Когда заест паранойя,

Ты разлюбишь меня?

Проснешься и поймешь,

Что я сошел с ума…

По Эдди ни за что не скажешь, что она впервые у меня дома, так бодро и уверенно она входит. При этом еще тащит за руку меня. Мама сидит на диване и удивленно наблюдает, как незнакомая девица с улыбкой идет к ней, волоча за собой ее насупленную дочь. Надо признать, видеть мамино ошарашенное лицо даже приятно.

Эдди подтаскивает меня к дивану и силком усаживает рядом с мамой. Сама садится на журнальный столик – спина прямая, подбородок вздернут, в общем, сразу видно, кто тут главный.

– Здравствуйте, я – Эдди, лучшая подруга вашей дочери, – сообщает она маме. – Теперь мы с вами знакомы. Можем сразу переходить к делу.

Мама смотрит на меня, потом на Эдди – и ничего не говорит. Если честно, я и сама не нахожу слов. Не представляю, что на уме у моей подруги, поэтому мне остается только ждать, что будет дальше.

– Джулия, верно? Так вас зовут?

Мама кивает.

– Джулия, у Лейкен к вам много вопросов. Очень много. И у вас есть на них ответы. – Эдди переводит взгляд на меня. – Лейкен, ты задаешь вопросы, а мама на них отвечает. Вот так все просто. Вопросы есть? Я имею в виду ко мне.

Мы с мамой дружно мотаем головами. Эдди встает.

– Вот и славно. Моя задача выполнена. Позвони потом, хорошо?

Эдди идет к выходу, однако на полпути вдруг разворачивается и снова подходит к нам. Крепко обнимает маму. Та изумленно таращит на меня глаза, потом все же обнимает Эдди в ответ. Довольно долго. Наконец моя подруга отстраняется, одаривает нас обеих улыбкой и уходит. Как ни в чем не бывало.

Мы обе молча смотрим на дверь. Я растерянно гадаю, что именно с Эдди не так и почему. Или все наоборот: это мы с мамой какие-то неправильные? Сложно сказать. Переглянувшись, мы обе покатываемся со смеху.

– Да уж, Лейк! Где ты их только берешь?

– Сама удивляюсь. Она классная, да?

Мы откидываемся на спинку дивана, и мама гладит меня по голове.

– Давай поступим так, как она сказала. Задай мне какой-нибудь вопрос. Я постараюсь ответить.

Я сразу задаю самый главный:

– Ты умираешь?

– Мы все когда-нибудь умрем, разве нет?

– Это был мой вопрос. Ты обещала отвечать нормально.

– Наверное, да. Скорее всего, – помедлив, наконец признает мама.

– Сколько тебе осталось?

– Лейк, давай я сначала все тебе растолкую. Так ты будешь лучше представлять, с чем мы имеем дело.

Она встает, идет на кухню и садится за стойку. Жестом приглашает меня сесть рядом, а сама берет ручку, листок бумаги и начинает что-то быстро писать.

– Рак легких бывает двух типов: немелкоклеточный и мелкоклеточный. К сожалению, у меня мелкоклеточный, он распространяется быстрее.

Мама схематично изображает легкие.

– Мелкоклеточный рак имеет две формы: ограниченную и распространенную. У меня была ограниченная форма. То есть все раковые клетки находились здесь, вот на этом участке. – Она ставит на одном из легких точку. – Там у меня нашли опухоль. За несколько месяцев до смерти вашего отца у меня стали появляться симптомы, он заставил меня сделать анализы, и биопсия показала, что опухоль злокачественная. Мы все разузнали про врачей и в итоге решили, что правильней будет переехать в Мичиган, потому что в Детройте живет один из лучших специалистов по лечению МРЛ. Это решение мы приняли с ним вместе и…

– Мам, погоди.

Она кладет ручку.

– Дай мне одну минуту. Господи, чувствую себя как на уроке биологии!

Не выдержав, я хватаюсь руками за голову. Она столько месяцев с этим жила… И теперь говорит о своем раке так, будто учит меня печь торт!

