Броневик вгрызался в сумерки, словно стальной крот в мягкую, сырую плоть земли. За ним неизменно следовал грузовик с Громовым. Дорога из прибрежных низин вглубь материка была плохой – грязь, перемешанная со щебнем, свежие заплатки из колотого булыжника, обшитые досками мостки над размытыми промоинами. Егоров вел машину с автоматической, почти медитативной сосредоточенностью. Его руки в потертых кожаных перчатках, липких от пота и машинного масла, жили своей жизнью: легкий доворот руля вправо, чтобы избежать глубокой колеи, короткий разгон перед подъемом, плавное торможение перед слепым поворотом. Угадывались контуры уходящей вдаль полосы, обсаженной голыми, щербатыми от шрапнели и пуль тополями. Их изуродованные силуэты на фоне багрово-серого неба казались немыми стражами этого опустошенного края. За броневиком не отставая ехал грузовик, управляемый Громовым.

Уваров, сидевший рядом, не спал. Его тело, затекшее и избитое, сотрясаемое каждой кочкой, требовало покоя, но мозг продолжал настойчиво, как заевшая пластинка, прокручивать события последних сорока часов. Картины всплывали отрывисто, без звука, в гиперреалистичных деталях: кабинет Малинина, запах свежей типографской краски от Директивы Ставки и едкий аромат махорочного дыма; ледяная колючая вода залива в разбитом иллюминаторе шлема «Дрэгера» и привкус страха; лицо адмирала Крылова, искаженное высокомерием и слепым непониманием, – бюрократия как неприступный дзот; оглушительная тишина после взрыва и медленно оседающая бетонная пыль; бледное, восковое, искаженное болью и усилиями лицо Акулова, выбирающегося из люка… И финальный кадр – интеллигентное, сдавленное физической болью лицо не сломленного духом Циммера. Взгляд, в котором читалась ненависть, досада и, что самое опасное, странное, неподдельное уважение. Достойный враг. Но побежденный. В этом была холодная, оперативная справедливость.

Сзади доносилось тяжелое, прерывистое дыхание. Смирнова сидела рядом, прижавшись к холодной стенке. В слабом мерцающем свете, проникавшем сквозь бронированные смотровые щели, она сверяла какие-то записи в потрепанном, заляпанном илом блокноте. Свет от карманного фонарика был прикрыт ладонью, образуя желтый, дрожащий круг на бумаге. Ее лицо в этом свете казалось хрупким, почти детским, но губы были плотно сжаты, а брови сведены в тонкую, сосредоточенную складку. Она что-то вычисляла, чертила схемы, фиксировала. Даже сейчас, на краю физического истощения, ее разум работал в привычном, техническом режиме. Циммер сидел в противоположном углу, спиной к ним. Он не шевелился, не пытался общаться. Дыхание у него было ровным, слишком ровным для спящего человека. Он просто существовал, сберегая остатки сил, наблюдая внутренним взором за крахом своего сложного, безупречного с инженерной точки зрения плана. В машине пахло потом, оружейной смазкой, бензином, влажной шинелью и едва уловимым сладковатым запахом крови от его перевязанной руки.

Время текло, измеряемое ровным, глухим рокотом двигателя ГАЗ-ММ, покачиванием рессорной подвески и редкими, жесткими ударами колес об особенно крупные камни. Сумерки сгустились в настоящую весеннюю, промозглую ночь. Небо закрыли низкие, свинцовые тучи, поглотив последние отсветы заката. Темнота за окном стала абсолютной, если не считать узкого желтого клина фар, выхватывавшего из тьмы куски разбитой дороги, обрывки колючей проволоки, сгоревший остов грузовика. Внезапно вдали, прямо по курсу, забрезжил неяркий, рассеянный свет. Не отблески пожаров и не вспышки орудий, а ровное, тусклое, желтое электрическое освещение в редких окнах. Прифронтовой город. Инстербург.

– Приближаемся к первому посту, товарищ майор, – хрипло, впервые за несколько часов нарушив гнетущую тишину, произнес Егоров. – Он откашлялся, проглотив комок пыли. – Через пять-семь минут. Включить фары полностью?

