Расточая потоки

Язвительных слов,

Люди верят молве —

Выдают себя за ослов.

А я зачем-то кидаюсь

Их защищать.

– Свежачок хочешь? – спрашивает Ник в понедельник, занимая свое место за соседней партой.

Если сейчас я услышу еще один анекдот про Чака Норриса – ей-богу, взорвусь.

– Не сегодня. Голова болит, – отвечаю я.

– О, кстати! Ты же знаешь, как Чак Норрис борется с головной болью?

– Ник, я серьезно. Умолкни!

Он послушно переключается на одноклассницу справа.

Уилла нет. Несколько минут мы ждем учителя, гадая, что делать в такой ситуации. Обычно Уилл уроки не пропускает.

Наконец Хави встает и убирает учебники в сумку.

– Правило пяти минут, – говорит он и выходит за дверь, но почти сразу возвращается вместе с Уиллом.

Тот закрывает за собой дверь в кабинет, подходит к столу и кладет на него толстую стопку бумаг. Сразу видно: Уилл сегодня не в духе. Разделив все распечатки на три части, он вручает их ученикам, которые сидят на первых партах каждого ряда, чтобы мы раздали их остальным. Я просматриваю свою стопку – около десяти соединенных скрепкой страниц. На одной мне попадается стихотворение Эдди про розовый шарик. Остальные стихи я вижу впервые.

– Некоторые из вас в этом семестре приняли участие в поэтическом слэме. Это очень здорово. Спасибо вам большое за смелость.

Уилл показывает всем свой экземпляр сборника.

– Это стихи, написанные вами и учениками из других классов. Прошу вас прочесть их все и оценить каждое по шкале от нуля до десяти. Десять – высший балл. Будьте честны. Если работа вам не нравится, ставьте низкую оценку. Так мы определим лучшее и худшее стихотворение. Оценку пишите в правом нижнем углу каждой страницы. Приступайте.

Уилл садится за свой стол и обводит нас взглядом.

Не нравится мне это задание. Какое-то оно несправедливое. Я поднимаю руку. Ну зачем, зачем я это делаю?! Взглянув на меня, Уилл кивает.

– В чем смысл задания? – спрашиваю я.

– Лейкен, задай свой вопрос в конце урока, пожалуйста, когда все закончат.

Странный он сегодня…

Я принимаюсь за чтение. Уилл тем временем берет со стола два листка и проходит мимо меня. Один листок кладет на парту Эдди – та бросает на него взгляд и хмурится, – а второй на мою. Это уведомление о том, что после уроков я должна остаться в школе.

Мы с Эдди переглядываемся. Она пожимает плечами. Скомкав листок в шарик, я бросаю его через весь класс в мусорную корзину у двери. Точно в цель!

Следующие полчаса ученики оценивают стихотворения и сдают работы Уиллу, а тот сводит результаты в таблицу и подсчитывает баллы на калькуляторе. Закончив, Уилл выписывает итоговые баллы и садится за стол. Показывает всем листок с результатами.

– Ну что, готовы услышать, чье стихотворение признано самым стремным, а чье – лучшим?

Он улыбается и ждет ответов.

Все молчат. Кроме Эдди.

– А если не все авторы хотят знать, сколько баллов набрали их стихотворения? Я, например, не хочу.

Уилл подходит к Эдди.

– Если тебе неважно, сколько баллов оно наберет, зачем ты вообще его писала?

Несколько секунд Эдди обдумывает его вопрос.

– Не считая того, что это освободило меня от сдачи итогового экзамена?

Уилл кивает.

– Ну, наверное, я хотела высказаться.

Он переводит взгляд на меня.

– А вот теперь, Лейкен, можешь повторить свой вопрос.

– В чем смысл задания? – спрашиваю я.

Уилл берет со стола листок с баллами и разрывает его пополам. Затем собирает все работы в одну стопку и бросает в мусорное ведро. Подойдя к доске, он берет мел и что-то быстро пишет, после чего отходит в сторону.

«Смысл не в баллах, смысл – в стихах. Аллан Вульф».

