическому объекту, «фонит» до сих пор, несмотря на самую тщательную дезактивацию – дозиметр показывает 450–500 мкР/ч.
Можно переместиться с него на парапет и устроить битву «Чужой против Хищника» – посмотреть, как голуби с сомами сражаются у кромки воды за вожделенный кусок белого хлеба. Жизнь и борьба за нее продолжаются всем радиационным смертям назло!
Очень жаль, но один из «гвоздей программы» – смотровой павильон объекта «Укрытие» – обычно закрыт по субботам и доступен лишь экскурсантам-двухдневникам.
Мы покидаем ЧАЭС и едем по дороге на город Припять. Названия Рыжий лес и «Мост смерти» известны каждому начинающему сталкеру. Вокруг них напридумано множество историй и слухов. Один гласит, что мост сразу после аварии охраняли гаишники, и все они погибли от мощного излучения – отсюда и название. Свидетели же эту версию опровергают напрочь. Да и кто бы разрешил оставаться патрулю возле смертельно опасного объекта?
Рыжего леса давно нет, он захоронен тут же. Все, что осталось, – обугленные палки, торчащие из-под земли, да одинокое черное дерево, немым укором взирающее на дорогу. Его окружили дикие заросли самого натурального зеленого цвета. Но он не должен вводить в заблуждение – загрязнение почвы по-прежнему очень сильное, и радиационный фон куда выше, чем на самой ЧАЭС. Первые месяцы после аварии внутри проносившихся мимо на полной скорости бронемашин дозиметры показывали до 15 Р/ч!
Мимо проплывает заброшенная ж/д станция Янов, вся поросшая лесом. Бытует мнение, что после аварии здесь проходили поезда на Москву и пассажиры, сами того не ведая, получали нешуточную дозу облучения. Кто знает, может это и правда…
На въезде в Припять автобус встречает еще одно КПП со шлагбаумом. Мы медленно проезжаем мимо домов, а в динамике автобуса металлическим женским голосом звучат все те же слова, как в далеком 86-м: «Внимание, внимание! Уважаемые товарищи! Городской совет народных депутатов сообщает, что в связи с аварией на Чернобыльской атомной электростанции в городе Припяти складывается неблагоприятная радиационная обстановка…» Странно слышать обращение к товарищам в пустом городе, где зданий зачастую не видно из-за деревьев. Прозвучавшее обращение – явная удача организаторов поездки, оно связывает два сегмента времени, живое вчера и ненаступившее будущее.
Мы посередине, в безмолвном настоящем…
Начало всех экскурсий на главной площади у ДК «Энергетик». Трава лезет отовсюду, пробивается сквозь трещины в асфальте, обрамляет квадраты тротуарных плит. Экскурсанты разделяются на три группы. У каждой свой маршрут, чтобы не допустить скученности. Лучшим гидом по праву считается Александр Сирота, вывезенный из города еще школьником. Его рассказ о городе счастья эмоционален и изобилует примерами из личной жизни.
Маршрут «Вымершие улицы моего детства», гид Александр Сирота
Площадь у ДК «Энергетик» – ул. Курчатова – магазин «Радуга» – пр-т Ленина (дворы) – пр-т Энтузиастов – магазин «Светлячок» – пр-т Дружбы Народов – медсанчасть 126 – магазин «Березка» – школа № 1 – пристань – ул. Курчатова – гостиница «Полесье» – ДК «Энергетик» – детский парк – шестнадцатиэтажка (ул. Лазарева, 1) – ковш.
Не то чтобы мне повезло оказаться именно в этой группе. Я заранее знал, что хочу увидеть Припять глазами одного из юных сорванцов, у которого старшие ребята требуют деньги – аж три рубля – за потерянный футбольный мяч. Именно такая тяжелая детская проблема встала перед юным третьеклассником Сашей Сиротой 26 апреля 1986 года.
Этот факт мне известен достоверно, история невыдуманная. О том, что было дальше, я могу лишь догадываться.
