Отметим кое-что очевидное: поскольку Джоан Митчелл в Великой долине никогда не была, то и понятия не имела, как эта Великая долина выглядит – и, по правде, я даже не знаю, реальное ли это место или скорее детская выдумка. Как бы то ни было, у нее на руках – на руках у Джоан Митчелл, – не было ничего, кроме короткой истории, которую ей поведал кто-то другой, в нашем случае поведала женщина по имени Жизель Барро, чей двоюродный брат умер незадолго до того, как умерла старшая сестра Джоан Митчелл. Тем не менее Джоан Митчелл взялась за работу и в итоге написала двадцать одно полотно, некоторые – даже скорее двойные или тройные, и вместе эти холсты рассказывали историю сего волшебного детского места, куда часто наведывались Жизель Барро и ее вскоре-безвременно-почивший кузен. Нет смысла подробно анализировать эти холсты, которые Джоан Митчелл написала и окрестила циклом «Великая долина» – или, по правде, просто «Большая долина», поскольку нет нужды идти так далеко и переводить французское слово grande нашим словом «великий». Пожалуй, что в этом слове чересчур много величия. Кстати, как «Великая долина» это название вполне себе переводится тоже, но это вовсе не обязательно, поскольку французское слово grande может значить «большой» и в простейшем смысле – оно может быть, так сказать, и «большим», и «великим», и лично мне нравится, что такой вот вариант, «Большая долина», – он звучит по-детски, так сказали бы мальчик с девочкой: «Мы – в большую долину!», – так бы они прокричали взрослым, с хихиканьем убегая из дома во двор и в тайное свое место.

Такое вот место, «Большую долину», Джоан Митчелл взялась в 1983 году рисовать в своем масштабном цикле.

Описать каждое из этих полотен нам не под силу. На самом деле они в основном очень разные. Некоторые скорее ощущаются вертикальными, другие – горизонтальные. На многих есть такие участки, где все размазано и цвета сливаются в кашу, другие – более аккуратные, там цвета отграничены лучше. На многих из этих картин есть глубочайший синий, какой только можно вообразить. Просто представьте себе глубочайший синий, какой способны представить, – и будете правы, такой вот он на холсте. И этот синий нанесен на холст длинными и широкими мазками, а те идут по холсту одним, двумя или же тремя движениями вверх-вниз.

Порой участки этих синих размахов и-вверх-и-вниз создают впечатление, что это вода, но тут не уверен. Ну и неважно.

Прежде всего синий передает ощущение чего-то глубокого и как будто сокрытого. Я бы сказал, что это здесь самое важное. На некоторых полотнах можно увидеть вкрапления зеленого, прокладывающего себе путь через синий, зачастую – хотя и не всегда, – вполне уверенно заявляет о себе также желтый. Желтый нам сообщает, что это вот место, эта большая долина – это такое место, где скрыто радостное возбуждение – радостное возбуждение, которое просто выпрыгивает прямо из синего, будто из ниоткуда. Нужно углубиться в синий, нужно приблизиться к синему и предаться ему, а когда вы это сделаете – вас поприветствует своим целованием желтый. В одной из версий большой долины есть целая куча оранжевого – он спрятался прямо за синим. Капельку даже забавно – то, как оранжевый спрятался прямо за синим, хотя он вполне себе на виду, это как когда маленькая девочка просто стоит за фонарем или за чем-то таким и думает, что спряталась, и все остальные тоже делают вид, что она спряталась, – она ведь прикрыла глаза ладошками и очень довольна, что так надежно спряталась, в то время как на самом-то деле она просто стоит у всех на виду за фонарем, и все видят, что у нее – оцарапанная коленка, потому что она носилась среди кустов в большой, величественной долине, а на локтях – красные отметинки. Так вот и оранжевый: на одном из полотен большой долины он спрятался прямо за синим – спрятался, как ребенок, и очень этим доволен.

Такие вот они, полотна «Великой долины», которые Джоан Митчелл, услышав печальный рассказ о мертвом двоюродном брате, написала в 1983 году, они – об этом. Они о том, что знают дети, когда отправляются в места вроде этой большой долины. Отправляясь в такие места, дети и впрямь кое-что знают. Они знают, что там, куда они отправляются, – здорово. Порой там бывают и всякие страшности, но само это место – здоровское и туда прямо хочется, потому что им самим все не ограничивается, это место искрится всяческим интересным, о котором так просто и не расскажешь, но этого интересного столько, что уму непостижимо, это ясно, а еще ясно, что тут и объяснять-то что-либо незачем, потому что – ну вот же оно, и дети рассказывают друг дружке о нем раз за разом, и всякий раз по-другому. «В большой долине есть вот такое-то», – могут заявить дети, а затем передумать. «Не-а, там есть вот сякое и еще это». А затем им приходит в голову что-то еще и они это добавляют. А затем, на следующий день, они забывают что-то из того, что в большой долине, как они говорили, творится или «ну а вдруг там оно есть», и выдумывают что-нибудь новенькое. В большой долине постоянно что-то случается, из нее постоянно исходит всякое разное – всякое глубоко неожиданное, всякое удивительное. Но иногда все предельно просто. Типа, в большой долине есть огромный желтый цветок. Или в большой долине есть большая река, или, в той же большой долине, – что-нибудь маленькое и оранжевое.

Как это нарисуешь? Как нарисуешь такое вот место, которое существует отчасти как возможность иного существования? Как нарисуешь эту текучесть мыслей, когда кто-то охотно скользит между тем, чего хочется, тем, что видел глазами, и теми фантазиями, что с трудом отличимы от воспоминаний? Как это рисовать и что делать, чтобы вышло такое вот передать на холсте – я не знаю. Но знаю, как оно выглядит, когда все готово. Как то, что сделала Джоан Митчелл в цикле, который окрестила La Grande Vallée. И очевидно, что эти картины она должна была писать именно что в каком-нибудь богом забытом месте и еще что ей нужно было умертвить сколько-то прежних версий себя, чтобы в это место вступить – чтобы добраться до этого своего французского городка, так сказать, чрез Аид, пройдя через все те перипетии, которые водворили Джоан Митчелл в истории – куда-то не туда, а в жизни – на сторону проигравших. Лишь там она и могла встретиться с большой долиной, чем бы та ни была, – с этим местом небытия, которое смогла увидеть в синем, желтом с оранжевым и во вкраплениях любых цветов, какие только нужны, когда ты – в большой долине.