Я иду в ванную, а мама остается на кухне и терпеливо ждет моего возвращения. Плеснув в лицо холодной водой, я смотрю на свое отражение в зеркале – впервые со вчерашнего вечера – и прихожу в ужас. Ну и вид! Волосы всклокочены, тушь растеклась. Глаза опухшие.

Смыв косметику, я прохожусь расческой по волосам и иду обратно на кухню – слушать мамин рассказ о том, как она будет умирать.

Она поднимает на меня вопросительный взгляд, и я киваю: мол, давай, я готова. Сажусь напротив.

– Через неделю после того, как мы решили переехать в Мичиган, поближе к врачу, ваш папа умер. На меня столько всего навалилось… Похороны, дом, все остальное… Я попыталась выбросить из головы свои проблемы. И три месяца не ходила к врачу. – Она медлит, затем продолжает чуть тише: – За это время рак распространился. И дал метастазы. – Мама отворачивается и смахивает слезу. – Я винила себя в смерти вашего папы. Когда он узнал о диагнозе, его сердце не выдержало горя.

Она уходит обратно в гостиную, встает у окна и задумчиво смотрит на улицу.

– Почему ты ничего мне не сказала? Я же могла помочь, мам. Ты не должна была справляться с этим в одиночку.

Она прислоняется к стене и смотрит на меня.

– Теперь я это понимаю. А тогда… Тогда я все отрицала. И злилась. Может, надеялась на чудо, не знаю. Дни превратились в недели, недели – в месяцы. И вот к чему все это привело. Три недели назад я опять начала химиотерапию.

Я отодвигаю табурет и встаю.

– Это же хорошо, да? Раз тебе назначили химиотерапию, значит, надежда на выздоровление еще есть?

Мама качает головой.

– В данном случае химия не для этого, Лейк. Врачи просто пытаются облегчить мою боль. Больше они ничего сделать не могут.

От ее слов у меня подкашиваются ноги. Я падаю на диван, хватаюсь руками за голову и плачу. Удивительно, сколько в одном человеке помещается слез. После смерти отца я так много плакала, что начала опасаться за собственные глаза. У меня началась паранойя. Я спросила у Гугла: «Что будет, если много плакать?» Оказалось, рано или поздно человек все равно засыпает – мозг отключается, чтобы тело отдохнуло и восстановилось. Так что навредить себе плачем нельзя.

Я беру салфетку и делаю несколько глубоких вдохов, чтобы сдержать слезы. Как же надоело плакать! Сколько можно!

Мама садится рядом, обнимает, и я прячусь в ее объятиях. Душа так болит за нее. За нас. Я вцепляюсь в нее покрепче, боясь разжать руки, боясь отпустить. Я не могу ее отпустить!

В конце концов она начинает кашлять и отстраняется. Я в ужасе смотрю, как она задыхается. Господи, как я раньше не замечала? Она тяжело больна! Щеки ввалились еще сильнее, волосы поредели. Я с трудом ее узнаю. В последнее время я была так поглощена своими невзгодами, что не замечала, как болезнь забирает ее буквально у меня из-под носа!

Наконец приступ кашля проходит, и мама возвращается за стойку.

– Сегодня вечером мы обо всем расскажем Келу. Бренда приедет в семь. Она хочет быть с нами, потому что ей предстоит стать его опекуном.

У меня невольно вырывается смех. Что?!

– В смысле – опекуном?

Она смотрит на меня с укором, будто в данной ситуации это я веду себя неразумно.

– Лейк. Ты еще учишься в школе, скоро поступишь в университет. Я не хочу, чтобы ты чем-то жертвовала. Слышишь? Не хочу. У Бренды есть дети, есть опыт их воспитания. Она сама предложила. Да и Келу она нравится.

Ну все. Это последняя капля.

Мамины слова вызывают во мне бурю эмоций. Я окончательно выхожу из себя.

