Томит меня охота,

Все жажду я чего-то.

И с каждым днем мне хуже, чем вчера.

Уилл прислоняется спиной к шкафчикам и, сцепив руки на груди, смотрит в пол. Открытие настолько застало меня врасплох, что ноги подкашиваются, и я прислоняюсь спиной к противоположной стене, чтобы не упасть.

– Я? Ну да, учусь. Ты-то почему не сказал, что работаешь учителем? Как это вообще возможно? Тебе всего двадцать один!

– Лейкен, послушай меня, – говорит Уилл, пропуская мои слова мимо ушей; на сей раз он не стал называть меня «Лейк». – Случилось ужасное недоразумение. – Он не смотрит мне в глаза. – Мы обязательно об этом поговорим, только не сейчас.

– Согласна, – выдавливаю я, глотая слезы.

Дверь в класс Уилла распахивается. На пороге стоит Эдди. Господи, только бы она тоже заблудилась! Не говорите мне, что мой спецкурс ведет Уилл!

– О, а я как раз иду тебя искать. Пойдем, я тебе место заняла. – Она переводит взгляд с меня на Уилла и понимает, что влезла в наш разговор. – Ой, простите, мистер Купер, я не знала, что вы здесь.

– Все хорошо, Эдди. Я помогал Лейкен разобраться в расписании.

Он придерживает дверь для нас обеих.

Я неохотно прохожу за Эдди в класс и плетусь к единственной свободной парте – аккурат напротив учительского стола. Не знаю, как смогу высидеть здесь целый урок. Стены так и пляшут перед глазами. Сейчас бы глоток воды!

– А кто у нас такая красотка? – спрашивает тот самый парень из коридора, Хавьер.

– Замолчи, Хави! – рявкает Уилл, стремительно подходя к столу и беря в руки стопку распечаток.

Некоторые ученики удивленно охают: видимо, обычно Уилл себе такого не позволяет.

– Да ладно вам, мистер Купер! Это ж комплимент! Она и впрямь красотка, сами зацените, – говорит Хавьер, развалившись на стуле и окидывая меня плотоядным взглядом.

– А ну вышел из класса! – Уилл указывает ему пальцем на дверь.

– Мистер Купер! Да вы чего? Я ж говорю…

– А я говорю: вышел вон из класса! У меня в классе запрещено неуважительное отношение к женщинам.

– Лады, пойду поотношусь к ним неуважительно в коридоре.

Хави подхватывает рюкзак и выходит.

Когда дверь за ним с грохотом захлопывается, в классе воцаряется полная тишина: слышно, как тикают над доской часы. Я не оборачиваюсь, но чувствую, что взгляды всех одноклассников обращены на меня: что я теперь скажу? Н-да, попробуй тут слиться с толпой…

– Ребята, у нас новенькая. Лейкен Коэн, – объявляет Уилл, стараясь разрядить обстановку. – Заканчиваем повторять и убираем тетради.

– А вы не дадите ей возможность самой представиться? – спрашивает Эдди.

– В другой раз, – отвечает Уилл, показывая всем стопку с тестами. – У нас контрольная.

Я даже рада, что он избавил меня от необходимости рассказывать о себе классу. Сейчас это выше моих сил. В горле будто застрял ватный ком, который я никак не могу проглотить.

– Лейк, – говорит Уилл и тут же спохватывается: – Лейкен, если у тебя есть уроки по другим предметам, можешь заняться ими. Мы сегодня пишем тест по пройденному материалу.

– Я лучше тоже тест напишу, – выдавливаю я; мне все равно, что делать, лишь бы отвлечься.

Уилл выдает мне листок, и некоторое время я старательно пишу, чтобы не думать о новом положении вещей. Довольно быстро покончив с тестом, я принимаюсь стирать и переписывать ответы, избегая непрошеных мыслей о главном: парень, в которого я влюбилась, оказался моим учителем…

Звенит звонок, и все несут сдавать работы. Эдди сдает свою и подходит к моей парте.

– Ну что, обедаем вместе?

– Ага.

– Круто! Займу для тебя местечко.

