Одно из самых ошеломительных заявлений, которые Гертруда Стайн делает в «Автобиографии Алисы Б. Токлас» – книге вроде как об Алисе Б. Токлас, которая на самом деле не сообщает нам ничего ни об Алисе Б. Токлас, ни о ком-либо еще, – касается еще одной книги Стайн. Эта еще одна книга – намного, в разы объемнее «Автобиографии Алисы Б. Токлас», она настолько длинная, монотонная и ее настолько трудно читать, что Джанет Малколм в своей интереснейшей, сбивающей с толку и местами крайне забавной книжке «Две жизни» – биографии одновременно Гертруды Стайн и Алисы Б. Токлас, а следовательно, книжке почти столь же хитрой, как и сама «Автобиография Алисы Б. Токлас» Гертруды Стайн, хитрой, потому что Джанет Малколм прекрасно знает, что запихнуть под одну обложку биографии двух людей почти невозможно, и, более того, откапывает целую кучу необычного материала о поведении Гертруды Стайн и Алисы Б. Токлас – в основном чтобы в итоге показать, что мы знаем и понимаем этих двух знаменитых женщин куда меньше, чем думали, а женщины эти и раньше были для нас загадкой, а что уж говорить про теперь, и вот в этой причудливо-завораживающей и наводящей туману их биографии Джанет Малколм упоминает, что, по правде, едва ли кто-то прочел наиобъемнейшую и труднейшую книгу Гертруды Стайн целиком, а речь идет о той книге, которую Гертруда Стайн назвала «Становление американцев», в зависимости от издания в ней порядка тысячи страниц и весит она кило с лишним, и ее, как я убедился, действительно почти невозможно читать зараз более получаса, не погрузившись в своего рода оцепенение, а это оцепенение, нужно сказать, – не то чтобы в действительности какое-то там мучительное, но это уж точно некое измененное состояние полубеспамятства, в котором я никогда не мог до конца разобраться, в какой момент переставал вникать в прочитанное и что-либо понимать, в какой момент входил в состояние, при котором слова просто происходили на странице, и впадал в довольно глубокое состояние того, что можно описать лишь словом оцепенение. Эта книга, «Становление американцев», – книга оцепеневающая. Она оцепеневает – смысл в этом. И, кстати, я знаю, что сейчас именно этим и занимаюсь. Я не дурак. Вы оцепеневаемы. Я это знаю. Я это осознаю. И вот прямо сейчас к осознанию пробуждаемся мы оба: я, пишущий, и вы, читающий.
Но в «Автобиографии Алисы Б. Токлас» Гертруда Стайн – которая вместо того, чтобы говорить об Алисе Б. Токлас, говорит о себе (но это не новость, правда?), – в какой-то момент заявляет, что «Становление американцев» должно было быть историей семьи, но ко времени прибытия Алисы Б. Токлас в Париж «начинала становиться историей всех людей, всех, которые когда-либо жили или живут или могли бы жить». Как и многое из того, что Гертруда Стайн писала и говорила, прежде чем умерла от поганого случая рака желудка, это сущий абсурд. Написать историю всех людей невозможно. Но и этого Гертруде Стайн мало. Она утверждает, что «Становление американцев» – не просто про всех людей, которые когда-либо жили, но и про всех людей, которые будут жить на земле – и, вероятно, где-либо еще, – когда-либо в будущем. Короче говоря, это книга про всю совокупность людей – и актуально живых или мертвых, и всех тех, что могли бы жить и умереть потенциально. Она охватывает и актуальное, и потенциальное – разом все вместе. Пожалуй, что кило с лишним чистого веса книги, если у нее такая вот цель, – это еще и вершина лаконичности.
