Не быть тебе, как я, —

И слава богу, человек!

Мне давно уже не больно,

Я – Железный Дровосек.

Психолог Элизабет Кюблер-Росс выделила пять стадий горевания и проживания утраты: отрицание, гнев, торг, депрессия и принятие.

В десятом классе я записалась на спецкурс по психологии. Мы как раз обсуждали четвертую стадию, когда в класс вошел бледный как смерть директор.

– Лейкен, можно тебя на минутку в коридор?

Директор техасской школы – мистер Басс – был приятным человеком с округлым брюшком, округлыми руками и множеством округлостей в самых неожиданных местах. Несмотря на редкий для Техаса холод, он весь вспотел, под мышками расплылись темные круги. Обычно мистер Басс отсиживался у себя в кабинете и нечасто появлялся в школьных коридорах – не искал неприятностей, зная, что они найдут его сами. Так зачем же он пришел?

Медленно, с трудом переставляя ватные ноги, я пошла к двери. Директор на меня не смотрел. Помню, как попыталась заглянуть ему в глаза, а он сразу потупился. Ему явно было меня жаль. Почему?!

Когда я вышла в коридор, там стояла моя мама – заплаканная, с черными потеками туши под глазами. По ее взгляду я сразу поняла, почему она приехала. Почему она приехала одна. Без папы.

Я затрясла головой, отказываясь верить в случившееся. «Нет!» – твердила я снова и снова, как заведенная. Мама обняла меня и начала оседать на пол. Я не смогла ее удержать и рухнула вместе с ней. В тот день, сидя на полу в школьном коридоре, я прошла первую стадию горя: отрицание.

Гэвин готовится читать свое стихотворение. Он выступает предпоследним: встает перед классом и откашливается. Листок мелко дрожит в его руках.

Не глядя на Гэвина, я смотрю в упор на Уилла и гадаю: пять стадий горевания проходишь только после смерти близкого – или утрата важной части жизни тоже считается? Если да, то я сейчас явно проживаю вторую стадию: гнев.

– Как ты назвал свое творение, Гэвин? – спрашивает Уилл.

Он сидит за учительским столом и делает пометки в блокноте, слушая выступления учеников. Как же бесит эта его внимательность, способность сосредоточиться на чем угодно, кроме меня! Бесит, что я при этом чувствую себя огромным пустым местом. Бесит, как он грызет колпачок шариковой ручки. Еще вчера вот этими самыми губами, что сейчас мусолят мерзкую красную ручку, он целовал мою шею!

Стараюсь поскорей выбросить из головы воспоминание о наших поцелуях. Не знаю, сколько времени это займет, но я твердо намерена разорвать незримые путы, которыми Уилл привязал меня к себе.

– Ой, оно без названия, – отвечает Гэвин. – Ну, наверное, можно назвать его «Пред-предложение».

– «Пред-предложение». Отлично. Давай.

Учительский тон Уилла тоже приводит меня в ярость.

– Кхм, – вновь откашливается Гэвин и, задрожав еще сильнее, начинает:

Один миллион пятьдесят одну тысячу двести минут —

Примерно столько.

Примерно столько минут я тебя любил,

Примерно столько я о тебе думал,

Примерно столько я за тебя волновался,

Примерно столько благодарил за тебя бога,

И всех богов и божеств во Вселенной.

Один миллион

Пятьдесят одну тысячу

Двести

минут…

Один миллион пятьдесят одну тысячу двести…

Примерно столько раз благодаря тебе я улыбался,

Примерно столько раз благодаря тебе я ликовал,

Примерно столько раз благодаря тебе я верил в лучшее,

Примерно столько раз благодаря тебе я узнавал новое,

Примерно столько раз благодаря тебе я восторгался,

Примерно столько раз благодаря тебе я осознал, как прекрасна

Жизнь.

(Гэвин идет в дальний конец класса, где сидит Эдди. Опустившись перед ней на одно колено, он зачитывает последнюю строчку своего стихотворения.)