Может быть, он вышел из ДК «Энергетик», где руководителем литобъединения работала его мама, на центральную площадь и пошел в сторону магазина «Радуга», грустно размышляя о внезапных поворотах судьбы. Еще вчера все было хорошо, и завтра было бы все пучком, не возьми они с другом этот злополучный мяч и не запни его на крышу теплопункта. Денег в кармане всего двугривенный, а мать на все осторожные просьбы только отмахивается – на носу майские праздники. Холодильник ломится от продуктов, пришлось потратиться.
Мальчик проходит мимо «Радуги», где рыбаки запасаются снастями для грядущей первомайской рыбалки. Вот мужик из соседнего подъезда стреляет двухкопеечную монетку у телефона-автомата – это означает созвон с корешами и культурные посиделки за поллитрой у пристани. Тучная тетка придирчиво ковыряется в предметах мебели, выставленных в зале на продажу, и спрашивает у знакомого товароведа, когда наконец «выбросят» импортные тумбы под телевизор.
Сейчас по тому же маршруту иду я. Магазин «Радуга» действительно напоминает радугу – он «светится» всеми своими двумястами микрорентгенами, что уловил дозиметрист нашей группы. Импортные тумбы так и не «выбросили». Кстати, на советском жаргоне это означало вовсе не то, о чем подумает современное поколение, а наоборот – поступление в продажу. Импортные товары тогда не продавали, а «выбрасывали», и не покупали, а «доставали».
Далее следует вход в жилой двор по проспекту Ленина.
Он специально пошел не самой короткой дорогой – просто сильно переживал за мяч, и попадаться на глаза этим чертовым пацанам не хотелось. Все как обычно, только почему-то милицейская машина стоит на углу, а проезжую часть окатывает водой поливальная машина. Чего это они с утра? На скамейках во дворе расселись бабки и вовсю судачат. До уха долетает «авария… больных везут… пожарные». Ух ты, неужели две машины столкнулись и загорелись?! Вот так новость! Это, наверное, из тех, что носятся с утра по городу с киевскими номерами как подорванные… Черные мысли о мяче исчезают из головы быстрее весеннего полынного ветра. Он сегодня дует от атомной станции…
Двор зарос деревьями и кустарником так, что сквозь зеленую стену почти не видно строений. Лавочки, на которых когда-то сиживали городские сплетницы, давно уже сгнили и исчезли в зарослях. Иногда чаща расступается и отдает взору детские грибки с песочницами, качели и прочий придомовой советский антураж. Бывшие асфальтовые дорожки уже давно покрыты слоем дерна, в котором видны следы от диких кабанов. Зимой их заменяют волчьи отпечатки на снегу.
Окна в домах выбиты, подъезды наполовину обрушились, а кое-где вросли в землю.
Пробираясь сквозь заросли, замираю как вкопанный: передо мной заросший детский сад, подобный тому, что я посещал в сопливые дошкольные времена. Именно следы пребывания детей все время ищет глаз сталкера. Забытая впопыхах игрушка куда сильнее режет по сердцу, чем здание заброшенного завода – и это означает, что в обезлюдевшем городе мы все еще остаемся людьми.
Ну как же не хочется возвращаться во двор! Эти гады наверняка ошиваются возле подъезда и играют со складным ножом в «земли» или еще какую игру. Ну где, где я возьму им мяч, а уж тем более деньги?!
Саша перемахивает через невысокую изгородь детского сада, опустевшего в субботу, и садится на лавку в беседке. Пьянящий аромат цветов из разрыхленной клумбы на секунду отвлекает от грустных размышлений. Вот оно, решение! Нужна лестница, длинная-предлинная, так? У кого они есть? Конечно, у пожарных (сегодня о них кто-то вспоминал на улице)! Отец может попросить, да хотя бы дядю Витю Кибенка, тот стопудово не откажет!
Приободренный пацан сигает обратно через ограду и уверенно направляется к пятиэтажке на проспекте Ленина. В ее крохотных квартирках живут семьи молодых припятчан, ожидающих «нормальное», по атомоградским меркам, жилье.
