…

«Complainte d’un matelot Mourant» [17].

Когда мама вновь засыпает, я еду в магазин за продуктами. Любимое блюдо Кела – «базанья». Так он называл лазанью, когда был маленький и плохо выговаривал некоторые звуки; с тех пор в нашей семье это блюдо так и зовется. Купив в магазине все необходимое, я возвращаюсь домой и принимаюсь за готовку.

– Пахнет базаньей! – говорит мама, выходя из спальни.

Она уже переоделась в домашнее: сняла медицинскую форму в последний раз.

– Ага. Хочу побаловать Кела. Сегодня ему это не повредит.

Вымыв руки, мама помогает мне выложить на противень слой теста.

– Как я понимаю, с вырезанием тыкв покончено? – спрашивает она.

– Да. Все тыквы благополучно вырезаны.

Она смеется.

– Мам? Пока Кел не вернулся, давай поговорим. Обсудим его будущее.

– Конечно, Лейк! Я давно жду этого разговора.

– Почему ты решила отдать его Бренде? Думаешь, я не справлюсь? Не смогу стать ему хорошей мамой?

Она выкладывает последний слой теста, а я смазываю его соусом.

– Нет, Лейк, вовсе нет. Просто я не хочу отнимать у тебя юность. Последние восемнадцать лет я воспитывала тебя и пыталась научить всему, что знаю. Впереди самостоятельная жизнь. Тебе надо наделать ошибок, набить шишек, а не ребенка растить.

– Мам, не всегда все происходит в хронологическом порядке, – говорю я. – Ты – наглядное тому доказательство. Иначе ты не умирала бы раньше времени, а дожила хотя бы лет до… семидесяти семи, кажется? Вроде такая у нас средняя продолжительность жизни.

Мама смеется, качая головой.

– Я серьезно! Мне нужен Кел. Я хочу сама его воспитывать. Да и он наверняка захочет остаться со мной, ты же знаешь! Пожалуйста, позволь нам самим сделать выбор. Сейчас мы ни на что не можем повлиять, так пусть хотя бы это зависит от нас.

– Окей.

– «Окей» – ты подумаешь или «окей» – это окей?

– Окей – это окей.

Я обнимаю ее – крепко-крепко, как никогда в жизни не обнимала.

– Лейк? – пищит мама. – Ты меня всю соусом измазала!

Отстранившись, я замечаю, что все еще держу в руке лопатку, и соус стекает с нее прямо маме на спину.

– Почему ему нельзя к нам? – спрашивает Кел, когда мы въезжаем во двор и я отправляю Колдера домой.

– Я уже объяснила: мама хочет с нами поговорить.

Когда мы заходим в дом, мама ставит в духовку базанью.

– Мам, угадай что! – кричит Кел, вбегая на кухню.

– Что, милый?

– В нашей школе устраивают конкурс на лучший костюм к Хеллоуину! Победитель получит пятьдесят баксов!

– Ничего себе! А ты уже придумал, какой у тебя будет костюм?

– Пока нет.

Кел подходит к стойке и сбрасывает на пол рюкзак.

– Сестра тебе сказала, что нам нужно поговорить?

– Да. Хотя я и так догадался. Потому что вы готовите базанью.

Мы с мамой переглядываемся.

– Я знаю: испекли базанью – жди беды. Вы ее готовили, когда умер дедушка. И когда папа умер. И когда мама решила, что мы переезжаем в Мичиган. И сегодня… Или кто-то из вас умирает, или мы возвращаемся в Техас.

Мама смотрит на меня изумленно, не понимая, как быть дальше. Видимо, придется начать разговор раньше, чем мы собирались. Она подходит к нему и садится рядом. Я следую ее примеру.

– Ты очень наблюдательный, – говорит мама.

– Ну так что? Первое или второе? – спрашивает Кел.

Мама ласково гладит его по щеке.

– У меня рак легких, сынок.

Он тут же бросается ей на шею и крепко обнимает. Она гладит его по голове. Кел не плачет. Они оба молчат: мама терпеливо ждет его вопросов.

Наконец он спрашивает, уткнувшись лицом ей в рубашку:

– Ты умрешь?

– Да, сынок. Пока не знаю когда. Поэтому сегодня я уволилась с работы, чтобы проводить побольше времени с вами.