Ровно спустя один миллион пятьдесят одну тысячу двести минут я сделаю тебе предложение и попрошу провести со мной все оставшиеся минуты твоей жизни.

Эдди, просияв, наклоняется и заключает Гэвина в объятия. Класс разбивается на две половины: парни стонут, девчонки пищат от восторга. Я молча ерзаю на месте, предвкушая последнее выступление на сегодня – мое.

– Спасибо, Гэвин, можешь садиться. Очень здорово!

Уткнувшись в свои записи, Уилл тихим, слегка дрожащим голосом вызывает к доске меня:

– Лейкен, твой выход.

Я готова. Больше того, я очень довольна своей работой. Стих получился коротким, но понятным и емким. Я уже выучила его наизусть, поэтому тетрадь оставляю на парте.

– Можно вопрос? – спрашиваю я; сердце так и колотится в груди, ведь я впервые за месяц осмелилась заговорить с Уиллом перед всем классом.

С ответом он не спешит, как будто не может решить, имею ли я вообще право задавать вопросы. Наконец кивает.

– По времени есть какие-то ограничения? Существует минимум?

Не знаю, какого вопроса Уилл ждал, но этот его явно устраивает.

– Главное – донести мысль. Помните, что правил здесь нет.

Голос у него слегка надламывается. Я прямо вижу, что он тоже вспоминает все случившееся прошлым вечером. Вот и славно.

– Хорошо, – с запинкой выговариваю я. – Тогда начну. Мое стихотворение называется «Гад».

Выхожу к доске и с гордостью читаю наизусть свою «вещицу»:

Если верить словарю…

И мне,

У слова «сволочь» есть больше тридцати синонимов и оттенков смысла.

(Дальше я резко повышаю голос – весь класс, включая Уилла, вздрагивает – и начинаю выкрикивать слова.)

Гнида, мерзавец, тварь, подлец, бессердечный, бездушный, злобный, злонамеренный, засранец, сукин сын, дрянь, скотина, стервец, вредитель, мудак, исчадие ада, жлоб, безжалостный, свирепый, лютый, чудовищный, бесчеловечный, беспощадный, жестокий, жестокосердный, варвар, дикий, грубиян, падла, поганец, изверг, изувер, негодяй…

И мое любимое – гад!

Возвращаясь на свое место, я украдкой бросаю взгляд на Уилла: тот сидит весь красный, крепко стиснув зубы. Первой начинает хлопать Эдди, вскоре к ней присоединяются все девочки класса. Сцепив руки на груди, я упираюсь взглядом в парту.

– Ого, – присвистывает Хави. – Это кто ж тебя так обидел?

Звенит звонок, и все начинают выходить из класса. Уилл не произносит ни слова. Я начинаю собирать вещи, когда ко мне подбегает Эдди.

– Ты у мамы отпросилась? – спрашивает она.

– У мамы? Куда? – недоумеваю я.

– На свидание! Ник тебя вчера звал, помнишь? Ты сказала, что спросишь у мамы.

– Ах да!

Неужели это было вчера? Кажется, что в прошлой жизни. Я быстро кошусь на Уилла и вижу, что тот внимательно прислушивается. Ждет, что я отвечу Эдди. Лицо у него каменное – попробуй разбери, что он сейчас чувствует. Надеюсь, все-таки ревность.

– Да, конечно, я пойду. С удовольствием, – бессовестно вру я, не сводя глаз с Уилла. – Так Нику и передай.

Уилл хватает со стола ручку с блокнотом, закидывает их в ящик и с грохотом его задвигает. Эдди от неожиданности подпрыгивает на месте и испуганно оборачивается. Уилл встает и принимается мыть доску, как будто нас не существует. Эдди возвращается к разговору:

– Супер! Мы решили идти в четверг, чтобы сразу после пиццерии поехать на слэм. За тобой зайти?

– Ага, давайте!

Радостно захлопав в ладоши, Эдди уносится прочь. Уилл продолжает тереть чистую доску. Я тоже направляюсь к выходу.

– Лейкен, – холодно произносит Уилл.

Я замираю в дверях, но не оборачиваюсь.