Встаю, хватаю стул и с такой силой швыряю его об пол, что у него отлетает сиденье. Мама вздрагивает. Я подлетаю к ней и, тыча пальцем ей в грудь, ору изо всех сил, до боли в горле:

– Она не получит Кела! Ты не отдашь ей моего брата!!!

В попытке меня успокоить мама кладет руки мне на плечи, но я вырываюсь.

– Лейк, прекрати! Хватит! Ты еще школьница! Что мне остается? У нас никого больше нет! – Я бегу к двери, она – за мной. – У меня никого больше нет, Лейк!

Я распахиваю дверь и, обернувшись на пороге, выпаливаю:

– Ты ничего ему не расскажешь! Ничего, ясно?! Не вздумай ему рассказывать!

– Он должен знать, – плачет мама. – Должен!

Она идет за мной по дорожке. Я не останавливаюсь.

– Ступай домой, мама! Хватит с меня разговоров! Если хочешь, чтобы я вернулась, ничего ему не говори!

Я влетаю в дом Уилла и хлопаю дверью у нее перед носом, чтобы не слышать рыданий. Бегу в спальню, падаю на кровать и – нет, не плачу даже, а кричу, воплю, вою от отчаяния.

Никогда не пробовала наркотики. Даже спиртное не пробовала – если не считать глотка вина из маминого бокала, когда мне было четырнадцать. Не то чтобы я трусиха или слишком правильная… Если честно, мне просто ни разу не предлагали. В Техасе я на вечеринки не ходила и никогда не оставалась с ночевкой в дурных компаниях. По пятницам – футбол, по субботам папа водил нас в кино или в кафе. В воскресенье я садилась за уроки. И так каждую неделю.

Пожалуй, могу вспомнить лишь один случай, когда двоюродная сестра Керрис пригласила нас на свою свадьбу. Мне было шестнадцать, Керрис только-только получила водительские права. Праздник закончился, и мы остались помочь с уборкой. Настроение у обеих было отличное: мы пили пунш, лакомились остатками торта, танцевали, снова пили пунш… И вдруг заметили, что нам как-то подозрительно весело. Только тогда до нас дошло, что кто-то подлил в пунш спиртное. Не знаю, сколько мы выпили за вечер. Много. Настолько много, что остановиться уже не смогли, даже когда заметили неладное. Потом мы сели в машину Керрис и как ни в чем не бывало поехали домой – нам даже в голову не пришло, что так делать не стоит. Конечно, на первом же повороте моя подруга не справилась с управлением и въехала в дерево. Она сломала руку, у меня была рассечена бровь. Машина осталась на ходу, и мы не придумали ничего лучше, чем поехать обратно и уже оттуда позвонить моему отцу. Как нам обеим влетело на следующий день от родителей – отдельная история.

Я хорошо запомнила миг перед самым столкновением: мы с Керрис ржали над словом «пупок». Она повторяла его снова и снова, когда машину вдруг повело в сторону. Я увидела дерево и поняла, что сейчас мы в него врежемся. Время будто замедлилось, дерево резко отодвинулось на пять тысяч миль… А в голове у меня стучало только одно: Кел. Больше я ни о чем не думала. Ни о школе, ни о парнях, ни об университете, в который уже не поступлю, потому что умру. Я думала лишь о Келе. За миг до своей предполагаемой гибели я осознала, что на всем белом свете нет для меня ничего и никого дороже младшего брата.

А сейчас я опять каким-то чудом умудрилась заснуть в кровати Уилла. Открываю глаза. Слез больше нет. Понятно? Нельзя плакать вечно. Все рано или поздно засыпают.

Я жду, что слезы вернутся, как только мозг более-менее отойдет ото сна, но вместо желания плакать появляется желание сворачивать горы. Мне словно поручили важную миссию. Хочется двигаться, работать. И петь. Точно, нужна музыка! Иду в гостиную и сразу нахожу искомое: музыкальный центр. Даже диск менять не надо: в чейнджере меня уже ждут «Братья Эйвитт». Врубаю на всю громкость одну из своих любимых песен и принимаюсь за уборку.