Я понятия не имела, как Кел воспримет новость. Ему всего девять, он может вообще не осознать всего ужаса нашего положения, пока мама не умрет по-настоящему. Папа умер неожиданно, поэтому и отреагировал Кел куда острее.

– А что будет потом, когда ты умрешь? С кем я останусь?

– Твоя сестра уже взрослая. Воспитывать тебя будет она.

– Это хорошо. Только я хочу жить здесь, рядом с Колдером, – говорит он, отрываясь от мамы и поворачивая голову ко мне. – Лейкен, ты увезешь меня обратно в Техас, да?

Вплоть до этой самой секунды я действительно собиралась вернуться.

– Нет, Кел, – отвечаю я. – Мы остаемся здесь.

Кел вздыхает, пытаясь осмыслить все, что услышал.

– Тебе страшно, мам? – спрашивает он.

– Уже нет. У меня было много времени, чтобы смириться со своей болезнью. Знаешь, мне даже повезло: я все узнала заранее, не то что ваш папа. Теперь я могу много времени провести дома, с вами.

Кел отстраняется от мамы и ставит локти на стойку.

– Ты должна мне кое-что пообещать, Лейкен.

– Хорошо, – отвечаю я.

– Никогда в жизни больше не готовь базанью!

Мы все смеемся. Ей-богу, смеемся. Подумать только, это был самый тяжелый разговор в нашей с мамой жизни, а мы уже хохочем. Все-таки Кел – просто чудо!

Час спустя на столе перед нами стоит огромный противень с лазаньей, хлебные палочки и салат. Съесть это втроем невозможно.

– Кел, сходи-ка к Колдеру и Уиллу, узнай, не хотят ли они поужинать, – просит мама, глядя на ломящийся от еды стол.

Кел тут же уносится прочь.

Мама ставит на стол еще две тарелки, а я наливаю чай.

– Надо поговорить с Уиллом, узнать, сможет ли он помочь нам с Келом, – говорю я.

– С Уиллом? Зачем?

– Теперь возить тебя на процедуры буду я. Для Бренды это слишком большая нагрузка. Я могу иногда прогуливать школу, или будем ездить после занятий.

– Хорошо. Спасибо, – улыбается мама.

В дом врываются Кел и Колдер, через минуту входит и Уилл.

– Кел сказал, у нас будет… базанья? – помедлив, спрашивает Колдер.

– Совершенно верно, сэр, – отвечает мама, раскладывая базанью по тарелкам.

– А что это вообще такое? – с опаской интересуется он. – Лазанья с беконом? С баклажанами? С…

– Базанья – это базанья, Колдер, – перебивает его мама. – И мы готовим ее в последний раз, так что радуйся!

Уилл подходит к столу и, дождавшись, когда мы с мамой займем свои места, тоже садится.

Раздав хлебные палочки и салат, мы принимаемся за еду. Совсем как вчера, Кел умудряется одной фразой поставить всех в неловкое положение.

– Моя мама умирает, Колдер, – сообщает он.

Уилл косится на меня, и я едва заметно ему улыбаюсь, давая понять, что мы с мамой наконец поговорили.

– Когда она умрет, я буду жить с Лейкен. Прямо как ты живешь с Уиллом. У нас все будет одинаково: у обоих умерли родители, ты живешь со старшим братом, а я с сестрой!

– С ума сойти!.. – отзывается мальчишка.

– Колдер! – строго произносит Уилл.

– Все нормально, – заверяет его мама. – Сам подумай, в этой ситуации и впрямь недолго сойти с ума, тем более девятилетнему ребенку.

– Мам! – восклицает Кел. – А кому, кстати, достанется твоя спальня? Можно мне? Она больше моей.

– Нет, – осаживаю его я. – У мамы спальня с ванной. Значит, она достанется мне.

Кел куксится, но меня этим не проймешь: спальня с ванной достанется мне, без вариантов.

– Зато ты можешь взять мой компьютер, – утешает его мама.

– Тогда ладно!

Я украдкой наблюдаю за Уиллом: не шокирован ли он нашими разговорами? Нет, наоборот: он смеется. С нами случилось то, на что он и надеялся, – принятие.

За ужином мы обсудили план на ближайшие месяцы: что делать с Келом, пока мы с мамой в больнице? Уилл заверил нас, что Кел может приходить к ним в любое время, а по утрам он по-прежнему готов отвозить обоих детей в школу. Я буду забирать их из школы в свободные от процедур дни. Мама изъявила желание кормить всех ужином – в благодарность за помощь. Словом, вечер удался на славу. Такое чувство, что все вместе мы посмеялись смерти в лицо.