Однако же, разумеется, историей всех людей, актуальных и потенциальных, делает эту книгу отнюдь не объем. Дело в чем-то еще. Гертруда Стайн своим заявлением безусловно имеет в виду нечто иное. Что она имеет в виду нечто иное – это мы знаем исходя из того, что ее книга все равно довольно рано перестает говорить о ком-то конкретном. Начинается она как в своем роде история конкретной семьи, но затем очень быстро становится чем-то еще. Но и это не совсем верно. В «Становлении американцев» Гертруда Стайн таки возвращается к этой конкретной семье, о которой пишет, ко всяким там отношениям в этой семье, и на протяжении книги это постоянное возвращение к жизням конкретных людей – ее людей, этой ее семьи, – действительно происходит. Ну, как бы. Не знаю и уж точно едва ли помню какие-либо подробности. Помню что-то про деревню и семью Деннингов – какие они «простые и обходительные люди». Кажется, эта фраза там, в книге, повторяется многократно, и многократно же повторяются многие прочие фразы, и многие идеи повторяются, воспроизводятся и наворачивают круги тоже – и весьма многократно. Но еще в «Становлении американцев» есть большие куски, где Гертруда Стайн уходит даже от туманных отсылок к конкретным людям – семье Деннингов или кому-то еще, – и позволяет странице за страницей литься с ее пера, а выходит примерно то, что некое предложение просто крутится так и сяк ради самого этого предложения, если так можно выразиться. И эти предложения – они на разные лады крутятся, вновь и вновь переделываются и во всех этих кручениях и переделках мало-помалу утрачивают всякий смысл, обращаются в сущий абсурд и теряют какую бы то ни было связь с чем-либо конкретным, а потом крутятся и переделываются еще пуще, а затем эти вот предложения вновь иногда обретают смысл или иной его, нежели прежде, оттенок, или, опять-таки, иногда распадаются окончательно, чтобы уже никогда не сложиться, а порой эти переиначенные предложения все же вплетаются обратно в ткань повествования, которое хотя и не похоже на типичные истории в других романах, но снова приводит нас к мыслям, чувствам и поступкам людей, зовущихся семьей Деннингов, или других людей, или к миру повседневного опыта, в коих читатель книги – «Становления американцев», – вероятнее распознает мысли, эмоции и события, из которых и складывается повседневность.
Именно в этих частях истории – в той манере повествования, которую Стайн избрала в «Становлении американцев», и именно когда письмо теряет привязку к этой конкретной семье по фамилии Деннинги и начинает обращаться вокруг собственной же оси, вот в эти моменты Гертруда Стайн и вправду, быть может, рассказывает не историю того или этого конкретного американца и даже не того или этого конкретного человека, а нечто, больше похожее на историю «человека» как такового.
Здесь-то и возникает вопрос – а кто это пишет? Кто пишет вот в эти моменты «Становления американцев», когда Гертруда Стайн по-настоящему разошлась, когда повторяются, вращаясь одни вкруг других, предложения, когда от их чтения возникает странный привкус, а затем в них появляется что-то причудливо-поэтичное и слова звучат просто как нечто, не имеющее ни малейшего отношения к тому, что они означают в действительности, и вот звучание слов порождает новые смысловые оттенки или предложения теряются в том, как абсурдно звучат слова, – в абсурде событий, действий и чувств, о которых эти слова вроде как призваны нам поведать, и в той предельно бессмысленной и взятой как с потолка ерунде, что обретается в сердцевине любых поступков или высказываний, но даже в эти моменты, даже когда это круговращение заполняет страницу, когда предложения вот-вот скатятся в несусветную тарабарщину, тут все равно остаются тонкие, пронзительные напоминания, что это, что вся эта спиральная круговерть слов, действий, мыслей и чувств, вся эта полная языковая неразбериха, бесконечные повторы, каскады вариаций на одну какую-то навязчивую мысль, один навязчивый образ, вся эта круговерть языка, который изливается сам из себя – все это, как внезапно осознаешь, и есть то, каково быть человеком. Эта якобы полнейшая белиберда – абсолютный реализм. Язык, переливающийся через край самого себя в невразумительной чуши – как выражение чего-то глубиннейшего, что в основе всего, или того, каково это – поистине и взаправду быть человеком, любым человеком. Так что, забавным образом, Стайн была права в том, что сказала про «Становление американцев» в «Автобиографии Алисы Б. Токлас». Это и впрямь рассказ о бытии человека как таковом.