Все молча обдумывают прочитанное. Уилл выжидает минуту, затем продолжает:

– Вам должно быть безразлично, что остальные подумают о вас и ваших словах. Выходя на сцену, вы изливаете душу, а душу оценить невозможно.

Звенит звонок. В любой другой день все сразу кинулись бы к двери, но сейчас мы сидим и глазеем на доску.

– Завтра вы узнаете, почему так важно писать стихи, – говорит Уилл.

Ловлю себя на том, что в данный момент, несмотря на полную сумятицу в голове, я вижу в нем не Уилла, а в первую очередь учителя.

Первым встает Хави, следом – остальные. Уилл стоит у доски спиной ко мне, когда Эдди подходит к нему с уведомлением. Я уже и забыла, что он велел нам остаться после уроков. Подмигнув мне, Эдди останавливается возле учительского стола.

– Мистер Купер! – с демонстративной почтительностью в голосе произносит она. – Насколько я понимаю, данный приговор должен быть приведен в исполнение сразу по завершении последнего урока, то есть приблизительно в пятнадцать часов тридцать минут. Я бы очень хотела – и Лейкен, несомненно, тоже – быть пунктуальной и явиться вовремя, дабы понести заслуженное наказание в полном объеме. В связи с этим не соблаговолите ли поведать нам обеим, куда именно мы должны явиться?

Уилл, не глядя на нас, направляется к двери и на ходу бросает:

– Сюда. В мой кабинет. Жду вас обеих в пятнадцать тридцать.

И уходит. Как ни в чем не бывало.

– Что ты натворила? – покатывается со смеху Эдди.

Я встаю и следом за ней иду к выходу.

– О, не только я, Эдди. Мы обе.

Тут ее осеняет. Вытаращив глаза, она оборачивается ко мне.

– Господи, неужели он понял, что мне все известно? Что он теперь скажет?..

– Узнаем в пятнадцать тридцать, – пожимаю плечами я.

– Уточка оставил вас обеих после уроков?! – хохочет Гэвин.

– Сразу видно: давно у чела секса не было, – замечает Ник.

Эдди от смеха невольно давится молоком. Я бросаю на нее предостерегающий взгляд.

– Поверить не могу, что он вас наказал, – не унимается Гэвин. – И вы даже не знаете за что? За тот прогул, может? Хотя вряд ли… На слэме он об этом обмолвился и вроде не особо сердился.

Я прекрасно понимаю, зачем Уилл оставил нас после уроков. Он хочет поговорить с нами обеими и убедиться, что Эдди можно доверять.

– Он сказал, мы должны написать работу, которую тогда прогуляли.

Гэвин вопросительно смотрит на Эдди:

– Постой, так ты же ее писала дома, я помню!

Эдди, переглянувшись со мной, пожимает плечами.

– Похоже, где-то посеяла.

В половине четвертого мы с Эдди встречаемся у кабинета Уилла.

– Знаешь, честно говоря, не нравится мне это, – говорит она. – Если он так хотел узнать, что мне известно, почему просто не позвонил? У меня вообще-то планы были!

– Может, он ненадолго нас задержит…

– Ненавижу оставаться после уроков. Бесит. Я бы лучше повалялась на полу у него дома, чем в школе торчать, – говорит Эдди.

– Да ладно, попробуем весело провести это время!

Она уже хочет открыть дверь, но в последний момент резко оборачивается.

– Ты права! Повеселимся! Знаешь, сколько анекдотов про Чака Норриса мы успеем рассказать за час?!

– Чак Норрис точно рассказал бы больше, – с улыбкой отвечаю я.

Мы открываем дверь.

– Добрый день, мистер Купер, – здоровается Эдди, впархивая в кабинет.

– Садитесь, – говорит Уилл, стирая с доски строчку какого-то стихотворения.

– Мистер Купер, а вы знали, что даже сиденья встают, когда в комнату заходит Чак Норрис? – спрашивает она.

Посмеиваясь, я иду за Эдди: мы проходим в конец кабинета – подальше от учительского стола – и, сдвинув две парты, садимся рядом.