Порывшись в сумке, она извлекает оттуда красную жестяную коробочку, отсыпает из нее горсть леденцов и кладет их на стол перед Уиллом.

– Мятные, – поясняет она.

Уилл вопросительно смотрит на ее подношение.

– Только не обижайтесь, может, я что не так поняла, – шепчет Эдди, пододвигая к нему леденцы. – Просто я слышала, что мятные леденцы здорово помогают от похмелья!

И с этими словами она разворачивается и уходит. Как ни в чем не бывало.

Мы с Уиллом остаемся в кабинете одни. Я ужасно хочу с ним поговорить, столько вопросов в голове крутится! Но сейчас по-прежнему не время. Я беру свой тест и кладу ему на стол.

– Неужели у меня настолько угрюмый вид? – спрашивает Уилл, удивленно глядя на леденцы.

Я беру с его стола две штучки и, не ответив, выхожу из класса.

Бродя по коридорам в поисках следующего кабинета, я захожу в туалет. Пожалуй, отсижусь в кабинке. Мне немного совестно – все-таки Эдди ждет меня в столовой, – но я сейчас просто не в состоянии с кем-то общаться. Всю перемену и обеденный перерыв я читаю и перечитываю надписи на стенах, надеясь дожить до конца учебного дня, не разревевшись.

Последние два урока проходят как в тумане. К счастью, никто из учителей не вызывает меня к доске с «рассказом о себе». Я ни с кем не разговариваю, и меня тоже не донимают. Задали нам что-то на дом или нет – понятия не имею. Все мысли только об одном.

После школы я иду к машине и долго роюсь в рюкзаке в поиске ключей. Наконец достаю их – и тут же роняю, так сильно дрожат руки. В машине я не позволяю себе расслабиться, сразу завожу двигатель, сдаю задом и выезжаю с парковки. Разрешаю себе только одну мысль: скорей бы добраться до кровати!

Подъехав к дому, я глушу двигатель, однако выходить не спешу: не готова сейчас разговаривать с Келом или мамой. Вместо этого я отодвигаю сиденье подальше от руля, прячу лицо в ладонях и даю волю слезам. Вновь и вновь прокручиваю в уме последние события. Как я могла провести с человеком целый вечер и не знать, что он работает учителем в школе? Почему мы ни разу не заговорили об учебе и работе? Да и я хороша: столько трепалась о себе, а о школе ни словом не обмолвилась! Пожалуй, я сама виновата. На миг ослабила оборону – и тут же за это поплатилась.

Вытерев глаза рукавом, я пытаюсь успокоиться и не показывать, что плакала. За последние дни я неплохо научилась это делать. Еще полгода назад у меня почти не было причин для слез. Жизнь в Техасе была простой: привычный распорядок дня, отличная школа, любимые друзья и семья. После смерти отца я много плакала, пока не осознала, что ни Кел, ни мама не смогут вернуться к нормальной жизни, пока я не вернусь. Тогда я сознательно начала активнее участвовать в жизни брата. Папа всегда был его лучшим другом, и мне казалось, что смерть отца сильнее всего ударила именно по Келу. Я стала возить его на баскетбол, карате и даже в скаутский клуб – то есть делать все, что раньше делал папа. Это пошло на пользу нам обоим: времени на горе не было, и оно начало понемногу нас отпускать.

А теперь вот вернулось.

Стук в окно возвращает меня в реальность. Сперва я даже делаю вид, что не слышу его: не хочу сейчас никого видеть и тем более не хочу ни с кем разговаривать. Потом я все же поднимаю глаза: рядом с машиной кто-то стоит. Видно только рубашку и… учительский бейдж.

Опустив козырек с зеркалом, я вытираю растекшуюся под глазами тушь и нажимаю кнопку разблокировки дверей. Смотреть стараюсь только на разбитого садового гнома, который издевательски ухмыляется мне с лужайки.

Уилл садится на пассажирское сиденье и захлопывает дверцу. Молчит, только чуть отодвигает кресло. Наверное, мы оба сейчас плохо представляем, что сказать друг другу. Я украдкой кошусь на Уилла: он сидит в напряженной позе, упершись ногой в переднюю панель и скрестив руки на груди, не сводя глаз с записки, которую оставил мне сегодня утром. Что ж, он действительно вернулся домой к четырем, как и обещал.