У родного дома уверенность сменяется растерянностью. Никаких пацанов, да и взрослые озабоченно куда-то бегут. Бабки у подъезда ошарашивают новостью: «Авария на станции! Крыша горела! Пожарных в медсанчасть увезли…» Вот тебе и лестница! Выскочил на проспект Дружбы Народов – там по прямой до 126-й санчасти пять минут ходу, – а ее каким-то раствором моют. Из магазина «Светлячок» на улицу вынесли лоток с пирожными «Картошка» по 15 копеек, а продавщица оживленно судачит с какой-то теткой и повторяет то и дело: «Много молока им надо, много». Двугривенный отправляется по назначению, а «Картошка» – в детский желудок.
Наша группа, растянувшись по двору, собирается наконец-то у входа в подъезд в очередную «хрущобу» на проспекте Ленина. «Сейчас мы зайдем внутрь, – поясняет Александр Сирота. – Это дом моего детства. Здесь я жил до эвакуации».
Печальное зрелище внутри. В квартирах пусто. Окна выбиты. В коридорах лишь ржавые почтовые ящики. Уже много позже эвакуации, когда горожане забрали самые необходимые вещи, а мародеры – самые ценные, почти всю мебель и прочие предметы быта дезактиваторы выкинули из окон и отправили в могильники. Многие жители сами ломали и портили свое имущество, чтобы не оставлять лихим людям.
Мы заходим в крохотную «малосемейку» – здесь Александр жил с мамой ровно до 27 апреля 1986 года. Он бывал здесь десятки раз уже будучи взрослым мужиком, но до сих пор не может говорить ровным голосом и усиленно прячет волнение. На подоконнике увядшие цветы и мелкие деньги разных стран. Иногда они исчезают, а это значит, что до сих пор по городу рыскают любители чужого добра.
Практически нигде в домах не осталось батарей отопления. Свинчено и выдрано все, что связано с металлом. После ужесточения пропускного режима в городе трудятся представители множества фирм, связанных с утилизацией. Утилизируют историю, живой памятник-предостережение. Удивительная рачительность в стране, где бесследно исчезают казенные миллиарды…
В подвале дома комната агитации. Вот это настоящая находка для любителей советского ретро! Открытки, плакаты, журналы – все в первозданном беспорядке. Сюда еще не добрались любители постановочных фотографий, а мародерам делать уже нечего.
«А вы пробовали найти тот самый мяч? – интересуются начинающие сталкеры. – Он должен был навсегда остаться на крыше теплопункта. Это же лучшая память о детстве!» «Конечно, мы его искали. На следующий день объявили эвакуацию, и о мяче все забыли. Он должен был быть там. Но его там нет. Город навсегда забрал эту тайну с собой».
Петляя по дворам, пересекаем проспект Дружбы Народов и выходим к проспекту Энтузиастов. Это городские «задворки». За проезжей частью домов уже нет, а из окон отлично видна станция. Такое местоположение стало причиной сильного загрязнения, и фон здесь заметно отличается от «среднего по больнице» – около 500 мкР/ч на асфальте у проволочного заграждения. В напрочь разграбленном помещении магазина «Светлячок» чудом уцелели старые советские лотки, отродясь не видавшие изобилия продуктов. «Cветлячок» буквально «светится» всеми цветами радиоактивной радуги – на дозиметре показания ползут еще вверх. Это самый «засвеченный» магазин в городе, еще одно его пророческое название.
Выходим на бывший проспект Дружбы Народов. Народы уже давно не дружат, иногда устраивая всяческие молочные, газовые, винные и прочие «войнушки», а проспект превратился в заросшую аллею. Мы заговорили о пророчествах, коих было уже немало. В магазине «Березка» теперь растут березки. В каком апокалиптическом сне мог представить такой поворот сюжета автор названия?
(Магазин «Березка» рухнул в 2012 году. – Прим. из будущего).