Увы, дома у Уилла на удивление чисто – не скажешь, что здесь живут две особи мужского пола. Тем не менее какое-то дело должно найтись. Сначала заглядываю в уборную – бинго! Всем известно, что у девятилетних мальчиков не очень хорошо с меткостью. Начинаю оттирать стены, пол, душевую, раковину. Скоро все уже блестит чистотой.

Перехожу к спальням: навожу порядок в шкафах и комодах, заправляю и перезаправляю кровати. Затем настает черед гостиной, где я вытираю пыль и прохожусь пылесосом по ковру, попутно отмывая тряпкой все поверхности, какие попадаются под руку. В конце добираюсь до кухни и мою наши с Эдди стаканы.

Ближе к семи вечера слышу, как к дому подъезжает машина Уилла. Мальчики появляются на пороге и замирают как вкопанные, увидев на полу гостиной меня.

– Что ты делаешь? – спрашивает Колдер.

– Раскладываю по алфавиту.

– Раскладываешь по алфавиту что? – уточняет Уилл.

– Все. Сначала я взялась за диски с фильмами, потом с музыкой. У тебя, Колдер, я расставила все книжки и игры. Те игры, названия которых начинаются с цифр, стоят первыми. – Показываю пальцем на лежащие передо мной карточки. – А это рецепты. Я нашла их на холодильнике. Сперва решила разбить по категориям: говядина, баранина, свинина, птица. А уже в этих категориях разложу по алфа…

– Ребят, а сбегайте-ка к Келу и скажите его маме, что мы вернулись, – произносит Уилл, не сводя с меня пристального взгляда.

Мальчики, не двинувшись с места, глазеют на ворох рецептов у моих ног.

– Живо! – прикрикивает на них Уилл; оба приходят в себя и начинают пятиться к двери.

– Твоя сестра странная, – говорит Колдер Келу, когда они выходят на улицу.

Уилл садится на диван и оттуда наблюдает, как я продолжаю раскладывать по алфавиту карточки с рецептами.

– Ты у нас учитель, – говорю я. – Куда положить «суп из печеного картофеля» – в «супы» или «картофель»?

– Перестань, – осаживает меня Уилл; вид у него хмурый.

– Да не могу я перестать, дурачок! Я уже почти закончила. Если брошу, как же ты найдешь рецепт… – достаю из вороха первую попавшуюся карточку, – торта «Захер»?!

Надо же было такое вытянуть! Кидаю карточку обратно и возвращаюсь к своему делу.

Уилл окидывает взглядом гостиную, затем встает и идет на кухню. Проводит пальцем по плинтусам. Хорошо, что я про них не забыла. Уилл скрывается в спальне и через минуту возвращается.

– Ты разобрала по цветам вещи в моем шкафу?

Почему-то он не улыбается. Я думала, он будет рад.

– Брось, это было несложно. У тебя рубашки от силы трех цветов.

Уилл пересекает гостиную, наклоняется и сгребает все карточки в одну стопку. Я тут же выдираю их у него из рук.

– Уилл! Прекрати! Я столько времени потратила!

Он бросает стопку обратно на пол, хватает меня за руки и пытается поднять, но я отчаянно сопротивляюсь, пиная его по ногам.

– Отпусти! Я… не… закончила!!!

Уилл разжимает руки, и я падаю на пол. Тут же собираю рецепты и опять принимаюсь раскладывать их по стопкам. Ну вот, все заново! И карточка с говядиной, как назло, куда-то запропастилась. Ага, есть пара перевернутых, надо прове…

На меня обрушивается поток холодной воды.

– Ты что творишь?! – возмущенно кричу я.

Уилл стоит рядом с пустым кувшином в руках. Лицо у него разъяренное. Я опять начинаю его пинать. Он пятится, думая спрятаться от меня на диване.

