Я твержу себе: держись,

Ты молодец.

Любому счастью бывает предел

И бывает конец.

Кровь стучит в висках, когда рано утром я выползаю из постели. Вот уж кому точно не повредили бы мятные леденцы… Тело какое-то ватное. Беспокойный сон вперемешку с рыданиями отдыхом не назовешь.

Я быстро варю кофе, сажусь за стойку и пью его в тишине и одиночестве, с ужасом думая о предстоящем дне. На кухню входит заспанный Кел в пижаме и тапочках с Дартом Вейдером.

– Доброе утро, – бормочет он, доставая из сушилки кружку «Лучший в мире папа» и наливая в нее кофе.

– Это что еще за новости? – вопрошаю я.

– Не у тебя одной был тяжелый вечер. – Кел забирается на табурет напротив. – Четвертый класс – вообще не сахар. Я вчера два часа над домашкой просидел, – жалуется он, делая глоток кофе.

Я забираю у брата кружку, переливаю кофе себе, а ему достаю из холодильника сок.

Закатив глаза, Кел пробивает дырочку в коробке и подносит ко рту соломинку.

– Видела, вчера доставили последние вещи? Мамин фургон наконец доехал, – сообщает Кел и тут же с укором добавляет: – Разгружали вдвоем.

– Иди одеваться, – отвечаю я. – Через полчаса выезжаем.

Когда я забрасываю Кела в школу, опять начинается снег. Надеюсь, Уилл был прав, и это ненадолго. Ненавижу снег. Ненавижу Мичиган!

В школе я первым делом направляюсь к секретарю. Миссис Алекс как раз включает компьютер. Завидев меня, она качает головой.

– Дай угадаю, теперь ты хочешь обедать в третью смену?

Эх, надо было принести ей кофе Кела.

– Вообще-то я за списком спецкурсов. Мне надо перевестись.

Она опускает подбородок и смотрит на меня поверх очков.

– Ты разве не на поэзию к мистеру Куперу записана? Этот спецкурс пользуется у нас большой популярностью.

– Да, на него, но хочу перевестись.

– Что ж, у тебя есть неделя на размышления, пока я не утвердила окончательный вариант расписания, – говорит она, протягивая мне листок. – Какой спецкурс предпочтешь?

Я изучаю короткий список доступных спецкурсов.

Ботаника.

Русская литература.

Да уж, выбор небогатый…

– Русская литература! Ставки сделаны, господа, ставки больше не принимаются!

Миссис Алекс закатывает глаза и отворачивается к компьютеру. Видно, я не одна тут такая юмористка. Она вручает мне очередное новое расписание и желтый бланк.

– Бланк отдашь на подпись мистеру Куперу. Принеси мне его до начала третьего урока – и все, считай, ты переведена.

– Отлично, – бормочу я, выходя.

На сей раз добираюсь до кабинета Уилла без приключений. Дверь заперта, и свет внутри не горит – вот и славно. Встреча с Уиллом определенно не входила в мои планы. Значит, пора взять дело в свои руки: достаю из рюкзака ручку и прижимаю желтый бланк к двери кабинета, чтобы подделать учительскую подпись.

– Это ты зря.

Резко оборачиваюсь: за моей спиной стоит Уилл с портфелем на плече и ключами в руках. Черная рубашка заправлена в брюки защитного цвета, темно-зеленый галстук подчеркивает цвет глаз, отчего они приобретают такую глубину, что у меня внутри все невольно сжимается… Уилл так здорово выглядит. Так профессионально. Настоящий учитель.

Я пропускаю его к двери, и он открывает ее ключом. Входит, включает свет, ставит портфель на стол. Я все это время торчу в дверях. Наконец он жестом приглашает меня войти.

– Ну, было закрыто, вот я и решила избавить тебя от ненужных хлопот, – оправдываюсь я.

Уилл берет со стола бланк и морщится.

– Русская литература? Серьезно?

– Выбор невелик. Это или ботаника, – бесстрастным тоном отвечаю я.