– Нет, – отозвался Уваров, голос его звучал глухо, как из пустой бочки. – Как есть. И будь готов к подробной проверке. Мы выглядим как банда дезертиров на трофейной технике.

Он потянулся, заставив скрипеть каждое сухожилие, и достал из внутреннего кармана гимнастерки свой главный документ – потрепанную, заляпанную грязью, потом и чем-то бурым Директиву Ставки Верховного главнокомандования № 087/СВ. Он разгладил ее на колене, пытаясь придать хоть какой-то вид официальной бумаге. Бумага была его щитом и мечом, алтарем и распятием. Скоро она вернется в сейф Малинина, а он… Он отчитается о проделанной работе, подпишет кипу бумаг и, если повезет, провалится в сон без сновидений часов на шесть. Идея казалась почти неприличной в своей роскоши.

Машины замедлили ход, двигатели затарахтели на низких оборотах. В свете фар, все еще приглушенных синими крышками, вырисовался укрепленный пост: шлагбаум из толстого бруса, два бревенчатых дзота с амбразурами по бокам дороги, наскоро отлитая из бетона огневая точка с амбразурой для станкового пулемета ДП. И фигуры. Несколько силуэтов в шинелях и касках СШ‐40, с характерными, узнаваемыми с любого расстояния силуэтами ППШ на ремнях. Патруль войск НКВД по охране тыла. Один из бойцов, младший сержант с усталым, обветренным лицом, с автоматом наперевес, вышел на дорогу, поднял руку с фонарем, луч которого ударил прямо в лобовое стекло.

– Стой! Проверка документов и груза! – Голос был молодой, но жесткий, отчеканенный сотней таких же ночных проверок.

Егоров плавно остановил машину, выключил зажигание. Резкая тишина, наступившая после рева мотора, оглушила. Уваров открыл дверцу, кожаный ремешок скрипнул, и спустился на землю. Ноги, затекшие и онемевшие, подкосились, он едва не пошатнулся, ухватившись за горячий капот. Холодный ночной воздух, плотный, насыщенный запахами дыма, болотной сырости и далекого, но оттого не менее отчетливого смрада разложения, ударил в лицо, прогоняя остатки дремоты. Он сделал глубокий вдох, выпрямился.

– Ваши документы, товарищ… – сержант, увидев майорские петлицы, инстинктивно выпрямился, но автомат, дуло которого смотрело в землю у ног Уварова, не опустил. Процедура есть процедура. Война научила: звание может быть и липовым.

Уваров молча протянул ему оба документа: свою книжку сотрудника Главного управления контрразведки «Смерш» и ту самую Директиву. Сержант взял бумаги, бережно, как святыню, поднес к свету своего фонаря. Его глаза, прищуренные от напряжения, пробежали по тексту, по машинопечатным строкам, по синим штемпелям с гербами, по размашистой резолюции, заверенной подписью, которую знала вся страна. Лицо сержанта стало каменным, почти испуганным от осознания важности бумаги, которую он держал. Он щелкнул каблуками, отдавая честь так резко, что амуниция зазвенела.

– Проезжайте, товарищ майор. Извините за задержку. – В его голосе появились нотки почтительности, смешанной с легкой паникой.

– Ничего. Исполняете долг, – коротко, без эмоций бросил Уваров, забирая документы. – Где расположено Управление «Смерш» по фронту? Здание бывшей гимназии?

– Так точно! По этой улице прямо, около двух километров. Здание из темного кирпича, справа, колонны у входа. Охрана на воротах вас проведет. – Сержант чуть не бросился поднимать шлагбаум собственноручно.

– Спасибо.

Уваров вернулся в машину, кивнув Егорову. Шлагбаум, скрипя, уполз вверх. БА‐64 и грузовик, снова урча, въехали в спящий израненный город. Улицы были пустынны и темны. Лишь изредка попадались грузовики ЗИС‐5 или иностранные грузовики с едва видными щелями затемненных фар да проходили, шаркая сапогами, патрули. Окна в уцелевших, но израненных осколками домах были плотно зашторены или забиты фанерой. Город жил фронтовой, нервной, подпольной жизнью, боялся света и шума. Лишь из глубокого подвала какого-то полуразрушенного особняка лился тусклый свет и доносилось бормотание радио – видимо, там находился штаб какого-то соединения.

