Часы показывают чуть больше двух ночи, когда меня выдергивает из сна звук, который не должен существовать в этом доме.

Сначала он приглушенный. Рваный. Будто кто-то зажимает рот рукой. Я не сразу понимаю, что это крик. Мозг цепляется за остатки разорванного сна, пытается рационализировать, списать на шум улицы, на кондиционер, на собственную усталость.

Потом крик повторяется.

Четче.

Я сажусь в постели еще до того, как сознание окончательно включается. Сердце уже работает на ускорении. Тело реагирует быстрее мыслей. Это профессиональная деформация, которая в детстве спасла мне жизнь и сотни раз разрушала сон.

Первое, что приходит в голову, – Зодак.

Он пришел за мисс Петерсон.

В этом нет логики. Ни одной крупицы здравого смысла. Нет сообщений в полицию, нет паттерна, нет сигнала. Но логика – слабый аргумент, когда речь идет о страхе потерять контроль. Я всегда знал: именно так люди становятся уязвимыми. Именно так совершают ошибки.

Одна из причин, по которой я никогда не привязываюсь к людям, – их присутствие. Оно делает меня слабее. Привязанность – это грех, который я всегда считал роскошью. Грех гордыни – думать, что ты сможешь защитить. Грех алчности – хотеть сохранить. Грех гнева – когда кто-то угрожает тем, кто оказался внутри твоих границ. А она уже в них, мисс Петерсон не спросила, хочу ли я этого, она просто принесла себя в мою жизнь. А может, это я ее принес из библиотеки. Я избегал привязанностей всю сознательною жизнь.

Пока София не поселилась на моем диване.

Я встаю, не включая свет. Ноги касаются холодного пола, и это отрезвляет. Еще один крик – ниже, почти сорванный. В нем нет слов. Только паника.

Я уже иду за ней.

Лестница вниз кажется длиннее обычного. Я перескакиваю через ступени, держась за перила, слушаю. Крик идет из гостиной. Сердце бьется в ушах так громко, что на секунду я боюсь не услышать, если крик оборвется и я не успею.

Я готов к худшему.

Готов увидеть кровь. Готов увидеть пустоту. Готов увидеть то, что никогда не смогу забыть.

Но в гостиной темно и спокойно. Настолько, что это пугает сильнее: опасность смотрит на меня из темноты.

София лежит на диване, свернувшись в ком. Плед сбит, одна нога поджата, другая дергается. Лицо мокрое от слез. Губы дрожат.

Кот стоит у дивана, выгнув спину, и смотрит на нее, не издавая ни звука.

Она кричит.

– Не надо… не трогайте… пожалуйста…

Я делаю шаг ближе.

– Его… не его… не его…

Это ломает что-то внутри меня быстрее, чем любой удар. Она кричит его. Уверен, что ей снится брат, но мерзкое чувство жадности жаждет, чтобы она произнесла мое имя.

Я опускаюсь на колени рядом с диваном. Медленно и без резких движений, так, как учат на курсах по кризисным состояниям. Так, как я не делал ни разу с незнакомыми людьми, потому что мне безразличны чужие травмы. Но это не незнакомый человек, она вирус, сделавший меня слабее, знаю это, но единственное, что делаю, произношу ее имя.

– София, – говорю я тихо. – Вы дома. Вы в безопасности.

Она не слышит. Ее тело дергается, пальцы сжимаются в воздухе, будто она отталкивает кого-то невидимого.

– Не надо… пожалуйста. Не его.

Я касаюсь ее плеча осторожно, едва ощутимо. Она вздрагивает и кричит громче, скрипя зубами так, что они сейчас расколятся. Я убираю руку.

Черт.

– София, – второй раз вслух. – Послушайте мой голос. Вы здесь, а я рядом с вами. Это сон.

Она не поддается, сон держит крепче, чем реальность. Я меняю тактику, кладу ладонь на край дивана, едва поглаживая большим пальцем прижатую к груди ногу, чтобы она знала – я рядом, но не вторгаюсь, не желая провоцировать рецидив.

– Посмотрите на меня, – говорю, хотя знаю, что она не может. – Откройте глаза.

Еще один всхлип. Потом резкий вдох. Ее глаза распахиваются.

Она смотрит на меня, будто не узнает. Зрачки расширены, дыхание рваное, тело напряжено до предела. Я не успеваю сказать ни слова, когда она рывком подается вперед и обнимает меня за плечи.

Сильно. Слишком сильно для ее хрупкого тела.

Тонкие пальцы впиваются в кожу, ногти царапают, я чувствую, как что-то теплое выступает на шее. Она цепляется за меня, как за единственное, что удерживает ее здесь.

Я не отстраняюсь.

Она дрожит всем телом, утыкается лбом мне в плечо и шепчет, сбиваясь, почти беззвучно, сквозь слезы:

– С вами все в порядке… с вами все в порядке…

Она проверяет меня. После всего, что увидела во сне, она проверяет – жив ли я. Я закрываю глаза. Вот он. Настоящий грех – это она. Она с цифрой восемь, бесконечность, возведенная в абсолют. Забудьте, что я говорил вам про семь грехов. Теперь я нашел новый и самый сладкий.