– О чем думаешь? – наконец спрашиваю я, подтягивая к груди правую ногу и обнимая ее обеими руками. – Я в полной растерянности, Уилл.

Он вздыхает и отворачивается к окну.

– Прости, – говорит он. – Это я во всем виноват.

– Никто не виноват, Уилл. Ты был бы виноват, если бы принял некое осознанное решение. А ты не знал.

Он наконец поворачивается ко мне. В его взгляде больше нет той игривости, которая так меня привлекала.

– Вот именно, Лейк. Не знал – а должен был! Моя работа требует соблюдения этических норм не только в стенах школы, но и за ее пределами, во всех сферах жизни. Я не знал, потому что не счел нужным задуматься. Выходит, я не справился со своими обязанностями. Когда ты сказала, что тебе восемнадцать, я почему-то решил, что ты уже учишься в университете.

По его тону и взгляду видно, что он искренне винит во всем только самого себя.

– Восемнадцать мне исполнилось две недели назад, – зачем-то уточняю я.

Прозвучало так, будто я тоже виню его в произошедшем. Уилла и без того мучает совесть, а тут еще я лезу со своими укорами… Конечно, никто из нас не мог предвидеть подобный исход.

– В школе я прохожу практику. Что-то вроде, – пытается объясниться Уилл.

– Что-то вроде?

– Когда родители погибли, я всерьез взялся за учебу и набрал достаточно баллов, чтобы пораньше окончить семестр. В школе как раз не хватало учителей, и мне предложили годовой контракт. Через три месяца я заканчиваю практику и выхожу в школу на полную учительскую ставку до июня следующего года.

Я стараюсь внимательно его слушать, однако слышу только одно: «Мы не можем быть вместе… Бу-бу-бу… Мы не можем быть вместе».

Уилл заглядывает мне в глаза.

– Лейк, мне очень нужна работа. Я шел к этому три года. Денег у нас нет, родители оставили кучу кредитов… И за учебу надо платить. Я не могу сейчас уволиться.

Он отводит взгляд и судорожно проводит руками по волосам.

– Уилл, я все понимаю. Мне бы и голову не пришло просить тебя жертвовать карьерой… Тем более мы только что познакомились.

Уилл по-прежнему глядит в окно.

– Я не говорю, что ты об этом просишь. Просто хочу объясниться.

– Понимаю. Нелепо идти на риск из-за такой ерунды.

Он косится на свою записку и тихо отвечает:

– Это не ерунда. И мы оба это знаем.

От его слов я вздрагиваю, потому что в глубине души понимаю: он прав. Чувство, которое успело вспыхнуть между нами, – не просто влюбленность. Подумать страшно, что же чувствует человек, когда ему разбивают сердце по-настоящему. Если это хотя бы на один процент больнее того, что я испытываю сейчас, – ну ее к черту, эту любовь! Не стоит она таких страданий.

На глаза опять наворачиваются слезы. Сдерживать их бесполезно. Уилл убирает ногу с панели и привлекает меня к себе. Я прячу лицо у него на груди, а он ласково гладит меня по спине.

– Прости меня, пожалуйста, – говорит он. – Хотел бы я все изменить… Но сейчас я должен поступить правильно. Ради Колдера.

Я вдруг понимаю, что он обнимает меня не для того, чтобы утешить. Это больше похоже на прощание.

– Ясно, что нас ждут перемены. Не знаю, когда и как мы перейдем на новый этап…

– Новый этап? – При мысли о том, что я потеряю Уилла, меня охватывает паника. – Подожди… Может быть, ты поговоришь с руководством школы? Объяснишь, что мы ничего не знали, спросишь о вариантах!

Сама понимаю, что несу чушь – хватаюсь за все соломинки подряд, как утопающий. Нет у нас никаких вариантов. И быть не может.

– Прости, Лейк, – сдавленно произносит Уилл. – Ничего не выйдет.

