Всякий, кто впервые глянет на картину Джоан Митчелл – на любую картину зрелой Джоан Митчелл, то есть такой Джоан Митчелл, которая научилась-таки рисовать по-джоанмитчелловски, а случилось это примерно в 1953 году и, вероятно, на одном конкретном холсте, одной конкретной картине, которая называется просто «Картина», на первой картине, которая по-настоящему, подлинно и действительно принадлежит Джоан Митчелл, и почти что на любую из тех картин, которые Джоан Митчелл написала с тех самых пор в 1953-м и до самой кончины в 1992-м, – получает кулак в глаз и удар под дых. Даже в полотнах Великой долины, которые вроде бы и пронизаны некой такой вызревающей и трудноуловимой спокойной мудростью – можно сказать, что даже в спокойной, но все столь же неуемной энергии полотен Великой долины есть отзвук этой опасности. Вы глядите на любое полотно кисти Джоан Митчелл – и оно отзывается. В том-то и дело. Картины не просто служат взгляду объектом. Они служат объектом взгляду, а затем отбивают мяч. Оставляют фингалы. Как будто бы вам в глаза – с целью эти глаза искалечить – швыряют нечто тяжелое. В этом смысле картины Джоан Митчелл – калечащие.

Это калечащие полотна, созданные калечаще-вспыльчивым человеком. Сама Джоан Митчелл, что важно, говорила, по разным поводам давала понять, что не заинтересована в том, чтобы делать что-то уродливое – она не стремится к тому, чтобы от ее работ коробило. Так и есть. Ее работы – не уродливые. Но калечащие. Этим, конечно, дело не ограничивается. Опыт от созерцания картин Джоан Митчелл безусловно можно и впрямь получить самый разный. Будь ее полотна калечащими, но и только, особого интереса они бы не представляли. Ну, то есть, если художник способен писать лишь калечащие полотна, которые холст за холстом оставляют фингалы, – снимаю шляпу. Это и впрямь было бы немалое достижение. Но за Джоан Митчелл такого достижения нет. Полотна, созданные Джоан Митчелл, калечат, но далеко не только. Они устремляются далеко по ту сторону ран и увечий.

Но это их отправная точка. Те, кто пишет о Джоан Митчелл, склонны избегать этого простого факта – а почему бы им его не избегать? Кому захочется начинать с ран и увечий? Кто из нас по доброй воле будет связываться со вспыльчивыми? А? Кто-нибудь? В общем, комментаторы пытаются эти полотна усмирить – усмирить их и укротить. Мучительные холсты – а ну-ка марш в постель! Уймитесь. Мы вас сами уймем. Умиротворим. Неровности сгладим, а синяки – замажем.

Синяк. Вот оно, слово. Вот слово, которое – простите за каламбур – должно при взгляде на холсты Джоан Митчелл проступить на поверхности. Все они – синяки. Каждое полотно – в своем роде синяк. А почему бы им и не быть синяками? Человек, который машет кулаками, пинается, а иногда еще и кусается, человек, позволяющий взбурлить агрессии и отметающий прочь страх, колебания и всякие общественные условности, которые, как правило, удерживают нас от нападения, – тот, кто наносит и обрушивает удары, кто преодолевает границу между опаской перед насилием и его претворением в жизнь, кто раздает тумаки и стремится к ним, – такой вот человек еще и оставляет синяки. Просто взгляните на любое полотно Джоан Митчелл. Выбирайте хоть наугад. И держите в уме это слово – «синяк». Я прав, разве нет? Сами же видите. Каждая картина – синяк. Не только он, разумеется. Но давайте, если позволите, остановимся сначала на синяках. Пусть эти картины побудут синяками – а они и есть синяки, каждая.

Джоан Митчелл – художница, воюющая с миром. Но и это еще не все. Она воюет с чем-то бóльшим, нежели мир. С чем же она воюет? Она сама – знает ли? Знает ли, с чем сражается? Что это за борьба, о которой свидительствуют ее иссиняченные картины? Можно ли это знать?