Уилл отодвигает стул и садится. Берет ручку, заносит ее над строкой, но медлит. Наконец откладывает ручку, так и не подписав бланк.

– Слушай, я ночью много думал… Неправильно с моей стороны требовать от тебя перевода только потому, что мне так будет спокойней. В конце концов, мы соседи, наши братья подружились… Наоборот, встречи на уроках пойдут нам обоим на пользу. Рано или поздно мы приноровимся, поймем, как правильно себя вести. К тому же, – добавляет он, доставая из портфеля листок с тестом, – ты явно делаешь успехи.

Опускаю глаза на тест: сто баллов из ста.

– Да я сама не против перевестись, – вру я. – Ты был прав…

– Спасибо за понимание. Но дальше должно стать проще, согласна?

Я поднимаю на него глаза и киваю.

– Согласна.

На самом деле – нет. Если я буду каждый день видеться с Уиллом, моя жизнь точно не станет проще. Даже если я прямо сейчас перееду обратно в Техас, мне все равно будет казаться, что он рядом. Но я, хоть убей, не могу придумать ни единого веского аргумента в пользу своего перевода.

Скомкав бланк, Уилл бросает его в корзину для бумаг – и промахивается фута на два. Я подбираю его и выбрасываю.

– Что ж, увидимся на третьем уроке, мистер Купер.

Перед тем как уйти, краем глаза успеваю заметить, что он хмурится.

Если честно, мне стало легче. Вчера все закончилось не лучшим образом, и мне было немного стыдно за свое поведение. Ситуация непростая, однако Уилл молодец: нашел способ меня успокоить.

– Ты куда вчера пропала? – спрашивает Эдди, когда мы встречаемся на втором уроке. – Опять заблудилась?

– Да, слушай, извини. С секретарем разбиралась.

– Ну, хоть бы чиркнула, что ли, – саркастичным тоном замечает она. – Я волновалась!

– Ой, прости, дорогая!

– «Дорогая»? Ты мою девчонку решила отбить? – вопрошает незнакомый парень, обнимая Эдди за плечи и целуя ее в щеку.

– Лейкен, это Гэвин. Гэвин, это Лейкен, твоя соперница.

Они похожи как брат и сестра, даже волосы у обоих белокурые, зато глаза разные: у Гэвина карие, у Эдди – голубые. Он одет в черные джинсы и черную толстовку. Когда он убирает руку с плеча подруги и протягивает ее мне, я замечаю на запястье татуировку в виде маленького черного сердечка – точь-в-точь как у Эдди.

– Наслышан, – говорит он приветливо.

Я бросаю на него изумленный взгляд: что он мог обо мне слышать?!

– Да шучу! Ничего я о тебе не слышал. Просто так вроде принято говорить при знакомстве.

Повернувшись к Эдди, он еще раз чмокает ее в щеку и прощается:

– Ладно, увидимся на следующей перемене, детка, мне пора на урок.

Ужасно им завидую.

В комнату заходит мистер Хэнсон и объявляет, что сегодня у нас тест по пройденному разделу. Я даже рада: целый урок можно провести в тишине.

Когда я бреду за Эдди сквозь толпу школьников, внутри у меня все сжимается от ужаса. Я сто раз пожалела, что не перевелась на русскую литературу. С какой стати нам обоим взбрело в голову, будто со временем станет легче?

Мы подходим к кабинету Уилла; он уже стоит у входа и придерживает дверь для своих учеников.

– Мистер Купер, сегодня вы выглядите немного лучше. Хотите леденец? – по дороге к парте спрашивает Эдди.

Хавьер входит и, бросив на Уилла злобный взгляд, садится на свое место.

– Что ж, ребята, – говорит Уилл, закрывая дверь, – вчера вы все хорошо потрудились. Тема «Признаки и структурные характеристики поэтического произведения» довольно приземленная, поэтому я рад, что мы с ней расправились. Уверен, раздел о перформативной поэзии, которому мы посвятим остаток семестра, понравится вам куда больше. Перформативная поэзия – или поэзия прямого действия – похожа на традиционную, но с оговоркой: в ней обязательно присутствует элемент перформанса.

