О чем можно говорить без устали, так это об ее агрессии и ее злости – да, пьяных по большей части, но и леденяще-трезвых иногда тоже. Об ее неистовстве. Ее исступлении от того факта, что есть вообще такая штука, как живопись, – и, по-видимому, чаще всего она бесилась на свою собственную. Ей хотелось разорвать эти свои картины на клочки – так порой и случалось. А потом она уехала во Францию. Конечно, во Францию едут все сплошь и рядом, и особенно интересным это никто не считает. Но Джоан Митчелл – ей-то во Францию на кой черт? Чему она там научится, в этой Франции? В конце концов, она совсем не из того поколения. Бывают такие периоды в американской истории, когда американцы едут во Францию. Без этого, по сути, никак. Там, во Франции, они узнают что-нибудь об искусстве, жизни или политике и тащат это «что-то» назад в Америку. Ездили же во Францию, например, Томас Джефферсон и Бенджамин Франклин. Опция, в целом, валидная. Едут эти ребята во Францию – ну и замечательно. Такими, как Бенджамин Франклин и Томас Джефферсон, все восхищаются – за то, что вот они едут во Францию, напитываются чем-то сущностно французским, что вот тогда-то и было нужно, а затем тащат это назад в Америку и умудряются быть американцами вот именно так, как быть американцами нужно, и французского в них – ни слишком много, ни слишком мало. В самый раз.

Еще во Францию отправляются Гертруда Стайн и Алиса Б. Токлас. В Америку они, в общем-то, так и не возвращаются. Делаются, по сути, самыми что ни на есть француженками. Только вот француженками их никто никогда не считал. Эти две – американки в Париже. В межвоенный период все американцы – в Париже. Такое тогда было время – время тусить во Франции, то есть в Париже. Об этом даже идиотских кино наснимали. Забавно – как будто во Франции в эти пару десятилетий можно было быть бóльшим американцем, чем где-то еще. В этом, быть может, и заключалась для этого поколения – его еще называют «потерянным» – тайна Франции. Вы нигде не находите себе места. Господи боже, да вы «потеряны». Вы не знаете, как быть американцем – или, что, пожалуй, существеннее, – где вам быть американцем. И казалось, что во Франции быть таким незнающим американцем можно лучше и подлиннее, чем где-либо еще. Америка уже не казалась подходящим местом, чтобы быть американцем, а Париж эту проблему бытия-американцем решил. Проблема странная. И еще здесь ой как не обошлось без искусства и без художников.

Однако же загадка Джоан Митчелл – это загадка человека, который рванул во Францию вообще не по тем причинам и в абсолютно неподходящее время. Ведь времена меняются. После Второй мировой быть американцем вновь можно было в Америке. За этой «мигающей» возможностью, то есть за фактом, что сегодня быть американцем в Америке можно, завтра – нельзя, а послезавтра – вновь можно, наверняка стоят глубокие и запутанные причины. Но разобраться в этих причинах нам не дано – не дано понять всех тончайших нюансов этого феномена «мигающей» американ-скости. Может, все дело попросту в том, что есть избранные влиятельные персоны, такие как Стайн и Токлас, которые на примере показывают, как можно быть американцами не в Америке – а потом начинается лавинообразный процесс, в который включаются и остальные. А почему – этого толком никто и не знает. К эпохе Второй мировой эта лавина двинулась в обратном направлении. Особенно если вы деятель искусства, вдвойне особенно, если вы художник и совсем уж особенно, если вы художник американский, – пусть вы американский художник, родившийся в Армении, Голландии или где бы то ни было еще, но если вы пишете в американской манере и сколько-нибудь привержены экспрессивным формам абстракции, то в послевоенную эпоху ваше присутствие в Нью-Йорке было почти обязательным. Капризничать тут не приходится. Так вот оно устроено. Так все устраивает история – и горе тому человеку, кто считает себя круче самой истории. Так можно и попасть под каток. Оказаться отброшенным. Изгнанным. Уничтоженным.

Но Джоан Митчелл – она была упрямой и злой. Шла всему наперекор. Сама навлекала на себя погибель, вновь и вновь по собственной воле возвращаясь во Францию, когда для нее там ничего уже не было. Эпоха провозгласила, что ей обязательно быть в Нью-Йорке – а она ответила «нет». Отвергла историю и здравый смысл. Такая вот загадка. Почему она так поступила? За чем гналась? Что с ней было не так? Что ею двигало, какая проблема красок, холста и взгляда сподвигла ее рискнуть и отвергнуть общее направление исторической лавины? Эта загадка таит в себе и другие загадки – другие проблемы, другие головоломки. Не уверен, что хоть какие-то из них разрешимы. Я вот их разрешить не могу. Я их лишь тыкаю палочкой. Лишь ворошу.