Они без труда нашли здание. Оно возвышалось мрачным трехэтажным силуэтом, сложенным из темно-красного, почти черного клинкерного кирпича. Массивные колонны у парадного входа, высокие стрельчатые окна, часть которых была заложена мешками с песком. Перед чугунными воротами – знакомый пейзаж: бетонные укрепления, пулеметное гнездо с «максимом» под брезентом и два часовых, не просто стоящих, а будто вросших в землю, их неподвижность была устрашающей. Увидев подъезжающие избитый броневик и потрепанный грузовик, часовые не шелохнулись, лишь их головы повернулись синхронно, как у сторожевых псов. К бронемашине, отставив в сторону трехлинейку, подошел дежурный офицер, старший лейтенант с умным, усталым лицом и портфелем под мышкой.

– Ваша задача, товарищ майор? – спросил он ровным, лишенным всякой интонации голосом, заглядывая в кабину. – Его глаза быстро оценили состояние машины, лица пассажиров, задержались на Смирновой, потом на фигуре в задней части.

Уваров снова, уже автоматически, показал Директиву и удостоверение.

– Майор Уваров, оперативная группа «Гроза». Прибыл с линии для личного доклада начальнику второго оперативного отдела полковнику Малинину по завершении операции «Янтарный рубеж». При мне особой важности пленный офицер военной разведки и трофейные документы стратегического значения.

Лицо старлея мгновенно изменилось. Не было ни удивления, ни подобострастия. Появилось жесткое, профессиональное понимание. Он, вне сомнения, был в курсе или, по крайней мере, знал из служебных шифровок, что какая-то операция под таким кодовым названием идет и что группа «Гроза» в ней задействована.

– Проезжайте во двор, товарищ майор. – Он подал знак часовым. – Место для машин укажет дежурный по гаражу. Я предупрежу полковника Малинина. Он… он вас ждет с девятнадцати ноль-ноль.

Ворота, скрипя тяжелыми петлями, распахнулись. Машины въехали в замкнутый, вымощенный брусчаткой двор, освещенный тусклыми синими лампочками под козырьками – строгая светомаскировка. Здесь уже чувствовалась напряженная, скрытая жизнь большого организма: у глухой стены стояли несколько темных служебных машин, пара грузовиков ГАЗ-АА и даже иностранный вездеход. Из подвальных окон, забранных решетками, лился яркий свет и доносился неумолчный, яростный стук пишущих машинок – работал оперативно-дежурный отдел, мозг управления. К ним направился младший офицер в застиранной гимнастерке без погон, с нашивками сапера, и молча указал жестом на свободное место у стены под навесом.

Машины, сдавленно вздохнув амортизаторами, остановились. Наступила та самая оглушительная тишина, которую слышишь только после долгого пребывания рядом с грохочущим механизмом. В ушах звенело.

– Выходим, – сказал Уваров, и его голос, привыкший перекрывать шум двигателя, прозвучал неожиданно громко, почти грубо в этой тишине.

Громов вышел из кабины грузовика. Холодный воздух двора ворвался внутрь. Циммер, не говоря ни слова, с трудом, двигаясь как очень старый человек, начал выбираться наружу. Он был бледен как полотно, губы побелели, но в его движениях не было просьбы о помощи. Он просто выполнял физическое действие. Егоров и Смирнова быстро выгрузили главный трофей – кожаный планшет и ящик с остальными документами и материалами, захваченными еще у Шмидта.

– Кувалда, оставайся с пленным здесь. Не отходить. Волна, Ястреб – со мной. Документы берем, – скомандовал Уваров, снова обретая привычный, оперативный тон.

В этот момент из черного провала парадной двери вышел дежурный старший лейтенант.

– Товарищ Уваров? Полковник Малинин просит вас к себе в кабинет. Немедленно. С пленным и документами. Я провожу.