– Твоя мама по четвергам работает. Я на четверг всегда приглашаю няню, потому что хожу на слэмы. Можешь перед уходом просто отправить Кела к нам. Когда пойдешь на свидание.

Не ответив, я выхожу из класса.

За обедом все как-то не клеится. Эдди уже сообщила Нику о моем согласии, и теперь все оживленно обсуждают наши совместные планы. Все, кроме меня. Я только изредка киваю и что-то бормочу в ответ. Аппетита у меня тоже нет, поэтому большую часть моего обеда съедает Ник. Я размазываю по тарелке рисовую кашу, местами замешивая ее с каплями кетчупа. С виду это чем-то напоминает останки задавленного в нашем дворе снеговика. Несколько дней подряд я выезжала на дорогу через его обледеневший труп. Интересно, если я случайно собью Уилла, мой джип и через него переедет так же запросто?

– Лейкен, ты так и будешь его игнорировать? – шепчет мне на ухо Эдди.

Я поднимаю глаза и вижу за спиной Ника Уилла. Он стоит и смотрит на мой рисовый шедевр.

– А что? – спрашиваю я Эдди.

– Мистер Купер хочет с тобой поговорить. – Она кивает на Уилла.

– Спорим, тебе щас влетит за «мудака», – вставляет Ник.

Я прижимаю ладонь к горлу – кажется, оно вот-вот взорвется. Что Уилл творит?! Почему подходит ко мне при всех? Совсем спятил?!

Отодвигаю стул, бросив поднос на столе, и вопросительно смотрю на Уилла. Тот молча разворачивается, выходит из столовой и идет к своему кабинету, я – следом.

– Надо поговорить, – заявляет Уилл, когда мы наконец заходим в кабинет. – Прямо сейчас.

Даже не знаю, он сейчас кто – «Уилл» или мой учитель? Как мне с ним разговаривать? Почтительно слушать и кивать – или влепить пощечину? На всякий пожарный стараюсь не подходить к нему близко и, заняв оборонительную позу, делаю недовольное лицо.

– Так говори.

– Черт возьми, Лейк! Я тебе не враг! Прекрати меня ненавидеть!

Ага. Значит, сейчас он – Уилл.

Я бросаюсь к нему и возмущенно всплескиваю руками.

– Прекратить тебя ненавидеть?! Да ты уж определись, Уилл, как я должна себя вести – только вчера ты требовал, чтобы я не вздумала тебя любить, а сегодня – чтобы прекратила ненавидеть! Сперва ты говоришь, что я не должна тебя ждать, а потом ведешь себя как ревнивый мальчишка, когда я соглашаюсь пойти на свидание с Ником! Хочешь, чтобы я делала вид, будто мы не знакомы, а потом на глазах у всех тащишь меня в свой кабинет! Мы постоянно вынуждены притворяться, и это изматывает! Я вечно гадаю, кто ты – Уилл или мистер Купер? А самое ужасное, кто я – Лейкен или Лейк?!

Осточертели эти игры. Сколько можно? Я устала. Опускаюсь на свой стул. Уилл стоит неподвижно, взгляд отсутствующий – и как тут понять, что у него на уме? Наконец он медленно подходит и садится за парту позади меня. Я по-прежнему смотрю прямо перед собой, а он наклоняется ко мне близко-близко и шепчет:

– Я не думал, что будет так трудно.

Все тело напряжено, грудь сдавило, на глаза навернулись слезы – но нет, я не обернусь, не заплачу. Он не должен видеть, каково мне!

– Прости мне те слова насчет четверга, – говорит Уилл. – Вообще-то я искренне хочу помочь. Кто-то в самом деле должен присмотреть за Келом, тем более я сам заявил ребятам, что посещение слэма – обязательное задание. Однако я не должен был так реагировать, когда услышал про твои планы. Я хочу извиниться, для этого тебя и пригласил. Впредь я себе такого не позволю.