Отсюда уже совсем недалеко до печально знаменитой 126-й медсанчасти.
Да что творится кругом?! Люди со всех сторон собираются у больничного корпуса. Какие-то тети с безумными лицами выносят из «Березки» железные трехлитровые бидоны с молоком и, разливая его по асфальту, несутся к санчасти.
Площадка перед входом запружена людьми; много милиции и еще каких-то мужиков в форме. Два месяца назад Саше тут выдирали зуб, и было очень больно. С тех пор он недолюбливает это здание.
«У меня там муж, Василий Игнатенко, пожарный! Пустите меня к нему!» – заходится в плаче молодая девушка, и пацану становится как-то тревожно на душе. Он никогда не видел, чтобы взрослые так убивались, разве что если сильно выпьют. «Ты что, дура, на них дозиметр зашкаливает, всех соседей пришлось отселить!» – эти слова и вовсе непонятны.
«Пожалуйста, не подходите к санчасти через газон, там 600 мкР/ч, – предупреждает гид ретивых экскурсантов, – придерживайтесь асфальта, там в два раза меньше». У входа кем-то из постановочных фотографов заботливо вынесено гинекологическое кресло. Так нужно для придания трагичности снимкам, продаваемым в различные журналы и фотобанки.
В здании царит жуткая разруха. Мне нестерпимо хочется посмотреть помещения третьего этажа, куда привезли первых пораженных радиацией, но мы ограничиваемся вестибюлем. С каждым годом перемещения по зданию становятся все опаснее, и я отлично понимаю организаторов, опасающихся своих подчас безбашеннных клиентов. Если некоторые умудряются валяться на зараженном мхе и кушать упавшие яблочки, то как уследить за всеми в аварийном здании?
Здесь впервые я натыкаюсь на посторонние надписи: какой-то идиот самовыразился на больничной доске. Мне понятны мотивы мародеров, срезающих батареи и провода, но что движет мародерами духа? Картинно раскладывать брошенные куклы ради эффектного снимка или писать на стене название своего интернет-сайта в Припяти равно погрому могил на кладбище.
Пересекаем проспект Дружбы Народов и вновь ныряем во дворы на свидание со школой № 1 и комбинатом бытового обслуживания (КБО).
В просторном холле школы рай для фотографов. На полу разбросаны противогазы, учебники, классные журналы с отметками. Воспаленная фантазия должна сразу нарисовать бегущих детей, надевающих резиновые «намордники» и бросающих в отчаянье их на пол. На самом деле противогазы вытащили и разложили много позже все те же «сценаристы Апокалипсиса». Зато стенды и плакаты, известные с детства каждому советскому школьнику, самые настоящие. Я заглядываю в журнал, радуюсь пятеркам по «физре» Сементьевского Вити и огорчаюсь тройкам Галкиной Юли. Наверное, Юля была хрупкой девочкой, а Витек – крепким вихрастым пареньком-шалопаем, но хочется верить, что жизнь сложилась у обоих. Без них эта школа осиротела, и угол ее совсем обвалился. Футбольная площадка давно стала полем с травою по колено, но ворота остались. Ворота в прошлое?
Вдоль набережной теперь забор с колючей проволокой. У девятиэтажки неподалеку на последнем этаже отходит панель и в недалеком будущем рухнет на землю.
Пристань – самое загрязненное место в городе, дозиметры бодро отщелкивают до 1500 мкР/ч и останавливаться на этом не собираются. Где-то рядом, на ступеньках, есть точечный источник излучения до 4 Р/ч, действительно опасный для здоровья. Вот здесь люди из «ядерного будущего» как раз к месту. Причал полузатоплен, как и дебаркадер неподалеку.
Когда-то Припять была довольно оживленным транспортным узлом, и по реке ходили рейсовые паромы. После аварии сюда садились вертолеты, загружались песком с барж и улетали к дымящему реактору. Ветер завывает ныне в разбитых глазницах кафе, заглушая стрекот дозиметрических приборов. Река по-прежнему есть, но нет нас на ней. И автомат с газировкой стоит на своем месте, как в далеком советском детстве, но мы не сполоснем граненый стакан и не нальем, как бывало, полстакана (сироп подается в начале, поэтому так вкуснее – поколению готового «Пепси» этого уже не понять).