Да как он посмел?! Сейчас я ему покажу!.. Замахиваюсь, чтобы влепить Уиллу пощечину, но он успевает перехватить мою руку. Заведя ее мне за спину, он выталкивает меня в коридор и ведет в ванную, затем отдергивает шторку и ставит меня под душ. Я безуспешно отбиваюсь, снова пытаюсь его ударить, но руки у него длиннее моих. Прижав меня к стене, он включает воду. Ледяная струя бьет прямо в лицо. Я резко втягиваю воздух.

– Гад! Придурок! Козел!

Уилл, все еще прижимая меня к стене, откручивает второй вентиль, и вода становится теплее.

– Прими душ, Лейкен! Прими душ, черт возьми!

Он резко отпускает меня, выскакивает из ванной и хлопает дверью. Я вылетаю из душа, мокрая до нитки. Пытаюсь открыть дверь, однако Уилл держит ручку с обратной стороны.

– Выпусти меня, Уилл! Сейчас же!

Барабаню кулаками по двери. Бесполезно: она не открывается.

– Лейкен, – спокойно отвечает Уилл. – Я тебя выпущу, когда ты разденешься, примешь душ, вымоешь голову и успокоишься.

Я показываю ему средний палец. Он, конечно, не видит, но все равно приятно. Стянув с себя мокрую одежду и бросив ее на пол в надежде что-нибудь испачкать в этой намытой до блеска ванной, я залезаю под душ. Вода успокаивающе струится по коже; я закрываю глаза и подставляю голову и лицо теплым струям.

Черт. Уилл был прав. Опять.

– Мне нужно полотенце!

Я провела в душе добрых полчаса. У Уилла душ с гидромассажной насадкой: я направила мощную струю воды себе на шею и простояла так почти все тридцать минут. Она в самом деле неплохо снимает напряжение.

– Полотенце на раковине. Как и сухая одежда, – доносится из-за двери голос Уилла.

Отдергиваю шторку. Да, там лежит полотенце. И сухая одежда. Моя одежда. То есть он сходил за ней ко мне домой, а потом, пока я была в душе, незаметно вошел и положил все на раковину.

Выключив воду, я вылезаю из душа и насухо вытираюсь. Делаю из полотенца тюрбан на голове. Уилл принес мне пижаму. Уж не значит ли это, что я снова проведу ночь в его удобной постели? Одеваюсь и с опаской поворачиваю дверную ручку: вдруг до сих пор заперто? Нет, дверь отворяется.

Услышав звук, Уилл вскакивает с дивана и, перепрыгнув его, бежит ко мне. Я невольно пячусь, испугавшись, что меня снова запрут в ванной, но Уилл крепко сжимает меня в объятиях.

– Прости, Лейк. Прости, что так с тобой поступил. Ты была не в себе…

Обнимаю его в ответ. Конечно, обнимаю, а как иначе?

– Все нормально. Просто денек выдался… тяжелый.

Уилл отстраняется и кладет руки мне на плечи.

– Значит, мир? Мы друзья? Ты больше не будешь драться?

– Друзья, – неохотно киваю я (меньше всего сейчас мне хочется быть ему просто другом) и по пути к двери спрашиваю: – Как кино?

Он пропускает мой вопрос мимо ушей.

– Ты поговорила с мамой?

– Ого. Резко ты меняешь тему.

– Так вы поговорили? Не весь же день ты убиралась у меня дома. – Уилл идет на кухню и достает из шкафчика два стакана.

– Ну, не весь день. Большую его часть. Да, мы поговорили.

– И?

– И… У нее рак, – честно отвечаю я.

Уилл бросает на меня хмурый взгляд. Я закатываю глаза и в который раз хватаюсь руками за голову, забыв про тюрбан из полотенца. Сняв его, наклоняю голову вперед и пальцами расчесываю спутавшиеся влажные пряди.

Кое-как причесавшись, я выпрямляюсь и успеваю заметить, как Уилл резко переводит взгляд с меня на свою чашку: молоко уже перелилось через край и капает на стойку. Я делаю вид, что ничего не заметила, и продолжаю возиться с волосами, а Уилл, спохватившись, берет салфетку и вытирает лужу.