И все-таки не вполне ясно, кто же все это пишет, когда Гертруда Стайн в какие-то моменты «Становления американцев» теряется в языке. «Как если бы язык писал сам себя», – так бы сказал Ролан Барт или кто-нибудь вроде него. Язык будто пишет сам себя, а Гертруда Стайн – она просто тут за компанию. Но и это – при всем уважении к французским поэтам, теоретикам и всяким разным пост-хайдеггерианским певцам бессубъектного могущества языка – вроде как не совсем верно. Ну, то есть, эти граждане правы – но и неправы. Язык тут за главного. Пожалуй, так и есть. Язык – он больше кого угодно из тех конкретных людей, которые им пользуются. Правила устанавливает он, язык. Это язык творит нас, а не мы его, но есть и крохотные лазейки, как по краям языка можно его искажать, подправлять и вылепливать – и делают это все те, кто реально им пользуется, реально конкретизирует это нечто, каким-то вот образом существующее помимо всех его конкретных пользователей. Не совсем все же верно и то, что в этих выразительнейших пассажах Гертруда Стайн исчезает, что ее заменяет сам язык. Когда в безудержной пляске «Становления американцев» язык слетает с катушек, то язычит не язык как таковой. Я говорю так, потому что это ведь по-прежнему Гертруда Стайн. Она не исчезла полностью. Такого, что язычил бы сам язык, никогда не бывает – даже в радикальных образчиках символистской поэзии, у Малларме или кого-то еще из всяких этих французов, всегда остается кто-то, некое частное сущее, хотя это частное сущее – может, и на грани того, чтобы вот-вот раствориться в этой несуществующей по-настоящему штуке – в самом языке.
В любом случае она все еще здесь – в каждом слове «Становления американцев» она, Гертруда Стайн, все еще с нами. Я вот ее присутствие чувствую – и думаю, что и вы тоже. Спустя полкило этой книги или на сколько вас там хватит, – ведь большинство людей, и даже специалисты по Гертруде Стайн, как уверяет нас Джанет Малколм, даже самые упертые поклонники Гертруды Стайн нередко лукавят, утверждая, будто прочитали «Становление американцев» от корки до корки, – и все же, сколько бы чистого веса этой вот невозможной книги вы ни осилили, вы по-прежнему ее чувствуете – ее громаду и эскападу, особенную упрямую тяжесть этого человека, Гертруды Стайн. Она там чувствуется. Язычит отнюдь не язык – язычит Гертруда Стайн. Но не та же Гертруда Стайн, которая начинала книгу. Есть и другая Гертруда Стайн – она проявляется мало-помалу, когда предложения начинают идти вразнос, а язык – терять берега. Можно ли так сказать?
Может, на самом деле Гертруд Стайн две? Нет. Разумеется, нет. И все-таки да – да, их две. Объяснить, как так выходит, трудно, но Гертруд Стайн две. Одна – человек, написавший книгу «Становление американцев», а о ней мы кое-чего уже выяснили, хотя и не очень много – из других книжек вроде «Автобиографии Алисы Б. Токлас» или изящной двойной антибиографии «Две жизни» авторства Джанет Малколм. У этой Гертруды Стайн была своя, конкретная история жизни – кто и когда делал то или это. Но есть и другая Гертруда Стайн – та, что начинает выглядывать из теней, из пучины, из чуднóго пространства языка, когда в глубочайше-темнейших фрагментах «Становления американцев» язык берется язычить себя. Здесь есть кто-то еще. Иная версия того, чтобы быть «Я». И эта иная версия «Я» – в своем роде не-«Я». Можно ли так выразиться? Или это – такое «Я», которое в своем роде – все-«Я». Можно ли выразиться и так тоже? В этом не-«Я»-и-все-«Я» – в нем по-прежнему есть гертрудстайновость. Она – самость на грани с не-«Я»-и-все-«Я», но с отличительным колоритом – с теми настроением и конкретностью, которые можно назвать гертрудстайновостью и которые никуда не деваются. Это по-прежнему она. Она – по-прежнему Та-Самая-Гертруда-Стайн, что взялась писать «Становление американцев». Но все-таки что-то она отбросила. Стала каким-то другим «Я» – трудноуловимым и, так сказать, ускользающим из рук. Суть «Становления американцев» в том, чтобы настолько углубить язык сам в себя, что это другое «Я» начнет проявляться – и, пусть и смутно, но сможет говорить за все «Я» вместе взятые – за всех людей.