Есть один фильм. Сведений о Джоан Митчелл в этом фильме чрезвычайно мало – по крайней мере, на первый взгляд. Фильм крайне загадочный. Нам показывают, как Джоан Митчелл мельком чего-то говорит об искусстве. Но Джоан Митчелл терпеть не могла говорить об искусстве и объяснять свои картины терпеть не могла тоже. Вот в этом «терпеть не могу» режиме Джоан Митчелл нам и показывают. Нам показывают, как Джоан Митчелл пытается уйти от потока всяких разных вопросов, как Джоан Митчелл пытается занять ту или иную позу, как Джоан Митчелл по мере сил прячется – даже если сидит или стоит прямо перед объективом камеры, который вроде как обязан ее предъявлять. От фильма ждут, что он раскроет что-то про Джоан Митчелл – но поскольку Джоан Митчелл попросту это претит, вместо этого фильм становится, пожалуй, одним из самых затуманивающих свидетельств о художнике, какие только можно найти. Фильм называется «Джоан Митчелл: портрет абстракционистки», сняла его дама по имени Марион Каджори, но в действительности это даже не портрет. Портрета – изображения – здесь очень мало или нет вовсе. Это нечто портрету обратное – или, лучше сказать, это портрет-негатив. Он утверждает что-то о Джоан Митчелл, показывая все то, чего про Джоан Митчелл утверждать нельзя. Он показывает, что Джоан Митчелл абсолютно неспособна ни подать себя, ни раскрыть, чем она как абстракционистка вообще занимается.

И это вновь наводит меня на мысли о Гертруде Стайн и Алисе Б. Токлас, поскольку одна из забавнейших и наименее откровенных автобиографий из всех когда-либо написанных – это «Автобиография Алисы Б. Токлас». Эти два произведения искусства, биографии, чем бы они ни были, эти два образчика рефлексии одного человека насчет другого, то есть «Джоан Митчелл: портрет абстракционистки» и «Автобиография Алисы Б. Токлас», – они ведь и правда очень похожи в том плане, что скрывают гораздо больше, нежели раскрывают. Или же откровение – если откровение здесь вообще есть, – предъявлено как сокрытие. Именно посредством того, чего мы не узнаём, мы мало-помалу узнаём то самое, что должны узнать, а на поверхности этого все равно нет, да и быть не может. Чего бы мы там ни узнали про Алису Б. Токлас (но об Алисе ли Б. Токлас мы узнаём из этой автобиографии, написанной не собственным ее «авто-», не героем автобиографии, а вообще-то Гертрудой Стайн, которая очевидно не является субъектом автобиографии вовсе, но при этом – как знают все, кто читал хоть сколько-нибудь внимательно, – в действительности есть не такой-уж-и-тайный подлинный субъект этой автобиографии, суть ведь в том, что, возможно, одной из величайших хитростей, которые когда-либо проворачивала Гертруда Стайн, – а хитростей она провернула немало, – стало то, что она, сочиняя чью-то еще автобиографию, написала при этом собственную?), чего бы мы там ни выяснили про Алису Б. Токлас и про Джоан Митчелл в этих творениях, которые якобы должны нам что-то о них раскрыть как о людях определенного склада, это раскрытие на самом деле во многом оборачивается сокрытием, оно идет в обход любых прямых сообщений, и поэтому лишь побуждает нас – во всяком случае, тех из нас, кто считывает намеки, кто хочет распутать загадку, – побуждает нас пытаться увидеть нечто, на что нельзя взглянуть напрямую, с чем, так сказать, не столкнешься лоб в лоб, что показывается лишь обиняками, непрямо и по касательной, и это для таких деятелей искусства, какими в данном случае были Алиса Б. Токлас (Гертруда Стайн) и Джоан Митчелл, – ключевой момент, но почему – этого мы пока хорошенько не понимаем.

Гертруда Стайн, надо полагать, была глубоко привязана к Алисе Б. Токлас, и эта духовная близость удерживала их вместе бóльшую часть их жизней. Я говорю «бóльшую часть их жизней», но в действительности Гертруда Стайн скончалась в 1946 году, скончалась от ужаснейшего случая рака желудка, хотя предполагаю, что классным или приятным рак желудка не бывает в принципе – никто ведь его, насколько я знаю, не ждет со сладостным предвкушением, – и после этого довольно-таки паршивого эпизода с раком желудка Гертруда Стайн взяла да и померла под скальпелем у хирурга, который хотел излечить ее рак желудка, но достиг, по сути, прямо обратного – умертвил ее на месте. Но Алиса Б. Токлас после этого жила да жила себе и скончалась лишь в 1967 году – уже давно, как принято сообщать, пребывая на тот момент в более или менее отчаянной нищете, поскольку, как и бывает в таких делах, всякие там родственники Гертруды Стайн подтасовали положения ее последней воли и завещания, у них ведь были собственные представления насчет того, кому должны отойти все деньги – разумеется, им самим, – и не позволили Алисе Б. Токлас продать ни одной из тех весьма недешевых картин постимпрессионистов, которые Стайн с Токлас насобирали, и по такому вот дикому стечению обстоятельств она, вопреки невероятной привязанности Гертруды Стайн, вынуждена была жить да жить себе во все более усугубляющихся страдании, изоляции, пренебрежении и нищете – и это в окружении развешанных по стенам баснословных богатств – и непрестанно думала о своей ушедшей спутнице, Гертруде Стайн, и говорила, что единственная ее цель в жизни – оберегать память и наследие Гертруды Стайн, своего самого близкого человека, служить им и буквально им поклоняться, пока наконец – так и тянет сказать, «к счастью», – она, Алиса Б. Токлас, наконец тоже не умерла, не дожив самую малость до девяноста, и не была похоронена на одном из парижских кладбищ рядом со спутницей всей своей жизни – Гертрудой Стайн.