– Перформанса? – насмешливо переспрашивает Хави. – Как в том фильме про мертвых поэтов, что ли? Где они всякую фигню перед классом читали?

– Не совсем, – отвечает Уилл. – Там читали обычные стихи.

– Он имеет в виду слэм, – поясняет Гэвин. – Как у нас в клубе «Девять» по четвергам.

– Что такое слэм? – спрашивает девочка с последней парты.

Гэвин оборачивается к ней:

– Очень крутая штука! Мы с Эдди иногда ходим. Так не объяснишь, это надо видеть и слышать.

– Да, слэм – одна из форм перформативной поэзии, – кивает Уилл. – Кто-нибудь еще бывал на слэмах?

Несколько человек тянут руки. Я – нет.

– Мистер Купер, покажите им! Прочитайте что-нибудь свое! – предлагает Гэвин.

Уилл медлит. По опыту знаю, что он не любит, когда его ставят в неловкое положение.

– Давайте так. Заключим сделку: я вам прочитаю свое стихотворение при условии, что каждый из вас хотя бы один раз за этот семестр посетит слэм в клубе «Девять».

Никто не возражает. Я возразила бы, но для этого надо поднять руку и высказаться, а я не хочу.

– Все за? Отлично. Прочитаю короткую вещицу. Помните, слэм-поэзия – это не только текст, но и перформанс, действие.

Уилл встает перед классом, разминает руки и крутит головой, чтобы немного расслабиться. Откашливается – не потому, что медлит или боится начать, а потому что ему предстоит говорить очень громко.

Ожидания, суждения, отклонения,

Внутренние убеждения

Хлещут из меня, как кровь из надорванной жилы,

Как плод из трупова чрева в могиле,

Как чернила

На чистую простыню

На белую статую в жанре «ню».

Не могу дышать,

Не могу избыть

То, что скопилось внутри,

Не могу победить,

Не могу отворить

Незакрытую клеть

На дне самой глубокой ямы,

Что вырыл собственными руками,

Под которой все полыхает ад,

Как и сто лет тому назад.

Мог бы встать и выйти, замкá-то нет,

Но нет, он по-прежнему долбит грунт,

Словоблудие – его бунт.

В кабинете воцаряется оглушительная тишина. Никто не говорит, не шевелится, не хлопает. Мы все потрясены. Я потрясена. О каком «новом этапе» может идти речь, когда он вытворяет такое?!

– Ну вот, как-то так, – будничным тоном произносит Уилл, возвращаясь за свой стол.

Весь оставшийся урок мы обсуждаем слэм-поэзию. Я пытаюсь слушать его объяснения, но на самом деле весь урок думаю лишь об одном: он ни разу на меня не посмотрел. Ни разу!

В столовой я сажусь рядом с Эдди. Замечаю, что к нам идет парень, который сидел в двух партах от меня на спецкурсе Уилла: в левой руке у него два подноса, в правой – рюкзак и упаковка чипсов. Он садится напротив и начинает объединять содержимое подносов. Справившись с этой задачей, достает из рюкзака здоровенную бутылку колы, откручивает крышку и пьет прямо из горлышка. Заправившись колой, он ставит бутылку на стол и ладонью вытирает рот.

– Ты свое шоколадное молоко будешь, новенькая?

Киваю.

– Иначе я его не взяла бы.

– А ролл? Ролл будешь?

– Да, на ролл у меня были те же виды.

Он пожимает плечами и мгновенно хватает с подноса Гэвина его ролл – тот даже не успевает шлепнуть вора по руке.

– Ник, чувак, ты чего? К пятнице все равно десять фунтов не наберешь, даже не мечтай, – говорит Гэвин.

– Девять, – с набитым ртом поправляет его Ник.

Эдди хватает с тарелки свой ролл и бросает его через стол Нику. Тот ловит ролл прямо в воздухе и радостно ей подмигивает.