Тут дверь распахивается, и Уилл моментально вскакивает с места. На пороге стоит Эдди с моим рюкзаком, который я забыла в столовой. По моим щекам предательски бегут слезы, поэтому я отворачиваюсь. А толку-то? Даже слепой заметит, что между мной и Уиллом что-то произошло.

Эдди примирительно поднимает руки и медленно кладет мой рюкзак на ближайшую парту. Прошептав «Виновата… Продолжайте!», выходит в коридор и тихонько закрывает за собой дверь.

Уилл нервно проводит рукой по волосам и принимается расхаживать туда-сюда по классу.

– Черт… Только этого не хватало!

– Не бери в голову, Уилл. – Я встаю и забираю рюкзак. – Если она спросит, я просто скажу, что ты меня отчитал за «мудака». И «гниду». И «козла». И…

– Да понял я!

Только я берусь за дверную ручку, как Уилл вновь меня окликает:

– Еще я хотел принести извинения за… вчерашнее.

– За то, что между нами случилось? – резко спрашиваю я. – Или за то, как грубо ты это прекратил?

Он пожимает плечами, будто не понял моего вопроса.

– За все. Я не должен был этого допустить.

– Козел! – бросаю я и вылетаю за дверь.

Джип заводится со знакомым урчанием, и это тоже меня бесит. Бью кулаками по рулю и кляну судьбу за все сразу – за то, что в первый же день познакомилась с Уиллом. Без него было бы куда проще. За то, что мы вообще переехали в Ипсиланти. За смерть отца. За маму, таинственно убегающую по каким-то «делам». За ежедневные визиты Колдера, который напоминает мне об Уилле. За то, что Уилл починил мой джип и вообще такой хороший и заботливый, а не гад, сволочь, мерзавец, мудак и дальше по списку. Боже, сколько грязи я на него вылила… Так, стоп. Никаких сожалений.

Забираю мальчиков из школы и везу их домой. Сегодня я опередила Уилла, но ждать его у окошка не буду, не дождется. Хватит по нему сохнуть.

– Мы к Колдеру! – бросает Кел, выпрыгивая на улицу и хлопая дверью джипа.

Вот и славно.

Дома, проходя по коридору, я слышу, что мама у себя в спальне разговаривает с кем-то по телефону. Ненадолго останавливаюсь под дверью. Вообще-то у меня нет привычки ее подслушивать, но в последнее время она так себя ведет, что можно и пошпионить немного. А то, глядишь, и взбунтоваться.

Словом, я прижимаюсь ухом к двери.

– Знаю. Знаю. Я скоро все им расскажу, – говорит мама. – Нет, лучше я сама. Конечно. Люблю тебя.

Она вешает трубку. А я, тихо прокравшись к себе, закрываю дверь и сползаю по ней на пол.

Семь месяцев. Ей потребовалось семь месяцев, чтобы пережить смерть отца. Она уже с кем-то встречается?! Нет, этого не может быть. Но ведь я сама все слышала!.. Опять откатываюсь к первой стадии – отрицанию.

Как она могла?! И этот человек, кем бы он ни был, уже требует от мамы, чтобы она нас познакомила? Мне он заведомо не нравится. А она!.. Отчитывает меня за Уилла, а сама ведет себя не лучше… Первую стадию я прохожу почти моментально. Наступает вторая: гнев.

Так, надо успокоиться. Сперва побольше разузнаю, потом выведу ее на откровенный разговор. Хочу, чтобы на сей раз преимущество было за мной, а для этого нужно все хорошенько обдумать.

– Лейк? Ты вернулась?

Мама уже стучится в мою дверь. Резко отползаю и вскакиваю с пола, чтобы не получить дверью по голове. Увидев мои акробатические па, она удивленно вскидывает брови.

– Что это с тобой?

– Ничего, растягиваюсь. Спину прихватило.

Маму так легко не обманешь, поэтому для верности сцепляю руки за спиной и, выгнувшись, наклоняюсь вперед.

– Прими аспирин, – говорит она.

– Хорошо.

– У меня сегодня выходной, но я с ночи не спала, моталась по делам. Лягу пораньше. Проследишь, чтобы Кел не забыл принять душ перед сном?

