У многих картин про большую долину, которые Джоан Митчелл писала в конце своей жизни, есть второе название. Все они называются La Grande Vallée – то есть La Grande Vallée II, La Grande Vallée VII, La Grande Vallée XXII и так далее. Но у каких-то есть и вторые названия, подзаголовки. Картина La Grande Vallée XIV, где в середине и еще по чуть-чуть справа и слева цветет ярко-желтый, называется «(Ненадолго)» – именно так, в скобках. Второе название La Grande Vallée XVI – pour Iva, «посвящается Иве». Ива – так звали любимую собаку Джоан Митчелл, мать Марион и Мадлен – тех самых немецких овчарок, которые были с ней в конце ее жизни, когда она поразила змия.

Второе название La Grande Vallée XX – «Жан», в честь джоанмитчеллова галериста Жана Фурнье. А второе название La Grande Vallée XVIII – «Люк», в честь монаха по имени брат Люк, которого Джоан Митчелл весьма почитала и с которым имела в последние годы жизни сколько-то важных бесед.

«Назвать в честь» – вот то самое малое, что Джоан Митчелл могла сделать для тех, кого любила, и едва ли не последнее из всего того, что она совершила как художница. Ничего конкретного о тех, в честь кого они названы – собаках, друзьях или собеседниках, – картины не сообщают. Эти картины – не совсем о них. Они ничего не раскрывают, и ни знаков, ни подсказок тут нет. Просто «названия в честь». Каждому полотну – имя. Каждому имени – полотно. Каждый раз, когда каждое из имен произносится на картине, утверждается некая естьность. Сами эти картины – в каком-то смысле люди. И поэтому могут быть кем угодно и всеми. А сами люди теперь, благодаря названиям Джоан Митчелл, – картины. И все они пребывают в большой долине. Вот что свершила Джоан Митчелл из своего печального укрытия в забытом богом уголке Франции и в окружении призраков Моне и Камиллы. Размышляя об этих людях и собаках, будто клеймом впечатавших в ее жизнь свою значимость, она собрала их всех вместе, дабы сохранить и утвердить на просторах большой долины, в самом центре которой всегда будет темная безвестность, сокрытая-на-все-века сердцевина – то же пульсирующее сгущение, которое она снова и снова живописала.

Все они – люди, полотна, воспоминания, – все они, в неком смысле, искуплены в их особой, ни к чему не сводимой конкретности. Каждая вещь, каждый человек, каждое полотно – они именно таковы, каковы есть. Абсолютно. Прекрасно. Странно. Бесконечно.