Только когда он достает из шкафчика какую-то коробку, а из выдвижного ящика – ложку, до меня доходит, что он готовит мне шоколадное молоко.

– Она выздоровеет? – спрашивает Уилл.

Я вздыхаю. Похоже, от этого разговора мне не отвертеться.

– Нет. Видимо, нет.

– Но она ведь лечится?

Я весь день пыталась выбросить эти мысли из головы – точнее, благополучно выбросила их сразу после пробуждения, а потом весь день делала вид, что ничего не происходит. Я понимаю, что Уилл у себя дома, но мне очень хочется, чтобы он опять куда-нибудь уехал.

– Она умирает, Уилл. Умирает. Ей осталось около года, может, меньше. Ей делают химию, но не для лечения, а для облегчения страданий. Предсмертных! Потому что она скоро умрет! Она умирает! Ты это хотел услышать?!

Уилл достает пригоршню льда из морозилки и бросает в мой стакан.

– Как ты любишь. Со льдом.

А он в самом деле мастер менять тему – и не обращать внимания на мои нападки.

– Спасибо, – говорю я и отпиваю шоколадное молоко, молча признавая очередное поражение.

Где-то на фоне все еще бренчат «Братья Эйвитт». Допив молоко, я иду в гостиную и ставлю песню на повтор. Ложусь на пол и раскидываю руки в стороны, уставившись в потолок. Так расслабляет…

– Выключи свет, – прошу я Уилла. – Хочу немного полежать и послушать.

Он щелкает выключателем и в темноте ложится рядом – я не вижу его, но чувствую. Зеленые отсветы огней на музыкальном центре вспыхивают на стенах: «Братья Эйвитт» устроили для нас световое шоу. Мы лежим неподвижно; мысли уносят меня куда-то далеко-далеко. Когда песня заканчивается и начинается заново, я наконец признаюсь в том, что пугает меня больше всего:

– Она не хочет, чтобы я воспитывала Кела. Она решила отдать его Бренде.

Уилл находит и крепко стискивает мою руку. Сегодня он – друг. Просто друг. И меня это устраивает.

Вспыхивает свет, и я тут же прикрываю глаза ладонью. Сажусь. Рядом на полу крепко спит Уилл.

– Привет, – шепчет Эдди, – я стучала, но никто не ответил.

Она проходит к дивану и садится, косясь на храпящего, растянувшегося на полу гостиной Уилла.

– Дрыхнет в субботний вечер – ну вообще! Я ведь предупреждала, что он зануда.

– Что ты тут делаешь? – усмехнувшись, спрашиваю я.

– Заехала тебя проведать. На звонки и сообщения ты не отвечаешь. У твоей мамы рак, поэтому ты решила отказаться от всей электроники?

– Понятия не имею, где мой телефон.

Мы обе смотрим на спящего Уилла. Храпит он и правда громко. Мальчишки сегодня явно его умотали.

– Как я понимаю, с мамой поговорить не получилось? Раз ты спишь тут прямо на полу. – В ее голосе слышится легкая досада: лучше бы мы с Уиллом не просто спали.

– Нет, мы поговорили.

– И?

Я встаю и, потянувшись, сажусь рядом с Эдди. Она уже успела снять сапоги. Наверное, когда у тебя долго нет своего дома, привыкаешь везде чувствовать себя как дома. Я забираюсь на диван с ногами и, откинувшись на подлокотник, поворачиваюсь лицом к Эдди.

– Помнишь, на прошлой неделе мы с тобой сидели во дворе, и ты рассказывала мне про свое детство?

– Да, помню, а что? – спрашивает Эдди, по-прежнему глядя на спящего Уилла.

– Знаешь, я тогда подумала, как нам повезло. Как мы должны быть благодарны богу, что с Келом никогда не случится ничего подобного, что у него нормальное счастливое детство. А теперь… Бог словно решил на нас отыграться. Зачем он забирает у нас обоих родителей? Разве мало ему одного отца? Такое чувство, что смерть смеется нам в лицо.