– Конечно.

Мы обе выходим в коридор.

– Ах да, мам, я чуть не забыла…

Она вопросительно смотрит на меня, с трудом продирая заспанные, красные от недосыпа глаза.

– Я в четверг собралась сходить кое-куда, можно?

– Куда? С кем? – настораживается мама.

– С Эдди, Гэвином и Ником.

– С тремя парнями я никуда тебя не отпущу, даже не думай.

– Да нет, Эдди – девочка. Моя новая подруга. Гэвин – ее парень, и у нас двойное свидание. Я иду с Ником.

Ее лицо преображается.

– А! Тогда другое дело. – Она с улыбкой открывает дверь в спальню. – Погоди, я же в четверг работаю. А Кел?

– Уилл по четвергам приглашает няню. Он разрешил Келу прийти в гости.

Мама успокаивается, правда, ненадолго.

– Уилл оплачивает няню? Для Кела? Чтобы ты могла сходить на свидание?!

Черт. Я не учла, как это может выглядеть со стороны.

– Ой, да брось, мам. Ну, сходили мы разок на свидание! Подумаешь. Давно уже проехали.

– Хм-м.

Мама все же закрывает дверь, но по ее взгляду ясно, что мои отговорки ее не убедили.

Ладно, так ей и надо. Теперь и она что-то подозревает – значит, мы квиты.

– На третий урок не пойду, – сообщаю я Эдди, когда мы выходим с истории.

– Почему?

– Что-то голова разболелась. Лучше посижу во дворе, свежим воздухом подышу, – говорю я и уже собираюсь уйти, когда Эдди хватает меня за руку.

– Лейкен, погоди. Это из-за вашего вчерашнего разговора с мистером Купером? Все нормально?

– Конечно! – с улыбкой заверяю ее я. – Мистер Купер попросил меня впредь выбирать менее крепкие выражения.

Она, поджав губы, уходит. Лицо у нее такое же недоверчивое, как вчера было у мамы.

Во дворе никого: похоже, сегодня только мне нужна передышка от встреч с учителем и по совместительству предметом тайных воздыханий. Сажусь на скамейку и достаю телефон. Ни одного звонка или сообщения. С Керрис – девочкой, которая в Техасе была моей лучшей подругой, – мы последний раз болтали перед моим переездом. Штука в том, что у нее была другая лучшая подруга – лучше меня. Странная история, конечно. Я списывала это на свою занятость: после смерти отца мне стало не до друзей. Но может, дело в том, что я не умею слушать… Да и делиться тоже не очень умею.

– Не возражаешь, если я составлю тебе компанию?

Ко мне подсаживается Эдди.

– Конечно. Буду рада. На миру и смерть красна.

– А ты умирать собралась? Не вздумай! У тебя завтра свидание! И новая лучшая подруга рядом.

«Лучшая подруга». Хочется верить, что это так.

– Как думаешь, Уилл не пойдет нас искать? – спрашиваю я.

Она удивленно склоняет голову набок.

– «Уилл»? Ты про мистера Купера?

Боже, ну я и дура! Назвала учителя «Уиллом»! Эдди уже заподозрила неладное. К счастью, отговорка приходит на ум почти сразу:

– Ну да, про него. Просто привыкла называть учителей по именам, в моей прежней школе была такая фишка.

Эдди молча ковыряет скамейку голубым ногтем. Остальные девять ногтей она покрыла зеленым лаком, а этот – голубым.

– Я хотела тебе кое-что сказать, – спокойно начинает она. – Может, чутье меня подводит, а может, и нет. В любом случае я должна высказаться и прошу тебя не перебивать.

Киваю.

– Думаю, вчера «Уилл» позвал тебя в кабинет не просто так. Все сложнее. Не знаю, насколько сложно, да и не мое это дело. Но ты всегда можешь со мной поговорить. Если захочешь. Я никому ничего не расскажу. У меня никого нет, кроме Гэвина.

– Никого? Ни друзей, ни братьев, ни сестер? – спрашиваю я в попытке сменить тему.