Почему Митчелл так много бесилась? Еще одна загадка. Некоторые люди, нужно сказать, попросту бешенее других. Есть люди, которые идут по жизни, едва сдерживая ярость. Некоторые люди – вспыльчивые. Мне нравится это слово, потому что оно сообщает о внезапности и о взрыве – о том, как именно люди, бешеные «в потенции», приходят в бешенство «актуально». Некоторые так и живут, вечно с трудом сдерживая эту свою вспыльчивость – едва ли не чувствуешь, как наэлектризована у таких вот людей кожа. Сколько у них агрессии. Я говорю не о той агрессии, когда размахивают кулаками, рычат и пинаются, хотя и такая агрессия со вспыльчивыми, конечно же, приключается. Но что еще тревожнее этих реальных проявлений агрессии – ударов, пинков и укусов, – что? Вот не знаю. Кусаться, не могу не отметить, – это вообще-то жесть. Воображаю сцену, скажем, в нью-йоркском Ист-Виллидже: Джоан Митчелл идет с кем-то по улице – идет с каким-нибудь неважно каким мужиком, косвенно связанным с тогдашним миром искусства, – и вот этот мужик чешет языком, а затем у Джоан Митчелл в голове, в душе или во всем ее существе что-то «щелкает», она прямо на улице поворачивается, хватает мужика за руку и кусает – и это не игривый укус, не мягкий и осторожный, а такой, когда все тридцать два зуба глубоко и надежно вгрызаются в плоть. Такими укусами отрывают целые лоскуты мяса.

От таких укусов хлещет кровь – настоящая кровь, полный рот крови. К слову, я не заявляю, что такое когда-либо случалось. Особой тяги кусаться за Джоан Митчелл не замечали – хотя уверен, что пару человек она таки покусала. Думаю, что пару раз она покусала Жан-Поля Риопеля – но до Жан-Поля мы еще доберемся. Ей больше нравилось не кусаться, а швыряться. Она могла со всей силы и почти что в упор швырнуть что-нибудь тяжелое вам в башку. В такие моменты она пыталась буквально размозжить людям голову. Она любила пинаться и была знаменита тем, что по крайней мере однажды схватила мужчину за яйца – она была безжалостной яйцехвательницей. Не каждый человек способен схватить кого-то за яйца и крепко сжать. Особенно если этот «кто-то» – незнакомец. Просто взять и схватить за яйца, а потом сжать – да покрепче, чтобы до боли. Сжимать яйца и видеть в глазах человека недоуменный ужас. Короче, суть в том, что вообразить такую вот сцену на нью-йоркской улице легче легкого. Так и видишь, как она впивается пальцами, а в воздухе – искры, страх и феромоны. Так и втягиваешь этот уличный запах – особый запах нью-йоркских улиц повечеру, когда бредешь сквозь влажное бурление города, а еще перебрал с выпивкой и думаешь, что скоро что-то произойдет, но что именно – непонятно.

И все же: нельзя ли сказать, что со вспыльчивыми ребятами страшнее всего, когда они еще не пошли вразнос? Может, долбанет. А может, и обойдется. Наверняка и не скажешь. Причем никогда. Вспыльчивые люди – они не такие, чтобы давать четкие знаки. Иногда, конечно, все ясно. Иногда эти вспыльчивые достигают точки, когда вот-вот последует взрыв, без сомнений. – и вы, так сказать, просто задраиваете все люки и готовитесь к взрыву, он неминуем. Но так случается не всегда. И даже не в большинстве случаев. По-настоящему вспыльчивые люди непредсказуемы. Это часть той силы, что заключена во вспыльчивости. Непредсказуемость – такая вот у нее есть часть. И в глубине души вспыльчивые это знают. Не то чтобы они что-то планировали или хоть сколько-нибудь контролировали. Но тем не менее некой частью своего существа они в курсе. Какой-то их части это известно. Будь непредсказуемым. Сегодня ты взорвешься – безо всяких причин, вообще безо всяких предсказуемых поводов. А потом, завтра, все эти предсказуемые поводы – все эти вещи, из-за которых обычно идешь вразнос, – они будут, а ты спокоен как удав. Первоклассные вспыльчивые поступают и так, и эдак. Некая подавленная часть их существа знает, что без этого никуда.

Быть вспыльчивым – значит всегда держать всех на взводе, даже себя – себя, быть может, в особенности. Чтобы хоть попытаться выразить, каковы эти люди, понапридумывали разных фраз. «Как оголенные провода». Так вот и говорят, что такой и сякой – как оголенные провода. Мне нравится эта фраза – как оголенные провода. Некоторые люди – как оголенные провода.

Есть некое особое состояние бытия, которое творят вспыльчивые. Они творят его у себя внутри, но еще проецируют на окружающих, поскольку такой человек постоянно жужжит, бурчит и постоянно сигнализирует, что может случиться взрыв. Они проецируют определенное состояние бытия в мир. Оно и физическое, и метафизическое. Да вы и сами знаете, какое оно. Что-то определять тут бессмысленно. Мне же не нужно мучиться, выбирая слова, не так ли? Такие люди ужасны, и быть с ними рядом – это может быть сущий ужас. А еще такие люди замечательные. Хвала Господу за таких людей.