Как-то неуютно осознавать, что под тобой прилично фонит, поэтому сталкеры дружно покидают пристань и направляются по улице Курчатова, мимо кинотеатра «Прометей» к площади, где дежурит автобус. Мох пробивается между дорожными плитами и показывает 500–700 мкР/ч. Стены гостиницы «Полесье» разрисованы какими-то французскими художниками. Все очень неоднозначно – стоило ли трогать прошлое даже таким эмоциональным граффити? Но «космонавтам» они, безусловно, нравятся, чего нельзя сказать о бывших жителях Припяти. После этой акции художникам навсегда закрыли вход в Зону.
Здание гостиницы сохранилось неплохо, поэтому там можно гулять. В одной из комнат на втором этаже сквозь пол растет знаменитое деревце. На протяжении многих лет каждый год сюда приезжает один фотограф и делает снимок с одного и того же ракурса. Он фотографирует процесс Жизни в городе Смерти.
Дворец культуры считался гордостью Припяти. Спортзал, бассейн, дискотека, множество помещений под всевозможные кружки и секции – да чего там только не было!
Киевские художники раскрасили панно у входа, повествующее о сплоченном труде передовиков села и творческой интеллигенции. Мы входим под бетонный козырек здания с настоящими сталактитами из-под потолка. Картина, увы, общеприпятская: погром и запустение. В большущем спортзале растет дерево и висит канат – самый нелюбимый снаряд моего детства. Почему-то все одноклассники забирались к потолку быстрее, заставляя потеть и выбиваться из сил. Запустить бы колесо времени вспять, в 86-й, когда деревья были большими и не росли в спортзалах. Я бы по-прежнему пыхтел и все же обогнал бы на канате своего закадычного друга Булата, а на далекой и незнакомой ЧАЭС кто-нибудь не поставил бы подпись под проведением сомнительного эксперимента. История могла сменить свой вектор, и не писал бы через два десятка лет автор эти письма, поскольку небольших городов у нас много и рассказать о каждом жизни не хватит.
Все экскурсии по ДК «Энергетик» обязательно заканчиваются в подсобке, заставленной портретами партийных вождей. Вот над кем не властно время. Разрушается бетон, но холсты по-прежнему прочны, а краски не тускнеют. На различных фотографиях они расположены по-разному, их кто-то постоянно передвигает. Признак свободы? В том же 86-м я, будучи перестроечным школяром, перевернул портреты с членами Политбюро вниз головами над классной доской, за что получил от классручки обвинение в антисоветчине. Что было, между прочим, чистой правдой.
Над детским парком, разбитым неподалеку от ДК, нависло колесо обозрения. Его фотографируют едва ли не чаще самого саркофага. Колесо – значит детство, а колесо припятское – символ детства разрушенного. Саше Сироте не довелось на нем прокатиться. На следующий день он покинул свой город – как оказалось, навсегда. Он лишился родного места, как лишаются дети одного из своих родителей. Сирота – случайность? Здесь, в Припяти, я не верю больше в случайности.
Нынешний Александр, вооруженный дозиметром, показывает на неприметное пятно на асфальте. Одна тысяча микрорентген, вторая, пятая… теперь их десять. Десять тысяч невидимых микрорентген в час, которые хотели его убить. На машинках, катавших его в детстве, всего лишь 600. Мне кажется, невидимая смерть прежде всего остального хотела отравить именно это место, выжечь будущее, чтобы никогда не наступило в Припяти настоящее. Она добилась своего: теперь у этого города есть только прошлое.
Мы осторожно поднимаемся по лестницам 16-этажки, заросшей виноградными побегами. Неведомые силы выкорчевали лифт, но не смогли унести кресло и бросили его на полдороге. Идем цепочкой, по одному человеку на пролет. Иногда я заглядываю в квартиры, вычищенные почти до обоев.