– Никого, – отвечает Эдди. – Ну, строго говоря, у меня семнадцать сестер, двенадцать братьев, шесть мам и семь пап.

Странная шутка, поэтому на всякий случай не смеюсь.

– Все приемные, – поясняет Эдди. – За девять лет я сменила шесть семей.

– Ого… Сочувствую, – растерянно выдавливаю я, не зная, что еще сказать.

– Да нет, теперь у меня все хорошо. Последние четыре года я живу с Джоэлом, нынешним приемным отцом. У нас все отлично. Я довольна. Он тоже: платят ему исправно.

– Из тех двадцати девяти братьев и сестер родные есть?

Эдди смеется.

– А ты внимательно слушала! Нет, я была единственным ребенком в семье. Мать плотно сидела на наркоте и решила сбыть меня с рук, да с ценой прогадала.

Увидев мое недоуменное лицо, Эдди поясняет:

– Она пыталась меня продать. Не волнуйся, у нее ничего не вышло: никому я не приглянулась. Или мать слишком много запросила. Когда мне было девять, она предложила меня какой-то тетке на парковке у «Уолмарта». Выдала слезливую историю про то, как не может меня прокормить, мол, дайте сто баксов – и малютка ваша. Мне-то не впервой было это выслушивать, надоело просто. Я глянула на ту тетку и заявила: «Муж у вас есть? Красавчик, наверное!» Мать мне тут же оплеуху влепила – такую сделку ей сорвала! – и бросила меня на парковке. Только ее и видели. А та женщина отвезла меня в полицию и там оставила.

– Господи, Эдди. Так не бывает…

– Со мной и не такое бывает.

Я ложусь на скамейку и смотрю на небо. Эдди следует моему примеру.

– Ты сказала, Эдди – это прозвище. В честь кого?

– Только не смейся.

– А если будет смешно?

Она закатывает глаза.

– В первом доме, где я жила, был диск с концертом одного комика по имени Эдди Иззард. Я решила, что у меня его нос. Засмотрела тот диск до дыр и стала думать, что он – мой настоящий папа. С тех пор всех новых знакомых прошу называть меня «Эдди». «Иззард» как-то не прижилось.

Мы обе смеемся. Я снимаю куртку, накидываю ее себе на грудь и засовываю руки в рукава, чтобы немного согреть те части тела, которые успели замерзнуть. Закрываю глаза.

– У меня были чудесные родители.

– Были?

– Отец умер семь месяцев назад. Мама перевезла нас сюда якобы из финансовых соображений, но вчера у меня появились основания ей не верить. Она уже с кем-то встречается, представляешь? Поэтому да, «были». В прошедшем времени.

– Кошмар…

Мы лежим, размышляя о своей участи. Если кто-то из нас и натерпелся по-настоящему, так это Эдди. Келу сейчас столько, сколько было ей, когда она попала в первую приемную семью. Диву даюсь, как она умудряется быть такой счастливой, откуда в ней столько жизнелюбия и внутренних сил. Мы лежим и молчим. Тишина приятная, не тягостная. Значит, вот каково это – иметь лучшую подругу?

Эдди садится на скамейку и, зевая, потягивается.

– Зря я сказала про Джоэла, будто он меня удочерил ради денег. Это неправда. Он классный. За мной такое водится: когда речь заходит о чем-то важном, я бываю не в меру цинична.

Понимающе улыбаюсь.

– Спасибо, что прогуляла этот урок со мной. Хорошо поговорили. Мне это было нужно.

– Рада помочь. На самом деле, мне это было нужно не меньше. А насчет Ника – он хороший парень, однако тебе не подходит. Обещаю не донимать тебя насчет него. Но завтра ты все равно идешь с нами, не отвертишься.

– Знаю. Не то мне надерет зад сам Чак Норрис.

Я надеваю куртку как следует, и мы с Эдди возвращаемся в школу.

– Если «Эдди» – прозвище, то как тебя зовут по-настоящему? – спрашиваю я напоследок.

Она с улыбкой пожимает плечами.

– Пока что – просто Эдди.