Хлопает входная дверь, и во двор выбегают Кел с Колдером. Мы с Уиллом тут же отстраняемся друг от друга. Я кладу голову на подголовник и закрываю глаза, пытаясь найти какой-то выход, лазейку… Должна же она быть!

Когда мальчики перебегают дорогу и скрываются в доме Уилла, он вновь обращается ко мне.

– Лейкен?.. – робко произносит он. – Мы еще не все обсудили.

Господи, ну что еще? Что такого неотложного сейчас может быть?

– Завтра тебе надо сходить к секретарю и перевестись на другой спецкурс. Лучше нам лишний раз не встречаться.

Кровь резко отливает от моего лица. Ладони потеют, и мне становится тесно в салоне джипа. Значит, Уилл настроен серьезно. Всему, что успело между нами возникнуть, настал конец. Он решил полностью вычеркнуть меня из своей жизни.

– Почему? – Я даже не пытаюсь скрывать, что мне больно это слышать.

Уилл откашливается.

– То, что мы делали, – неправильно. Нам лучше не пересекаться.

Острая боль в груди быстро сменяется гневом.

– «Неправильно»?! «Не пересекаться»? А ничего, что мы вообще-то соседи?

Он выскакивает на улицу. Я тоже выхожу – и в сердцах хлопаю дверью.

– Мы оба уже не дети и сами можем решить, что правильно, а что нет. Кроме тебя я никого здесь не знаю! Пожалуйста, не вынуждай меня делать вид, что мы не знакомы!

– Брось, Лейк! Так нечестно! – Он вслед за мной повышает голос, и я понимаю, что задела его за живое. – Я не должен с тобой общаться. У нас нет выбора!

Меня не покидает чувство, что эта ссора положит конец нашим отношениям. Впрочем, никаких отношений и не было. Я ужасно зла на себя. Не могу понять, что именно вызвало во мне такую бурю эмоций – сегодняшнее недоразумение или события всего последнего года.

Знаю одно: шесть месяцев я была подавлена, а с Уиллом впервые почувствовала себя счастливой. Потому мне сейчас невероятно больно слышать, что мы не можем быть даже друзьями. Страшно вернуться в свое прежнее состояние, опять стать такой… Какой? Не знаю, но та «я» была мне определенно не по душе.

Я вновь открываю дверцу джипа и хватаю с сиденья сумку и ключи.

– Значит, либо все, либо ничего, правильно я понимаю? А раз «все» нам не светит… – вновь хлопнув дверцей, я устремляюсь к дому, – завтра после третьего урока я исчезну из твоей жизни!

По дороге нарочно даю пинка садовому гному.

Войдя в гостиную, я с такой силой швыряю ключи на барную стойку, что те, проскользив через весь стол, падают на пол. В ярости скидываю с себя сапоги.

Ко мне выбегает мама.

– Что такое? – спрашивает она. – Ты кричала? Что случилось?

– Ничего не случилось! Пустяки!

Я подбираю с пола сапоги, влетаю в свою комнату и хлопаю дверью.

Заперев ее изнутри, сразу подбегаю к корзине с грязным бельем, вытряхиваю содержимое на пол и нахожу свои старые джинсы. Достаю из кармана фиолетовую заколку для волос, забираюсь с ней под одеяло и, стиснув ее в кулаке, горько реву, пока наконец не засыпаю.

В полночь я открываю глаза и несколько секунд просто лежу. Вот бы проснуться от этого дурного сна! Увы, заветного пробуждения не наступает. Когда я наконец скидываю одеяло, на пол падает фиолетовая заколка для волос – кусочек пластика, настолько древний, что не удивлюсь, если в краске содержится свинец. Я вспоминаю тот день, когда папа мне ее подарил: все мои печали исчезли, словно по волшебству, стоило заколке очутиться в моих волосах.

Я подбираю ее, одним нажатием открываю и, заколов челку набок, жду чуда. Конечно, чуда не происходит: внутри по-прежнему все болит. Тогда я сдергиваю заколку с волос, отшвыриваю ее подальше и залезаю обратно под одеяло.