– Во-от, твоя девчонка в меня верит! Бери пример, – говорит он Гэвину.

– Ник у нас качок, штанги тягает, – объясняет мне Эдди. – К пятничным соревнованиям ему надо набрать девять фунтов, чтобы выступить в своем весе. Только ему это вряд ли светит.

Я беру свой ролл и бросаю на поднос Нику. Тот, подмигнув мне в знак признательности, макает ролл в сливочное масло.

На самом деле я очень благодарна Эдди за то, что она так быстро – и практически принудительно – приняла меня в свой круг. В прежней школе до старших классов у нас дошли всего двадцать человек. Подруги у меня были, но, поскольку выбирать приходилось из весьма ограниченного круга, лучшей так и не нашлось. Больше всего времени я проводила с Керрис, но со дня переезда в Мичиган мы даже ни разу не созвонились. Эдди с ходу сумела меня заинтриговать, и я ловлю себя на том, что хочу познакомиться с ней поближе.

– Вы с Гэвином давно вместе? – спрашиваю я.

– С десятого класса. Я его сбила на школьной парковке. – Эдди с улыбкой смотрит на Гэвина. – У нас любовь с первого удара! А у тебя есть парень?

Хочется рассказать ей про Уилла. Про то, как мы познакомились и как я сразу ощутила с ним особую связь – раньше с парнями у меня такого не бывало. Про наше удивительное первое свидание и про чувство, будто мы знакомы целую вечность. Про его стихи, про наш поцелуй, про все! А больше всего – про встречу в школьном коридоре, когда мы оба поняли, что нам не быть вместе. Но нельзя. Я ни с кем не могу этим поделиться. И просто отвечаю «Нет».

– Серьезно? Нет парня? Ну, это мы быстро исправим.

– Исправлять нечего: неисправностей нет.

Эдди со смехом поворачивается к Гэвину, и они принимаются обсуждать кандидатов на роль парня для своей новой одинокой подруги.

Первая неделя в новой школе подходит к концу. Если честно, я еще никогда не выезжала со школьной парковки с чувством такого облегчения. Хотя Уилл живет напротив, все же дома я чувствую себя куда менее уязвимой, чем когда сижу в паре футов от него. За всю неделю он ни разу на меня не посмотрел. Можете верить мне на слово: я-то не сводила с него глаз.

По дороге домой заезжаю в магазин, чтобы приблизиться к осуществлению своего плана на выходные. План называется «Кино и вредные вкусности».

Когда я захожу домой, мама сидит за стойкой в нашей кухне-гостиной. По ее строгому взгляду я понимаю, что она не рада меня видеть. Выкладываю перед ней диски с фильмами и закупленные продукты.

– Этот уик-энд я решила провести с Джонни Деппом, – объявляю я, делая вид, что не замечаю ее хмурой мины.

Она не улыбается.

– Сегодня я везла Колдера домой из школы, и он со мной поделился одним любопытным фактом.

– Правда? Мам, у тебя больной голос. Простудилась? – как можно непринужденнее спрашиваю я, хотя тон у нее весьма красноречивый. Она явно пытается сказать: младший брат твоего друга поведал мне нечто такое, о чем я давным-давно должна была узнать от тебя.

– Ничего не хочешь мне рассказать? – спрашивает мама, продолжая испепелять меня взглядом.

Я делаю глоток воды из бутылки и сажусь напротив. Вообще-то я собиралась поговорить с ней обо всем вечером, но, похоже, разговор состоится раньше.

– Мам. Я просто не успела. Клянусь.

– Он преподает в твоей школе, Лейк! – Она заходится в кашле и встает за салфеткой, потом, откашлявшись, садится обратно и переходит на шепот, чтобы не привлекать внимания девятилеток, которые бродят где-то поблизости. – Неужели тебе не пришло в голову, что я должна о таком знать, прежде чем отпускать тебя на свидание?

– Так я сама не знала! – возмущенно восклицаю я. – И он не знал!