Они двинулись за ним небольшой процессией: старлей впереди, за ним Уваров с планшетом, Смирнова и Егоров с ящиком, Громов, ведущий под локоть Циммера. Холодные, скользкие каменные ступени парадной лестницы, длинный, слабо освещенный коридор с линолеумом на полу, отполированным до блеска тысячами ног. За дубовыми дверями с табличками доносились приглушенные, напряженные голоса, резкие звонки телефонов, шелест бумаги.

Лейтенант остановился у массивной дубовой двери с латонной табличкой «Нач. второго оперативного отдела. Полковник В. С. Малинин». Он постучал трижды, отчетливо, выждал ровно три секунды и, услышав сухое, без эмоций «Войдите!», распахнул дверь.

Кабинет был точной копией того, что Уваров видел двое суток назад, и одновременно – его полной противоположностью. Тот же огромный, грубо сколоченный из темного дерева стол, заваленный теперь не только картами, но и стопками папок, телеграфными лентами, черновиками шифровок. В углу тот же сейф, дверца которого сейчас была приоткрыта. Те же два простых стула для посетителей. И тот же портрет в простой рамке на стене. Но если тогда в кабинете висела напряженная, заряженная ожиданием старта тишина, то теперь она была наполнена тяжелой усталостью после завершенного дела. За столом сидел Виктор Сергеевич Малинин. Он выглядел так, будто эти двое суток не спал вовсе, проживая каждую минуту операции здесь, у карт и телефонов. Лицо осунулось, заострились скулы, под глазами – глубокие темно-фиолетовые впадины. Но сами глаза, серые, холодные и пронзительные, как шило, горели тем же стальным, не знающим усталости огнем. Он оторвался от какого-то развернутого на столе чертежа и поднял взгляд. Взгляд, который мгновенно охватил всех вошедших, задержался на Циммере, на планшете в руках Уварова и только потом встретился с глазами майора.

– Алексей Иванович, – произнес он без всяких предисловий, и в его скрипучем, прокуренном голосе прозвучало нечто неуловимое – смесь глубокого, почти физического облегчения и запредельной усталости. – Живой. Докладывайте. Только суть.

Уваров, Громов и Смирнова инстинктивно вытянулись по стойке «смирно». Егоров остался у двери, поставив ящик на пол.

– Товарищ полковник! Оперативная группа «Гроза» прибыла после завершения операции «Янтарный рубеж». Задание Ставки выполнено в полном объеме. Угроза катастрофического затопления тыловых районов 3-го Белорусского фронта ликвидирована. Оба ключевых объекта – шлюзы № 1 и № 2 системы Нойхефнер – обезврежены, зачищены, находятся под нашим контролем. Потери противника: не менее десяти диверсантов убито, пятеро захвачены в плен, включая ключевых разработчиков диверсии.

Он сделал четкий шаг вперед, положил на свободный край стола окровавленный кожаный планшет так, чтобы Малинину было удобно его взять.

– Основная цель операции – полный комплект документов по диверсионному плану «Корморан» военной разведки. Изъят у непосредственного руководителя операции, капитан-лейтенанта военно-морской разведки Вильгельма Циммера. Сам Циммер, раненный, доставлен. – Уваров кивнул в сторону двери, где под бесстрастным взглядом Громова стоял немец, смотрящий прямо перед собой, в стену.

– На первом этапе захвачен инженер-исполнитель Вернер Шмидт с чертежами и тактико-техническими расчетами. Он, другие пленные и часть документов, а также тяжелораненный лейтенант Акулов эвакуированы с объекта группой капитана Нестерова на транспортном самолете. Последняя радиосвязь с капитаном Нестеровым зафиксирована в шестнадцать тридцать с докладом об успешном убытии с объекта.

Малинин молча, медленным движением взял планшет. Он не стал его открывать сразу. Его пальцы провели по порезу на коже, по брызгам крови, потом нажали на замок. Замок, сломанный ударом о железо, щелкнул, крышка откинулась. Глаза полковника, суженные от усталости, бегло, но с убийственной внимательностью скользнули по верхним листам, по готическому шрифту, сложным инженерным схемам, штампам особой важности и печатям соответствующего отдела. Он кивнул, один раз, коротко и резко, как бы ставя точку. Закрыл планшет и положил его в сторону, на отдельную стопку.