Тем не менее это была история потрясающей близости – Гертруду Стайн и Алису Б. Токлас соединяла неразрывная связь, и вполне понятно, что Гертруда Стайн хотела пролить на жизнь Алисы Б. Токлас, спутницы всей своей жизни, капельку света, неким образом воздать ее жизни должное и что она, Гертруда Стайн, взялась-таки написать об Алисе Б. Токлас, а поскольку Гертруда Стайн была Гертрудой Стайн, то решилась на опасную – кое-кто сказал бы даже, что издевательскую и по крайней мере изрядно задиристо-подстрекательскую – идею написать об Алисе Б. Токлас не абы что, а именно автобиографию Алисы Б. Токлас, и в своем нахальстве при написании этой автобиографии Алисы Б. Токлас зашла так далеко, что даже подписала эту автобиографию собственным именем – напрямик заявила, что да, так и есть, автобиографию Алисы Б. Токлас написала именно я, Гертруда Стайн.

Разумеется, можно сказать, что сама эта идея – идея, будто Гертруда Стайн способна написать автобиографию Алисы Б. Токлас, – уже воздавала должное интенсивности того единения, того слияния душ, каким был союз между Гертрудой Стайн и Алисой Б. Токлас, и в этом будет немалая доля истины. Но это едва ли так в полной мере, поскольку можно совершенно уверенно заявить, что эта книга, «Автобиография Алисы Б. Токлас», не особенно раскрывает для нас личность, характер или историю жизни Алисы Б. Токлас. По правде, в «Автобиографии Алисы Б. Токлас» куда больше рассуждений о Гертруде Стайн – о том, чем Гертруда Стайн занята и как она общается с Пабло Пикассо, о том, что Гертруде Стайн нравится и что нет, кто ей нравится, а кто – не особо, чем занят в отдельно взятый день Матисс и что об этих занятиях Пикассо с Матиссом думает в отдельно взятые дни Гертруда Стайн. В основе своей эта книга, как мы, вероятно, и подозревали, – про Гертруду Стайн. Особенно удивляться здесь, опять-таки, не приходится. Мы знаем, что когда Гертруда Стайн взялась писать книжку под названием «Автобиография Алисы Б. Токлас» – решение весьма нахальное и даже возмутительное, – то никоим образом не собиралась писать собственно автобиографию Алисы Б. Токлас, что в какой-то мере забавно. Да и как, в конце-то концов, у нее это вышло бы? Сколь глубоко и пронзительно близко Гертруда Стайн бы ни знала Алису Б. Токлас, самой Алисой Б. Токлас она ни в коей мере не была – это нужно признать. Гертруда Стайн была Гертрудой Стайн, а Алиса Б. Токлас – Алисой Б. Токлас. Поэтому автобиография Алисы Б. Токлас авторства Гертруды Стайн неизбежно должна сообщать нам дофига как больше о Гертруде Стайн, нежели об Алисе Б. Токлас. Именно так все дело и обстоит. Эта книга – попросту лишний повод для Гертруды Стайн поговорить о Гертруде Стайн – чем она и занимается.

Но все вновь не так просто – по той простой причине, что «Автобиография Алисы Б. Токлас» авторства Гертруды Стайн раскрывает не очень-то много и о самой Гертруде Стайн. Ну, то есть, о Гертруде Стайн в книге речь сплошь и рядом. Нам приводят бесчисленные факты о Гертруде Стайн. Нам сообщают, чем она там занята или как себя чувствует. И все же попробуйте после прочтения «Автобиографии Алисы Б. Токлас» вспомнить, что такого особого вы узнали хоть об Алисе Б. Токлас (поскольку об Алисе Б. Токлас, как уже было сказано, там нет почти ничего) или, более того, раз уж на то пошло – и это, пожалуй, еще удивительнее, – о Гертруде Стайн, которая, как мы выяснили, и является главной темой этой автобиографии. По прочтении «Автобиографии Алисы Б. Токлас» есть отчетливое впечатление, что эта книга – ни о ком и ни о чем.