Эдди переводит взгляд на меня.

– Не смерть, Лейкен, а жизнь. В жизни всякое случается. Дерьмо тоже. Часто. И со многими.

Самые болезненные подробности я оставляю при себе. Мне стыдно признаться, что моя собственная мать не хочет доверить мне своего ребенка.

Уилл начинает ворочаться во сне. Эдди обнимает меня на прощание и хватает с пола сапоги.

– Учитель просыпается, пора делать ноги! Я просто хотела узнать, как ты. Ах да, и найди, пожалуйста, свой телефон.

Эдди выходит из дома, а я провожаю ее взглядом. За те три минуты, что она пробыла здесь, дом успел наполниться ее энергией. Я оборачиваюсь: Уилл уже проснулся и сидит на полу с таким лицом, будто собирается выгнать меня из класса или оставить после уроков. Я расплываюсь в невиннейшей улыбке.

– Что она тут делала, черт возьми? – вопрошает Уилл; все-таки он умеет быть устрашающим, когда захочет.

– Забегала узнать, как у меня дела, – бормочу я, надеясь, что Уилл тоже не станет паниковать, услышав, что я спокойна.

– Черт, Лейкен!

Так, понятно. Дохлый номер.

– Ты хочешь, чтобы меня уволили?! – кричит Уилл, вскакивая с пола и размахивая руками в воздухе. – Неужели ты такая эгоистка?! Тебе совсем плевать на чужие проблемы? Не дай бог Эдди узнает, что ты здесь ночевала!.. – Тут Уилла осеняет, что моя подруга уже в курсе: кажется, что у него в голове вспыхивает лампочка. – Она… знает, да?

Я поджимаю губы и, не выдержав его испытующего взгляда, опускаю глаза.

– Лейкен, что ей известно? – тихо спрашивает Уилл, хотя ответ и так написан у меня на лице. – Господи… Иди домой, Лейкен.

Мама уже легла спать. Кел и Колдер устроились на диване и смотрят телевизор.

– Колдер, брат зовет тебя домой. Завтра у нас с Келом планы, нас не будет весь день.

– Понял. Тогда до встречи! – прощается Колдер и, надев куртку и ботинки, убегает.

Я захожу в гостиную и плюхаюсь на диван рядом с Келом. Беру пульт и начинаю беспорядочно листать каналы, пытаясь не вспоминать, как я довела Уилла до белого каления.

– Где была? – спрашивает Кел.

– С Эдди, – вру я.

– Чем занимались?

– Да ничем, катались по городу.

– А почему ты была дома у Колдера, когда мы вернулись из кино?

– Уилл попросил меня сделать у них уборку. За деньги.

– Почему мама сегодня грустная?

– Наверное, потому что ей нечем платить мне за уборку.

– В смысле? У нас же не грязно.

– Хочешь завтра сходить на каток?

– Да!

– Тогда перестань задавать дурацкие вопросы.

Я выключаю телевизор, отправляю Кела спать и укладываюсь сама. Будильник ставлю на шесть утра: хочу уйти из дома до того, как встанет мама.

Все воскресенье мы с Келом прожигаем мои сбережения: сперва я веду его завтракать в кафе, где мы ни в чем себе не отказываем и берем по два блюда на каждого. Потом едем на каток, но, поскольку оба катаемся неважно, быстро оттуда уходим. Обедаем прямо в галерее игровых автоматов, где проводим целых четыре часа, потом смотрим кино и ужинаем в ресторанном дворике. Я бы и десерт Келу купила, но к концу дня от всего съеденного у него болит живот.

Когда мы возвращаемся домой, мама уже на работе. Конечно, я нарочно подгадала время, чтобы с ней не пересекаться. Я принимаю душ, готовлю одежду на завтра, разбираю постиранное белье – и к вечеру устаю так, что засыпаю без задних ног.