И я, под стать планете, продолжу бег свой бесконечный,

А если и собьюсь, небо шепнет, куда бежать.

Когда придется подводить итоги жизни быстротечной,

Я покорюсь и вспомню, что все мы тут заодно.

Ведь если ты достойно жил, не страшно умирать.

Уилл вносит в класс небольшой проектор, ставит его на стол и подключает к ноутбуку.

– Чем сегодня займемся, мистер Купер? – интересуется Гэвин.

– Хочу показать вам, зачем люди пишут стихи, – отвечает Уилл, продолжая готовить проектор к работе и вставляя вилку в розетку.

– А я и так знаю, – заявляет Хави. – Потому что они слюнтяи, которые только и умеют, что ныть о несчастной любви и погибших питомцах!

– Ошибаешься, Хави, – возражаю я. – Когда ноют о любви и питомцах, это не поэзия. Это кантри.

Все смеются, включая Уилла. Он садится, включает ноутбук и переводит взгляд на Хави.

– Ну и что? Если кто-нибудь напишет о погибшей собаке и ему станет легче – ради бога, пусть пишет. Представь, что ты влюбился в девушку, и она разбила тебе сердце, Хави. Разве плохо, если ты возьмешь перо и выплеснешь свои чувства на бумагу? Выплескивай на здоровье!

– Согласен, – кивает Хави, – люди имеют право писать все, что в голову взбредет. Но ведь тогда им придется заново все переживать. Вот представьте: чел написал стих о том, как его кинули, выступил на слэме – и думать об этом забыл. Живет себе дальше, влюбляется в новую челиху. Только на ютубе наверняка остался видос, как он рыдает со сцены о своем бедном разбитом сердечке. Ну на фиг! Когда ты читаешь или даже просто записываешь стихи о своих чувствах, рано или поздно тебе придется пережить их заново.

Уилл оставляет проектор в покое и поворачивается к доске. Берет мел, что-то записывает и отходит в сторонку.

БРАТЬЯ ЭЙВИТТ

– Кто-нибудь о них слышал? – спрашивает он у класса, косясь на меня и давая понять, чтобы я не отвечала.

– Вроде что-то знакомое, – доносится голос с задних парт.

Уилл принимается расхаживать туда-сюда.

– Эти братья – знаменитые философы. Они говорят и пишут мудрые слова, дающие людям пищу для размышлений.

Я с трудом сдерживаю смех, хотя, в общем-то, он прав.

– Так вот, однажды у них был творческий вечер. Они читали свои стихи, и кто-то задал им вопрос: разве вам не больно всякий раз заново переживать один и тот же негативный опыт? Ответ был такой: даже если какое-то тяжелое событие осталось для нас в прошлом, кто-то другой может переживать то же самое прямо сейчас. Даже если душевная боль, которую мы выплеснули на бумагу год назад, уже забылась, ее может испытывать кто-то из зрителей в зале. Вот зачем писать стихи. Вы изливаете свою душу и одновременно помогаете исцелиться другому человеку, который прочтет ваши слова спустя пять или десять лет.

Уилл включает проектор, и я мгновенно узнаю появившиеся на стене строки – то самое стихотворение о смерти, которое он прочел тогда на слэме.

– Взгляните. Я написал это два года назад, после смерти родителей. Мне было очень больно. Я злился. И передал на бумаге свои чувства. Когда я перечитываю эти строки, я не проживаю заново ту боль. Жалею ли я, что написал о ней? Нет. Потому что прямо сейчас среди вас может оказаться человек, который увидит в этих строках себя. И ему станет немного легче.

Он приближает одну из строчек, выделенную цветом:

«Мы не любим говорить о смерти.

Эта тема портит нам настроение».

– Возможно, кому-то в классе сейчас это близко. Разговоры о смерти портят вам настроение? Делается ли от них грустно? Конечно. Смерть – это ужасно. И говорить о ней совсем не весело. Однако порой необходимо.

Скрестив руки на груди, я сверлю Уилла злобным взглядом. Посмотрев прямо на меня, он возвращается к своему тексту и выделяет цветом еще одну строчку:

«…ведь все могло быть иначе, если бы они подготовились, приняли неизбежное, разработали план…»

– Как вам эта строчка? Мои родители не подготовились к смерти. Я был очень зол. Они оставили мне счета, долги, ребенка. А что, если бы они получили предупреждение? Если бы смогли все обсудить со мной, придумать план действий? Разговоров о смерти легко избегать, это правда. Но если бы мы решались говорить о ней почаще, возможно, гибель родителей не стала бы для меня таким страшным ударом.

Уилл, все еще глядя мне в глаза, выделяет другие слова:

«…не только их жизнь стоит на кону».

– Люди привыкли считать, что с ними ничего плохого не случится. Что у них в запасе еще есть время. Если бы мои родители заранее узнали, что их ждет, они сделали бы все возможное, чтобы нас подготовить. Все возможное. Дело не в том, что они не хотели думать о нас. Они не хотели думать о смерти.

Уилл приближает последнюю строчку своего стихотворения:

«Смерть. Единственное, что неизбежно в жизни».

Я смотрю на эту фразу, перечитываю ее. Снова, снова и снова. И снова. Перечитываю, когда звенит звонок и когда все уходят на перемену. В классе остается только Уилл.

Он сидит напротив и наблюдает за мной. Ждет, когда я пойму.

– Я поняла, Уилл, – наконец шепчу я. – В первой строчке – про неизбежность смерти – ты сделал упор на слове «смерть». А в последней, хотя она полностью повторяет первую, курсивом выделена уже не «смерть», а «жизнь». Я поняла, Уилл. Ты прав. Мама пытается подготовить нас не к своей смерти, а к жизни. К тем месяцам, что еще остались у нее в запасе.

Уилл наклоняется и выключает проектор. Я собираю вещи и ухожу домой.

Дома сразу иду в мамину спальню и присаживаюсь на край кровати. Мама спит ровно посередине. Теперь у нее нет «своей» стороны, ведь делить кровать больше не с кем.

Она до сих пор в медицинской форме. Скоро она проснется и снимет ее – в последний раз. Может быть, она тоже это осознала и потому не спешила раздеваться.

Я наблюдаю, как во сне вздымается и опадает ее грудь. Видно, что каждый вдох стоит ее легким огромного труда. Легким, которые ее подвели.

Глажу маму по волосам. Несколько волосинок остаются у меня в руке. Я наматываю их на палец, иду к себе, достаю фиолетовую заколку и вкладываю в нее мамины волосы. Потом прячу заколку под подушку и возвращаюсь к маме. Забравшись под одеяло, крепко ее обнимаю. Она нащупывает мою руку, стискивает ее, и мы заводим неслышный разговор – разговор без единого слова.