– Я без сил, – говорит мама. – Пойду в душ и спать.

Она заходит на кухню, где Уилл моет посуду, и крепко обнимает его сзади.

– Спасибо тебе, Уилл. За все.

Он оборачивается и тоже ее обнимает.

По дороге к себе мама нарочно задевает меня плечом. Она не произносит ни слова, но я прекрасно понимаю намек: кандидат одобрен. Снова. Жаль, в данном случае ее одобрение ни на что не повлияет.

Протерев стол, я иду к раковине полоскать тряпку.

– В четверг у Эдди день рождения, – напоминаю я Уиллу. – Не знаю, что ей подарить.

– Зато мы знаем, чего ей дарить точно не стоит.

– О да! – смеюсь я. – Гэвин вроде ведет ее в кино в четверг, а я хочу что-нибудь придумать на пятницу.

– Кстати о пятнице! Кел собирался к нам? Я ведь забыл, что мы с Колдером опять едем в Детройт.

– Поезжайте, конечно. Семейные дела?

– Да. Раз в месяц мы гостим у бабушки с дедушкой. Так я их задабриваю после того, как среди ночи выкрал у них Колдера.

– Вполне справедливо, – говорю я, доставая из слива пробку.

– Значит, в четверг на слэм не пойдешь? – спрашивает Уилл.

– Нет. Можешь сразу после школы отправить Колдера к нам.

Поставив тарелку на сушилку, Уилл вытирает руки полотенцем.

– Странно все складывается, правда? Вы так вовремя сюда переехали, и Кел с Колдером так быстро подружились – когда Келу больше всего нужен был лучший друг. Он очень хорошо принял новость о болезни мамы. Лучше и быть не могло.

Уилл с улыбкой поворачивается ко мне.

– Я горжусь тобой, Лейк. Ты молодец.

Он целует меня в лоб – я уже начинаю привыкать к этим долгим поцелуям – и идет в гостиную.

– Колдеру еще надо принять душ, так что нам пора. До завтра?

– Ага. До завтра! – весело прощаюсь я, а сама думаю о той единственной мелочи, которую он не упомянул и которая не сложилась, – о нас.

Этот факт я тоже почти приняла. Да, нам не суждено быть вместе. Последние два вечера показали, что наши отношения все-таки перешли на новый этап. Неловкие моменты иногда возникают, но все это поправимо и преодолимо. Сейчас только октябрь, а учиться мне до июня. Долгие восемь месяцев. Оглядываясь на последние восемь месяцев своей жизни и вспоминая все перемены, что с нами произошли, я не могу даже представить, что ждет меня впереди. Все-таки восемь месяцев – это огромный срок, что угодно может случиться. Я ложусь, закрываю глаза и принимаю твердое решение: больше никогда не ставить Уилла на первое место. Теперь мои приоритеты – это мама и Кел. На третьем месте – моя собственная жизнь.

Наконец-то я смогла разорвать эту связь!

– Эдди, детка, будь добра, сбегай на раздачу за шоколадным молоком? Я забыл его взять!

Гэвин умоляюще хлопает ресницами, и Эдди, закатив глаза, встает из-за столика. Как только она уходит, он поворачивается к нам и быстро шепчет:

– Завтра вечером. У «Геттис». Ровно в шесть часов. Не забудь прихватить розовый шарик. Потом едем все вместе на слэм.

– Гэвин, ты спятил? Это несмешно. Она будет в ярости! – шепчу я в ответ.

– Доверься мне!

Эдди возвращается за стол со стаканом шоколадного молока.

– Вот. Ты должен мне пятьдесят центов.

– И сердце в придачу, – отзывается Гэвин, забирая у нее молоко.

Она отвешивает ему ласковую оплеуху.

– Ты такой романтик, аж тошнит, – в шутку говорит она и тут же целует его в щеку.

Я все же прихожу в «Геттис» с розовым шариком, хотя меня и гложут сомнения. Гэвин и Ник притаились за дальним столом. Гэвин машет мне рукой. Под потолком висит множество розовых шариков. Ох и взбеленится Эдди…

Гэвин хватает мой шарик и что-то пишет на нем черным маркером, потом сует мне в руки всю связку.