Уилл не смеется. Даже не улыбается. Он занимает свое место и буравит нас сердитым взглядом, а мы с Эдди хихикаем, как самые обычные школьницы.

– Слушайте, – говорит Уилл, направляясь в нашу сторону, однако на полпути замирает и, убрав руки за спину, смотрит в пол, словно пытается подобрать правильные слова. – Эдди, мне нужно знать, что у тебя на уме. Я в курсе, что ты была у меня дома. И что Лейкен рассказала тебе о нашем свидании. Я хочу понимать, что ты планируешь с этим делать – если вообще что-то планируешь.

– Уилл, – отвечаю я за подругу. – Она никому ничего не расскажет. Да и рассказывать не о чем!

На меня он даже не смотрит: пристально глядит на Эдди, давая понять, что ждет ответа. Похоже, мой его не устроил. То ли от нервов, то ли от всего, что случилось со мной за последние три дня, я вдруг начинаю смеяться. Эдди бросает на меня вопросительный взгляд, а потом не выдерживает и тоже начинает хохотать.

Уилл возмущенно всплескивает руками.

– Что? Что здесь смешного, черт возьми?!

– Ничего, – отвечаю я. – Все это ужасно странно. Ты оставил нас после уроков, Уилл. Не мог просто зайти вечером ко мне домой и все обсудить? Зачем в школе-то задерживать?

Дождавшись, пока мы угомонимся, Уилл подходит ближе.

– Мне хотелось как можно скорее с вами поговорить. Я всю ночь не спал. Думал, есть ли вообще смысл ехать утром на работу – может, меня уже уволили. – Он смотрит на Эдди. – Если что-то просочится… Если кто-нибудь узнает, что ученица ночевала у меня дома, в моей кровати, меня сразу уволят. И из университета выгонят.

Эдди с улыбкой поворачивается ко мне.

– Ты спала с ним в одной кровати?! Этого я не знала! – смеется она.

Покачав головой, Уилл возвращается на свое место и садится. Сокрушенно прячет лицо в ладонях. Все явно пошло не по плану.

– Ты спала в его кровати? – шепотом повторяет Эдди, чтобы Уилл не услышал.

– Ничего не было! – отвечаю я. – Ты сама говорила, он жуткий зануда.

Эдди опять покатывается со смеху, и я, не выдержав, смеюсь вместе с ней.

– Вам смешно? – спрашивает Уилл. – Неужели это все шуточки?

По его взгляду видно, что мы не слишком похожи на людей, раскаявшихся в своем проступке. Эдди как ни в чем не бывало спрашивает:

– А вы знали, что Чак Норрис может убить двух охотников одним зайцем?

Уилл утыкается лбом в стол, расписываясь в своем бессилии. Мы с Эдди переглядываемся и наконец затихаем, почувствовав, что ему не до смеха. Эдди вздыхает.

– Мистер Купер, я никому ничего не скажу. Клянусь! Да и не о чем тут говорить, пустяки…

– Это не пустяки, Эдди. Вот что я пытаюсь до вас донести. Если вы будете относиться к этому как к пустяку, то можете потерять бдительность. И проговориться. Слишком многое стоит на кону…

Мы обе вздыхаем. От нашего веселья не осталось и следа: будто черная дыра высосала из кабинета всю радость. Эдди тоже это чувствует и опять пытается разрядить обстановку шутками:

– А вы знали, что Чак Норрис настолько крут…

Договорить она не успевает: Уилл окончательно выходит из себя и, грохнув кулаком по столу, резко встает. Мы с Эдди больше не смеемся. Я испуганно распахиваю глаза и мотаю головой, давая подруге понять, чтобы завязывала с Чаком Норрисом.

– Это не шутки, – повторяет Уилл. – И не пустяк.

Он возвращается к столу, достает что-то из выдвижного ящика и быстро проходит в конец кабинета, где сидим мы с Эдди. Швыряет что-то на середину нашего объединенного стола. Это фотография Колдера.

– Вот. Все ради него. Этот мальчик – не пустяк! – тыча пальцем в снимок, говорит Уилл.