Она склоняет голову набок и закатывает глаза, словно я нанесла ей личное оскорбление.

– Что ты творишь, Лейк? Разве ты не понимаешь, что он в одиночку растит младшего брата? Это может поставить крест…

Мы обе переводим взгляд на входную дверь: слышно, как во двор напротив заезжает машина Уилла. Я кидаюсь к двери, чтобы перегородить маме путь и сперва объясниться, но она меня опережает. Бегу за ней на улицу.

– Мама, пожалуйста! Позволь мне сначала все объяснить!

Мама переходит дорогу. Уилл уже заметил ее приближение и вежливо улыбается, однако его улыбка быстро меркнет, когда он видит за ее спиной меня и сознает, что соседи вряд ли пришли с дружеским визитом.

– Джулия, прошу вас, – обращается он к моей маме, – давайте обсудим все в доме.

Не удостоив Уилла ответом, она решительно открывает дверь и входит в дом.

Уилл вопросительно смотрит на меня.

– Твой брат упомянул в разговоре, что ты работаешь учителем. А я еще не успела с ней поговорить, – поясняю я.

Он вздыхает, и мы оба вслед за мамой проходим внутрь.

С тех пор как я узнала о смерти его родителей, я еще не была у Уилла дома. Вроде бы здесь ничего не изменилось – и в то же время изменилось все. Тогда, сидя за стойкой, я думала, что домом и хозяйством занимаются взрослые, что жизнь Уилла во многом похожа на мою. Однако теперь, оглядываясь по сторонам, я вижу Уилла в новом свете. Быт выдает в нем зрелого и ответственного человека.

Мама садится на диван и напряженно смотрит на Уилла. Тот присаживается на край кресла напротив и подается вперед, сцепив руки и опершись локтями на колени.

– Я все объясню, – серьезно и уважительно начинает Уилл.

– Будь так добр, – отзывается мама.

– Так вышло, что я в последнее время слишком часто действовал по наитию. Я думал, ваша дочь старше. Так мне показалось. Когда она сообщила, что ей восемнадцать, я решил, что она учится в университете. Сейчас сентябрь; многие к восемнадцати годам уже выпускаются из школы.

– Допустим. Моей дочери исполнилось восемнадцать две недели назад.

– Да… Теперь-то я знаю. – Уилл косится на меня. – Первую неделю после вашего переезда она не ходила в школу, и я просто сделал неправильный вывод. Почему-то эта тема ни разу не всплыла в разговоре…

Мама опять заходится в кашле. Мы с Уиллом ждем, но кашель только усиливается, и мама, встав с дивана, пытается перевести дух. Я решила бы, что у нее паническая атака, если бы не знала, что она простудилась. Уилл идет на кухню и подает ей стакан воды. Сделав глоток, мама поворачивается к окну, которое выходит во двор. Там сейчас с хохотом носятся Колдер и Кел. Мама подходит к двери, открывает ее и кричит:

– Кел, Колдер! Не валяйтесь на дороге!

Затем она оборачивается и спрашивает, глядя на нас обоих:

– И когда эта тема наконец всплыла?

Мне почему-то трудно говорить. В присутствии мамы и Уилла я кажусь себе маленькой. Как будто двое взрослых выясняют отношения перед ребенком – такое у меня чувство.

– Мы узнали об этом недавно, когда она пришла ко мне на урок.

– На урок?! – потрясенно разинув рот, вопрошает мама, а затем адресует тот же вопрос Уиллу: – К тебе на урок?!

Ее послушать, так мы действительно совершили нечто предосудительное.

Мама встает и начинает мерить шагами гостиную. Мы с Уиллом даем ей время все переварить.

– То есть вы оба понятия об этом не имели, пока не встретились в школе?

Мы дружно киваем.

– И что, черт возьми, вы собираетесь теперь делать? – спрашивает мама, подбоченившись.

Мы молчим, надеясь, что она чудесным образом придумает решение, над которым мы сами безуспешно ломаем голову.

– Ну, мы с Лейк прикладываем все силы, чтобы достойно выйти из этого положения.