– Вот, иди с ними к туалетам, я за тобой приду! Она скоро будет здесь!

Не успеваю я возразить, как меня выталкивают из зала к туалетам. Спрятавшись в углу между мужской уборной и кладовкой, я поднимаю глаза на шарики и вижу, что на них написаны имена.

Несколько минут спустя ко мне подходит немолодой мужчина и спрашивает:

– Вы – Лейкен?

– Да.

– А я Джоэл, приемный отец Эдди.

– О, здравствуйте!

– Гэвин ждет вас у выхода. Шарики отдайте мне. Эдди уже там. Она думает, я пошел в туалет, так что ничего ей не говорите.

– Хорошо.

Отдав ему связку шаров, я возвращаюсь к столу.

– Лейкен! Ты пришла! Ребята, вы чудо! – говорит Эдди и уже хочет сесть, но Гэвин ее не пускает.

– Есть пока рано. Все выходим на улицу!

– На улицу? Там же холодина!

– Идем! – Гэвин тащит ее за собой к выходу.

Мы все выходим следом за ними и встаем рядом с Эдди. Я вопросительно гляжу на Ника; тот лишь пожимает плечами, давая понять, что сам ничего не знает. Гэвин извлекает из кармана листок бумаги и поворачивается к Эдди.

– Это письмо написал не я, детка. Но меня попросили его зачитать.

Она с улыбкой поглядывает на нас, надеясь хоть что-то понять по нашим лицам. Напрасно: мы и сами без понятия, что происходит.

– Ты приехала четвертого июля, в День независимости. Тебе было четырнадцать. Ты влетела в дом и первым делом открыла холодильник, заявив, что выпила бы «Спрайта». «Спрайта» у меня не нашлось. Ты сказала, что это ничего, и взяла баночку «Доктора Пеппера». Честно, я был в ужасе. Позвонил соцработнику и сказал, что не смогу тебя взять. Раньше мне не доводилось воспитывать подростков. Она ответила, так и быть, завтра они подберут тебе новую семью, но эту ночь ты проведешь у меня.

Я ужасно нервничал. Понятия не имел, о чем говорить с четырнадцатилетней девчонкой. Что они любят, какие сериалы смотрят? Поди разберись… Но с тобой было очень легко. Ты так старалась расположить меня к себе.

Позже, когда стемнело, на улице загремели фейерверки. Ты схватила меня за руку и потащила на улицу. Мы лежали во дворе на траве и смотрели на небо. Ты болтала без умолку: о своей прошлой семье, и о той, что была до, и о предыдущей… А я слушал. Внимательно слушал бойкую девочку, влюбленную в жизнь – хотя эта жизнь столько раз пыталась ее сокрушить.

Эдди охает: в окне пиццерии появляется Джоэл с огромной связкой розовых шаров. Он выходит на улицу и встает рядом с Гэвином. Гэвин продолжает читать:

– Я не очень-то много тебе дал – разве что в конце концов научил парковаться. А вот ты научила меня многому. Наверное, ты и сама не догадываешься, как много мне дала. В этот особенный день тебе исполняется восемнадцать лет. Ты больше не под опекой штата Мичиган. Отныне ты никому не принадлежишь и ни от кого не зависишь – ни от меня, ни от всех тех, кто когда-то заявлял свои права на тебя и твое прошлое.

Джоэл начинает зачитывать имена людей с шаров – всех тринадцати приемных родителей и двадцати девяти братьев и сестер – и по одному отпускать их в небо. Эдди плачет, а мы наблюдаем, как шарики постепенно исчезают в ночи.

В конце концов в руке у Джоэла остается последний шар. На нем написано крупными буквами: «ПАПА».

Гэвин прячет листок в карман, а Джоэл подходит к Эдди.

– Надеюсь, ты примешь от меня этот подарок на день рождения, – говорит он, вручая ей шарик. – Я очень хочу быть твоим папой, Эдди. Хочу быть тебе родным человеком – на всю жизнь.

Эдди заключает его в объятия, и они оба заливаются слезами. Мы все уходим в пиццерию, чтобы они могли немного побыть вдвоем.

– Боже, мне срочно нужна салфетка, – всхлипываю я.

Обнаружив салфетницу на барной стойке, я уже тянусь к ней, как вдруг замечаю Ника и Гэвина: оба плачут. Беру несколько салфеток, и мы вместе возвращаемся за стол.