– Капитан Нестеров доложил по аппарату засекреченной связи сорок минут назад. Самолет приземлился в двадцать ноль-ноль. Лейтенант Акулов доставлен в хирургическое отделение госпиталя управления. Операция идет. Врачи борются за его жизнь. Шансы… – Малинин сделал крошечную, почти незаметную паузу. – Шансы выжить есть. Остальные пленные и документы переданы в следственную и экспертно-аналитическую части. Работа начата.

Он перевел свой тяжелый, гипнотический взгляд с Уварова на Громова, потом на Смирнову. Взгляд был не благодарственным, а оценочным, словно он взвешивал на невидимых весах не только результат проделанной работы, но и цену, за которую он куплен.

– Потери личного состава группы?

– Только лейтенант Акулов, тяжелое пулевое раненние в грудную клетку с повреждением легкого, – отчеканил Уваров, голос у него был ровным, как лист фанеры. – Остальной личный состав группы – старшина Громов, сержанты Егоров и Смирнова – боеспособен, но физически истощен, им требуется отдых и смена обмундирования. Техническое средство – бронеавтомобиль БА‐64, заводской номер 4087. Имеет боевые повреждения: прострелены бронелисты левого борта и капота, незначительно повреждена ходовая часть. На ходу. Требует ремонта.

Малинин медленно, как будто каждое движение давалось с усилием, поднялся из-за стола. Он был невысокого роста, но в этот момент казался крупным. Он обошел стол и остановился прямо перед Уваровым. Неожиданно протянул руку. Не для рукопожатия начальника с подчиненным, а для крепкого, по-мужски рукопожатия. Костлявые, сильные пальцы сжали ладонь Уварова.

– Выполнили. Молодцы. – Его голос упал до хриплого шепота, предназначенного только для стоящих здесь. – Все четвертое управление Генштаба и лично товарищ Абакумов ждали этой шифровки с прошлой ночи. – Он кивнул на лежавший в стороне телеграфный бланк с грифом особой важности. – Операция «Янтарный рубеж» считается завершенной успешно. Ваша группа задание Ставки выполнила.

Он отпустил руку, и его лицо вновь стало маской начальника отдела – строгой, непроницаемой.

– Теперь по процедуре. Пленный офицер Циммер передается в распоряжение следственной части управления – для допроса. Документы плана «Корморан» и сопутствующие материалы – экспертам для изучения и перевода. Ваша группа с этого момента выведена из оперативного режима. Вам выделена отдельная комната в казарме на территории управления. Завтра, к десяти ноль-ноль, от каждого участника операции – подробный, по форме, письменный рапорт с приложением схем и пояснений действий. Все лично мне. Понятны задачи?

– Так точно, товарищ полковник! – хором, как на плацу, ответили Уваров, Громов и Смирнова. Егоров у двери также выпрямился.

– Сдать табельное и трофейное оружие, боеприпасы, спецсредства на вещевой склад, получить расписки. Машину сдать с подробным актом о повреждениях в ремонтную мастерскую при гараже. Отдохнуть. Вы это заслужили. Свободны.

Они отдали честь, четко, синхронно развернулись и вышли из кабинета. Дверь закрылась за ними с тихим щелчком. В коридоре Уваров на секунду, всего на секунду, прислонился лбом к прохладной, шершавой штукатурке стены, закрыл глаза. В ушах зазвенело. Все. Полномочия возвращены. Приказ выполнен. Можно выдохнуть. Почти.

Дежурный лейтенант уже распорядился насчет Циммера. Из соседней двери вышли двое оперуполномоченных – мужчины за сорок, с плоскими, ничего не выражающими лицами и цепкими руками. Они молча, без грубости, но и без церемоний, взяли немца под локти.

– С вами будут вежливы, капитан-лейтенант, пока вы ведете себя соответствующе, – сухо бросил один из них по-немецки.

Циммер лишь кивнул, в последний раз бросив взгляд на Уварова. Взгляд без ненависти, без вызова. Просто констатация факта: игра окончена. Его увели вглубь коридора, к лифту, который, вероятно, вел в подвальные помещения.