– Вы с Лейк? Ты называешь ее «Лейк»? – вскидывается мама.

Уилл опускает глаза в пол.

Мама со вздохом садится рядом с Уиллом на диван.

– Вам обоим следует уяснить, что все это очень серьезно. Я хорошо знаю свою дочь. Ты ей нравишься, Уилл. Сильно нравишься. Если это хоть немного взаимно, ты должен сделать все, чтобы от нее отдалиться. И в первую очередь перестать называть ее «Лейк»! Этим ты загубишь не только свою карьеру, но и ее репутацию. – Она встает, открывает входную дверь и придерживает ее для меня, давая понять, что не позволит нам с Уиллом остаться наедине.

В дом врываются Кел с Колдером. Не обратив на нас никакого внимания, мальчишки убегают в детскую.

– Кел и Колдер здесь ни при чем, – говорит мама Уиллу. – Предлагаю придумать план, как минимизировать контакты между тобой и Лейк.

– Да, конечно. Давайте придумаем, – кивает он.

– Смотри, я беру в больнице ночные смены, утром отсыпаюсь. Ты мог бы отвозить детей в школу, а мы с Лейк будем их привозить. Дальше пусть сами решают, где проводить время. Смотрю, они прекрасно ходят друг к другу в гости.

– Согласен. Спасибо вам большое.

– Твой брат – хороший мальчик, Уилл.

– Да, Джулия, спасибо, я и сам рад, что они подружились. Я не видел Колдера таким счастливым с тех пор… – Уилл умолкает, не закончив предложения. – Послушайте, Джулия, вы пойдете с этим разговором к директору школы? Безусловно, вы имеете на это полное право, я вас не разубеждаю, просто хочу морально подготовиться.

Мама испытующе глядит на меня, потом на него.

– А разве мне есть о чем говорить с директором школы? – спрашивает она.

– Нет, нет, конечно! Клянусь, – поспешно отвечаю я, надеясь поймать взгляд Уилла, чтобы он увидел, как мне совестно за это вторжение; увы, он молча закрывает за нами дверь.

Я моментально набрасываюсь на маму:

– За что ты так со мной?! – кричу я. – Слова мне сказать не дала! Я же хотела все объяснить!

Не дав ей возможности ответить, я убегаю в дом и запираюсь в своей комнате, где планирую отсидеться до ее ухода на работу.

– Лейкен, у нас есть «Кул эйд»?

На пороге дома стоит вывалявшийся в снегу Кел. Я привыкла к его странным затеям, поэтому вопросов не задаю – молча достаю из кухонного шкафчика упаковку растворимого концентрата для приготовления виноградного сока и протягиваю ему.

– Не, фиолетовый не пойдет. Надо красный.

Забираю у него фиолетовый пакетик и выдаю красный.

– Спасибо!

Закрыв за ним дверь, я вытираю пол у входа. Еще и девяти утра нет, а Кел и Колдер уже больше двух часов возятся на улице в снегу.

Я сажусь за стойку и допиваю кофе, разглядывая кучку вредных вкусностей. Есть их мне больше не хочется. Мама вернулась с работы около половины восьмого и сразу легла спать – я знаю, что проспит она примерно до обеда. Я все еще обижена и не имею ни малейшего желания обсуждать вчерашний разговор, так что у меня примерно пять часов до того момента, когда придется вновь запереться от нее в спальне. Хотя аппетита у меня нет, беру со стола шоколадку и диск с фильмом. Если кто-то способен отвлечь меня от мыслей об Уилле, так это Джонни Депп.

Примерно на середине фильма в дом влетает мокрый, облепленный снегом Кел, хватает меня за руку и тащит на улицу.

– Кел, хватит! – рычу я.

– Выйди на минутку, пожалуйста! Посмотри на нашего снеговика!

– Ладно. Погоди, дай хоть обуюсь.

Как только я натягиваю второй сапог, брат опять хватает меня за руку и вытаскивает на улицу. Прикрывая глаза ладонью от слепящего солнца, отражающегося от снега, я послушно иду за ним.