Сделав шаг назад, он разворачивает одну из парт и садится напротив.

– Прости, Уилл, мы не очень понимаем… – тихо говорю я и вопросительно гляжу на Эдди: та согласно кивает. – Какое Колдер имеет отношение к тому, что знает Эдди?

Уилл делает глубокий вдох и, забрав у нас фотографию, долго разглядывает ее. Явно вспоминает о чем-то неприятном и даже мучительном – видно по лицу. Затем он откладывает карточку, откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди.

– Он был в машине с родителями… – произносит Уилл, не отрываясь от снимка и избегая смотреть нам в глаза. – Он видел, как они умирают.

Я резко втягиваю воздух. Мы с Эдди почтительно молчим и ждем, что он скажет дальше, но я уже чувствую себя полным ничтожеством.

– То, что он выжил, – чудо. Машина не подлежала восстановлению. Когда к ней подбежали люди, Колдер сидел, пристегнутый, на заднем сиденье, в клетке из покореженного металла. Он звал маму, кричал, просил ее повернуть голову. Он просидел так пять минут. Совершенно один. Родители умерли на его глазах.

Уилл откашливается. Эдди находит под столом мою руку и крепко стискивает. Мы обе молчим.

– Я провел с ним в больнице шесть дней. Не отходил ни на шаг, даже на похороны родителей не поехал. А потом за Колдером приехали бабушка с дедушкой. Они должны были забрать его к себе. Он плакал, не хотел уезжать, просил оставить его со мной. Умолял, чтобы я взял его к себе в студенческое общежитие. Что мне оставалось? Мне было девятнадцать – ни работы, ни страховки… Разве я мог в одиночку растить ребенка? В общем, бабушка с дедушкой его забрали.

Уилл встает и подходит к окну. Минуту-другую молчит, наблюдая, как постепенно пустеет школьная парковка. Затем подносит руку к лицу – вытирает слезы?.. Я бы обняла его, но при Эдди не решаюсь.

Наконец Уилл вновь поворачивается к нам.

– Колдер так обиделся, что не разговаривал со мной несколько дней. Отказывался подойти к телефону. И в конце концов я начал сомневаться в своем выборе – первый раз это случилось прямо посреди футбольного матча. Я крутил в руках мяч, рассматривал его со всех сторон, гладил коричневую кожу и оттиснутое на боку название фирмы… Вытянутый сфероид весом меньше фунта – неужели ради него я готов поступиться собственной плотью и кровью? Неужели учеба, футбол, девушка и все остальное для меня важнее, чем этот мальчик, которого я люблю больше всего на свете? Только я об этом подумал, как все сомнения точно рукой сняло. Я бросил мяч на землю и ушел с поля прямо посреди игры. В два часа ночи добрался до бабушки с дедушкой, вытащил спящего Колдера из постели и повез домой. Они умоляли меня одуматься. Говорили, что воспитывать ребенка слишком сложно, что я не смогу обеспечить его всем необходимым. Но они ошибались. На самом деле Колдеру нужен был только я.

Уилл медленно возвращается к парте и, схватившись за спинку стула, смотрит на нас обеих, на наши залитые слезами лица.

– Два года я пытался убедить себя, что сделал правильный выбор. Вы должны понять, почему мне так дороги работа, карьера и вся жизнь, которую я построил ради младшего брата. Это не пустяки. Это очень серьезно. Очень.

Уилл спокойно идет к учительскому столу, собирает вещи и выходит из кабинета.

Эдди хватает с его стола коробку с салфетками и приносит нам. Я достаю две, одну протягиваю Эдди, и мы обе утираем слезы.

– Боже, Лейкен… Как тебе это удается? – спрашивает она и, достав еще салфетку, высмаркивается.

– Что именно? – всхлипываю я.

– Как тебе удается в него не влюбиться?!

Слезы градом бегут по моим щекам.

– Никак!.. – реву я, доставая новую салфетку. – Никак не удается, Эдди! Хоть убей!

Смеясь и плача, она стискивает мою ладонь. Остаток часа мы проводим в кабинете, добровольно отбывая свое вполне заслуженное наказание.