Громов, освободившись, тяжело, по-бычьи вздохнул, расправил плечи, хрустнув позвонками.

– Ну что, командир? На склад, что ли? Железо сдавать?

– На склад, – подтвердил Уваров, оттолкнувшись от стены. – Сдаем все, что стреляет, режет и взрывается. Потом – спать.

Процедура сдачи оружия заняла еще добрых сорок минут. Их проводили в другой подвал, по другую сторону двора – в оружейную комнату, больше похожую на арсенал. За решетчатой дверью и стойкой дежурного царил идеальный, педантичный порядок, контрастирующий с хаосом наверху. Стеллажи с аккуратно разложенным оружием, ящики с патронами, запах оружейной смазки и металла. Дежурный оружейник, старшина с бесстрастным лицом и нашивками за раненния на рукаве, принял у них оружие со скрупулезной, почти болезненной педантичностью. Каждую единицу осматривали под лампой, проверяли номера, сверяли с довоенными записями в толстой, потрепанной книге учета.

Уваров сдал трофейный МР‐40, три неполных магазина к нему, свой личный ТТ образца 1933 года с двумя обоймами, две гранаты Ф‐1. Громов – свой ППШ‐41 с дисковым магазином, пистолет ТТ, две гранаты РГД‐33 и остатки взрывчатки в специальном контейнере. Егоров – свою снайперскую СВТ‐40 с оптическим прицелом и наган. Каждую позицию старшина записывал в книгу, заставлял расписываться в получении квитанции.

Наконец, свободные от оружия, смертельно уставшие, они вышли во двор. Их БА‐64 уже увел механик в ремонтный бокс – оттуда доносился сварной треск и звон молотка. Ночь была по-весеннему холодной, звездной. Тучи разошлись, открыв черный, усыпанный бриллиантами бархат неба. Откуда-то с востока, со стороны фронта, доносился ровный, приглушенный, как шум моря, гул – то ли артподготовки перед новым наступлением, то ли просто вечного грохота войны, не затихавшей ни на секунду.

Дежурный по части, тот же молоденький лейтенант, провел их через двор в другое, длинное одноэтажное кирпичное здание, бывшую немецкую школу или приют. Внутри пахло махоркой, вареной капустой и мокрым сукном. Он открыл дверь в небольшую, вытянутую комнату с шестью железными, покрашенными зеленой краской койками, тумбочками между ними и круглой печкой в углу, которая, к счастью, слабо тлела, отдавая скупое тепло.

– Ваша комната. Умывальник и уборная в конце коридора, справа. Горячей воды нет. Завтрак в столовой с семи до семи тридцати. Подъем в шесть.

Он кивнул и ушел, его шаги затихли в коридоре. Они остались вчетвером в тишине. Комната была пуста, кроме них, в ней никого не было. Видимо, выделили отдельную. Воздух был спертый, холодный.

Громов первым скинул с плеч шинель, бросил ее на ближайшую койку, тяжело сел и начал стаскивать сапоги. Это было похоже на битву – кожа прилипла к портянкам, ноги опухли.

– Ох, мать родная… Кажись, я сейчас помру, – простонал он, наконец освободив одну ногу. – Ноги будто не мои.

Егоров молча, методично последовал его примеру. Он был молчалив, как всегда. Смирнова, отвернувшись к стене, сняла пилотку, провела рукой по коротко стриженным, жестким, как щетина, волосам. Ее лицо в тусклом свете единственной лампочки под потолком выглядело усталым. Она села на свою койку, сняла сапоги, задумчиво помассировала пальцы ног.

Уваров сел на свою койку у единственного окна, затянутого черной бумагой. Он расстегнул ворот гимнастерки, почувствовав, как тугой, пропитанный потом воротник отпускает горло. Достал пустую кобуру от ТТ, положил ее на тумбочку вместе с компасом и часами. Потом медленно, преодолевая сопротивление каждого мускула, стал снимать сапоги. Это была пытка. Когда второй сапог с глухим, тяжелым стуком упал на пол, он почувствовал, как все его тело одновременно онемело и будто налилось жидким свинцом. Он лег на жесткий тюфяк, набитый, судя по запаху, прелой соломой и стружкой. Накинул на ноги шинель. Глаза сами закрылись. Веки были как свинцовые шторы.