– Он здесь, – слышу я голос Колдера, обращенный не ко мне, а к кому-то другому.

Поднимаю глаза и вижу, что тот тащит за собой старшего брата. Нас подводят к моему джипу и ставят рядышком, чтобы продемонстрировать труп.

Теперь ясно, для чего Келу понадобился красный «Кул эйд». Прямо у наших ног, под моим джипом, лежит мертвый снеговик. Глаза-крестики и рот выложены из прутиков, руки – две тонкие ветки. Одна сломана пополам и засунута под заднее колесо. Голова и шея посыпаны «Кул эйдом»: алый след ведет к луже «крови» в футе от снеговика.

– Его задавила машина! – серьезно объявляет Кел, и они с Колдером принимаются безудержно хихикать.

Мы с Уиллом переглядываемся, и он – впервые за неделю – улыбается.

– Ух ты, это надо сфоткать!

– Сбегаю за фотоаппаратом, – отвечаю я с улыбкой и иду в дом.

Получается, так мы и будем общаться? Украдкой, мельком, при свидетелях? Ни в коем случае не появляться вместе на публике? Вот тебе и «новый этап». Кошмар!

Когда я возвращаюсь с фотоаппаратом, мальчишки все еще любуются местом преступления, и я делаю пару снимков.

– А теперь давай задавим снеговика машиной Уилла! – предлагает Колдер, и они припускают через дорогу.

Мы с Уиллом напряженно разглядываем труп снеговика, не зная, что сказать. Уилл косится на свой дом и резвящихся во дворе мальчишек.

– Повезло им друг с другом, – тихо произносит он.

– Да уж…

Мы оба стоим и смотрим, как дети сгребают к машине снег для нового снеговика. Уилл делает глубокий вдох и, потянувшись, собирается уходить.

– Ладно, мне пора, счастливо!

– Уилл, погоди, – останавливаю его я; он замирает и молча оборачивается, спрятав руки в карманы.

– Прости за вчерашнее, – потупившись, говорю я. – За поведение моей мамы.

Прячу взгляд я по двум причинам: во‐первых, искрящийся солнечными бликами снег до сих пор слепит глаза, во‐вторых, мне просто больно на него смотреть.

– Все нормально, Лейкен.

Ну вот, приехали. Не хватало еще на «вы» перейти!

– Она просто пытается быть хорошей матерью, – говорит Уилл, потом добавляет еще тише: – Не злись на нее. Лучше радуйся, что она у тебя есть.

Он разворачивается и уходит домой. Меня охватывает чувство вины: у них с Колдером вообще нет родителей, а я жалуюсь на маму, которая как-то неправильно себя повела!.. Особенно мне совестно, что я так взъелась на мать, хотя вообще-то сама виновата: нельзя было тянуть с таким важным разговором. Уилл, как всегда, прав. Надо радоваться, что она у меня есть.

После обеда я слышу, как в маминой ванной включается душ, поэтому разогреваю ей приготовленную с вечера еду и завариваю чай. Поставив тарелку и чашку на ее место за стойкой, я сажусь рядом и жду. Наконец она выходит, видит накрытый стол и с улыбкой спрашивает:

– Ты пытаешься меня задобрить – или отравить?

– Попробуй и узнаешь.

С опаской покосившись на меня, она пробует еду, осторожно жует и, не свалившись замертво, продолжает есть.

– Извини, мам. Мне следовало сразу все рассказать. Просто я была не в себе.

Чтобы не видеть жалости в ее глазах, я отворачиваюсь и начинаю мыть посуду.

– Лейк, я знаю, как он тебе нравится, правда. Мне он тоже по душе. Но между вами ничего не может быть. Пообещай, что не наделаешь глупостей.

– Клянусь, мам. Он ясно дал понять, что не желает со мной общаться, поэтому повода для волнений у тебя нет.

– Надеюсь.

Мама возвращается к еде, а я – в гостиную, к любимому Джонни.