Зачем в таком случае Гертруде Стайн понадобилось писать автобиографию Алисы Б. Токлас, то есть книгу, которая на самом деле рассказывает о ней самой, о Гертруде Стайн, а если совсем честно, то не рассказывает ни о ком, которая почти ничего ни про что нам не сообщает? Довольно забавно. Но чем больше об этом думаешь, тем больше от этой забавы не по себе. И еще ясно, что Гертруда Стайн прекрасно осознавала: она сделала нечто, от чего забавно и при этом не по себе. В конце «Автобиографии Алисы Б. Токлас» Гертруда Стайн дразнит нас – она и вправду использует это слово, «дразнить», – и рассказывает о появлении этой книги: о том, как люди наседали на Гертруду Стайн, чтобы та написала автобиографию, и как сильно ей не хотелось (но отчего?), и как она сама принялась наседать на Алису Б. Токлас, чтобы автобиографию написала уже она, и в итоге обе дамы осознаю́т, что Алиса Б. Токлас «неплоха» в целой куче разных занятий, но ей, вероятно, трудно будет стать еще и хорошим автором, и Гертруда Стайн наконец решает, что автобиографию за нее, за Алису Б. Токлас, напишет она сама и напишет эту автобиографию так же просто и безыскусно, как Дефо написал автобиографию Робинзона Крузо – а это, если задуматься, фраза тем более невероятная и забавная, что книга Дефо повествует о человеке, который существует лишь в качестве выдумки, да и в этом качестве не особо-то существует, поскольку Робинзон Крузо – плюс-минус пустой сосуд, вместилище для всех тех историй о выживании и самодостаточности, которые собирался насочинять Дефо, и, если вдуматься, «самодостаточность» Робинзона Крузо – она ведь такая самодостаточность, в которой ого-го сколько самоотречения, поскольку сами те средства, которые Робинзон Крузо использует на своем островке, чтобы выжить и эту самодостаточность обрести, суть техники и орудия, при помощи которых он от себя избавляется, целиком сосредотачиваясь на цели выжить – и ведь, по правде, ничего больше о Робинзоне Крузо мы из книги не узнаём. Никакого «внутреннего „Я“» у него нет. Есть разве что Пятница – индеец, которого Крузо берет себе вроде как в услужение. Но Пятницу мы сейчас обсуждать не будем. Это было бы чересчур.

Что я пытаюсь сказать – так это что никто не читает «Робинзона Крузо» ради глубоких прозрений насчет этого человека, Робинзона Крузо, которого все равно никогда не существовало, хотя не то чтобы это было так важно, поскольку многие несуществующие люди – самые интересные в мире, но все-таки в этом случае Робинзон Крузо, скажем так, – личность не то чтобы очень личностная и требуется лишь с целью «навесить» на эту личность конкретную историю. Суть романа – в описании, что именно Робинзон Крузо делает и как ухитряется в этой его ситуации выжить. Этим книга и увлекает. Это не роман о самом Робинзоне Крузо (хотя что значит «самом»?), мы узнаём о нем очень мало и ни в начале, ни в конце романа ни в коей мере не чувствуем, что, как говорится, «поняли, что он за человек». Посему тот факт, что эту книгу нередко считают первым романом – факт довольно-таки забавный и озадачивающий, ведь, по идее, романы – это первый литературный жанр, позволяющий глубоко погрузиться во внутреннюю жизнь отдельного человека. Но внутренняя жизнь Робинзона Крузо, как кажется, состоит прежде всего в желании выдумать, как ему извернуться в его, так сказать, жизни внешней – как ему выжить.

Короче, в любом случае и как бы то ни было, именно на этот роман в конце своей книги «Автобиография Алисы Б. Токлас» Гертруда Стайн и ссылается – и это, вне всяких сомнений, показывает нам, что Гертруда Стайн вполне осознавала, что тычет пальцем в некие принципиальные трудности в плане того, что значит исследовать «внутреннюю жизнь» отдельных людей, и еще что в некотором смысле, ускользающем от точных формулировок, Гертруда Стайн сочинила книгу, которая отвергает саму возможность и того, и другого, да еще и прикидывается, будто делает именно то, что, как сама же показывает, делать не собирается – и, более того, ставит под вопрос саму возможность подобного предприятия.

Гертруда Стайн написала автобиографию Алисы Б. Токлас, чтобы втайне написать собственную. Но – в еще большей тайне – она написала автобиографию Алисы Б. Токлас, чтобы написать такую собственную автобиографию, которая обнаруживает, что писать автобиографию не о чем.