С крыши открывается удивительная панорама джунглей, поглотивших остатки былого великолепия. Наверное, такие же чувства испытывал в 1860 году француз Анри Муо, наткнувшийся на древнюю столицу Камбоджи, великолепный Ангкор, полностью заросший гигантскими деревьями. Миллионный Ангкор разрушил сам себя, вырубив джунгли и сгорев под палящим солнцем. Палящее солнце четвертого реактора взошло над Припятью 23 года назад и еще сотни лет не зайдет за горизонт. За тысячу лет ничего не изменилось в подлунном мире, и люди по-прежнему уничтожают по недомыслию свой уголок, отвоеванный у диких зарослей.
Мне хорошо видно саркофаг, красно-белую трубу над ним, нитку дороги от ЧАЭС до города и безмолвные припятские кварталы. Два четырехугольника, очищенные от вековых сосен, – это площадки под новые микрорайоны, так и оставшиеся в проекте. Городской красавец-стадион настолько зарос, что почти не виден из-за листвы. Буйство красок заметно притупляет ощущение трагедии, и я жалею, что приехал сюда летом. Если доведется еще раз побывать в Припяти, то обязательно в холодное время года.
Выезжаем из города, заглянув напоследок к строительному ковшу. Его использовали на ликвидационных работах, не смогли отмыть и бросили возле какого-то учреждения. «Ковш очень грязный, близко подходить не стоит!» – предупреждает Александр, чуть ли не залезая внутрь с дозиметром. Нащелкало 2000 мкР/ч (в сто раз выше нормы) – и он предпочитает отойти на несколько безопасных метров. Я оглядываюсь по сторонам. Рядом стоит подозрительно рыжая сосна. Может, это просто болезнь, но жизнь всего одна, и проверять своей шкурой не хочется.
На обратной дороге в автобусе куда тише, чем обычно. «Сталкеры на один день» осмысливают, переживают увиденное. Это означает, что главная цель организаторами поездки достигнута. Чтобы подбодрить экскурсантов, Антон Юхименко включает дозиметр и делает бодрое объявление: «Внимание, сейчас мы проезжаем зону „западного следа“. Радиационный фон в центральном проходе автобуса равен 1000 мкР/ч, у окон – в полтора раза больше». Обладатели мест в середине чувствуют себя победителями лотереи, «возлеоконники» им завидуют.
Обязательная остановка у бетонной стелы «Припять, 1970» на выезде из города. Я замираю на секунду. Ужин в Чернобыле будет потом. Потом будет дорога на Киев, фото знаменитого дорожного знака «Чорнобiль», удачная встреча с одним из всемирно известных специалистов по аварии, бывшим дозиметристом-ликвидатором Евгением Самойловым. И вечерняя украинская столица, как привет из другой жизни.
Все это будет потом. Прости нас, живых и сытых, Припять! Сейчас я стою, опустив голову, и дописываю это письмо, и несуществующий почтальон уже с нетерпением ждет у твоего ржавого ящика, чтобы отправить конверт по назначению – никому, никуда. Только что окончился короткий летний дождь, и на обочинах дороги сверкают лужи. Часть сердца отрывается и не хочет уезжать. Она говорит: «Я остаюсь. Это мое место, моя боль, моя память. Мой бесконечный пикник на обочине».
– Как вы думаете, чем все это кончится?
– Вы о чем?
– Посещение, Зоны, сталкеры… вся эта куча… Чем все это может кончиться?
– Для кого? Конкретизируйте.
– Ну, скажем, для нашей части планеты.
– Это зависит от того, повезет нам или нет… Конечно, не исключено, что, таская наугад каштаны из этого огня, мы в конце концов вытащим что-нибудь такое, из-за чего жизнь не только у нас, но и на всей планете станет просто невозможной. Это будет невезенье. Однако, согласитесь, это всегда грозило человечеству[12].