Но сон, коварный и желанный, не шел. За закрытыми веками с бешеной скоростью, как кадры дурного кино, проносились картины последних дней: оглушительный взрыв на шлюзе, клубящаяся вода, перекошенное лицо Циммера в свете фонаря… Он заставил себя открыть глаза. В комнате царила тишина, нарушаемая только прерывистым храпом Громова, уже погрузившегося в сон. Егоров ворочался на соседней койке, пытаясь устроиться поудобнее. Смирнова сидела на своей, склонившись, и при свете того же фонарика что-то быстро, почти лихорадочно писала в блокноте. Ее лицо было сосредоточенно, брови сведены.

– Волна, – тихо, но четко позвал Уваров. Звук собственного голоса в тишине показался ему чужим.

Она вздрогнула, подняла голову, ее глаза встретились с его взглядом.

– Товарищ майор?

– Отдыхай. Завтра писать будешь. Все рапорты – завтра.

– Да я… я просто хочу зафиксировать частотные аномалии от акустических приманок и параметры помех, пока не забылись. Для полного отчета. Это важно. – Ее голос звучал ровно, профессионально, но в нем слышалось упрямство ученого, не желающего терять ценные данные.

– Завтра, – повторил Уваров, и в его голосе прозвучала не приказная интонация, а усталая, товарищеская настойчивость. – Все завтра. Свет мешает спать другим. И себе ты мешаешь.

Она посмотрела на него, потом перевела взгляд на храпящего Громова, на ворочающегося Егорова. Что-то дрогнуло в ее строгом, сосредоточенном лице. Она молча кивнула, закрыла блокнот, сунула его и карандаш под тумбочку, щелкнула выключателем фонаря. Потом встала, потушила и верхнюю лампочку, дернув за веревочку. Комната погрузилась в почти абсолютную тьму, нарушаемую только узкой желтой полоской света из-под неплотно прикрытой двери и редкими, далекими всполохами прожекторов или разрывов на горизонте, отбрасывающими на стену мигающие, призрачные тени.

Уваров лег на спину, уставившись в потолок, который тонул во мраке. Он лежал и слушал тишину. Не ту звенящую, натянутую как струна тишину перед атакой или в засаде, а простую, бытовую, грубую тишину ночного помещения, где спят уставшие люди. Храп Громова, переходящий в свист. Ровное, неглубокое дыхание Егорова. Смутный, успокаивающий шорох, когда Смирнова наконец устроилась под одеялом, натянув его на уши. Где-то далеко, во дворе, проскрежетал, фыркнул и заглох запускаемый двигатель грузовика. За стеной кто-то прошел тяжелыми шагами. Это был мир. Их мир. Мир за линией фронта, мир штабов, казарм, ремонтных мастерских и госпиталей. Мир, который они только что, ценой крови и невероятного напряжения, спасли от внезапного, коварного затопления, хаоса и тысяч смертей в ледяной воде. Спасли не громкой атакой, а тихой, грязной, умной работой.

Он думал об Акулове. «Врачи борются. Шансы выжить есть». Значит, не все потеряно. Значит, завтра можно будет спросить дежурного, узнать номер палаты… Завтра. Слово «завтра» казалось теперь не угрозой нового задания, а обещанием. Простым, человеческим завтра, где можно будет выспаться, поесть горячего, написать рапорт.

Последней мыслью перед тем, как он наконец провалился в темную, бездонную, без сновидений пучину сна было: «Директива сдана. Задание выполнено. Группа жива. Один тяжело раненн, но жив. Все. Точка».

Где-то на уцелевшей городской церкви пробили куранты. Глухой, тяжелый бой. Двенадцать ударов. Полночь. Наступал новый день. Третий день с начала операции. День, в котором не нужно было никуда спешить, никого преследовать, ничего взрывать и ни от кого отбиваться. Только спать. Просто спать.