Я поднимаю руку и осторожно кладу ей на спину, надеясь, что это еще не объятия. Просто держу.

И осознаю: я уже перешел черту, за которой слабость становится неизбежной.

Я не оставляю ее одну внизу.

Эта мысль большая ошибка, но я разберусь с ней утром. София все еще цепляется за меня, пальцы до боли впиваются в кожу, дыхание сбивчивое, горячее. Чувствую, как она дрожит, будто тело не понимает, что кошмар закончился. Она слишком уязвима, чтобы снова остаться здесь, на диване, где тени от мебели могут превратиться во что угодно.

Я поднимаюсь с колен и подхватываю ее на руки.

Осторожно и медленно. Так, будто любое резкое движение может снова разорвать эту хрупкую связь с реальностью. Она инстинктивно прижимается сильнее, обвивает мою шею, прячет лицо в изгибе плеча. Ее вес почти не ощущается, но ответственность – да.

София не отпускает.

Даже когда я делаю первый шаг к лестнице, она судорожно сжимает пальцы, будто боится, что я исчезну, а она вернется в кошмар. Чувствую, как ее лоб касается моей ключицы, как дыхание постепенно выравнивается, но руки остаются напряженными: кулаки крепко сжаты. Понимаю, она пытается причинить себе боль.

– Я здесь, – говорю тихо, но больше для себя, чтобы произнести это безумие вслух.

Она пахнет сладкими розовыми цветами – слишком мягко для моего мира. К этому примешивается запах моего геля для душа, знакомый, нейтральный, и что-то еще. Самый опасный из всех ароматов – греховный. Тот самый, о котором не пишут в отчетах и не говорят на исповеди. Желание удержать ее монстров в клетке. Желание близости, которая не должна случиться.

Я поднимаюсь по лестнице, чувствуя, как ее дыхание скользит по коже. Мисс Петерсон прижимается сильнее, словно пытается слиться со мной, раствориться в тепле, которое я не планировал давать никому.

В спальне темно. Я не включаю свет. Осторожно укладываю ее на край кровати, но она тут же тянется за мной, не позволяя отстраниться.

– Пожалуйста… – шепчет она едва слышно.

Я выдыхаю сквозь зубы и ложусь рядом, не приближаясь больше, чем необходимо. Она тут же прижимается, укладывает голову мне на грудь, словно это единственное безопасное место во всем мире. Я лежу неподвижно. Считаю вдохи. Считаю удары сердца. Считаю грехи, которые больше не выглядят абстрактным понятием. Ее пальцы все еще сжаты у меня на животе, и я беру ее руку в свою и разжимаю пальцы. Понимаю, что она пробила кожу до крови. Постепенно давление ослабевает. Дыхание становится ровнее. Тело расслабляется.

Она засыпает. А я – нет.

Потому что теперь я точно знаю: оставить ее здесь – значит, впустить в свою жизнь то, что я всегда считал самым опасным. Она должна уйти. Мы найдем Зодака, и она уйдет.

Благотворительный вечер планировалось провести в гостинице у побережья. Будто люди, живущие в Майами, не видели океана. Вход был по приглашениям, чего следовало ожидать. Приглашенный и плюс один. На сегодняшний вечер «плюс один» для меня будет София Петерсон. Мы договорились, что я заеду за ней. К себе домой. В назначенное время я забираю заранее заказанный костюм и уже поднимаюсь на лифте в апартаменты. Замок легко поддается, и после щелчка я открываю дверь.

Зеленые глаза будто у рыбы, которую лишили воды. Никогда бы не подумал, что на морде кота могут быть эмоции. Но у этого существа они точно есть. Мы, как и все дни до этого, встречаемся взглядами, но сейчас он не выглядит так, будто хочет отвоевать свою территорию. Батон медленно поднимается и со звоном колокольчика подходит вплотную к моей левой ноге.

Понимаю, что невинные существа не заслуживают жестокого обращения. Но пнуть кота хочется. И происходит то, к чему меня не готовила ни жизнь, ни воспитание, ни опыт. Кот левым боком начинает ластиться к моей брючине.

– Вижу, вы подружились.

Мисс Петерсон застает меня врасплох. Будто поймала меня за рукоблудством в душе, которое в последние дни стало ритуальным. Но лучше бы душ. А не эти кошачьи нежности. А кот не отстает. Обтирается одним боком, потом разворачивается и трется вторым. Даже через плотную ткань брюк ощущаю, какой кот горячий.

Отвлекаюсь от Батона и все же перевожу взгляд на практикантку.

– А я вижу, что вы не готовы.

Она и правда не готова. Нет ни платья, ни прически. Только пучок, который удерживался с помощью карандаша. Очевидно, уже не моя футболка, моя не может выглядеть так плохо. Даже после химчистки на моих вещах, которые носила мисс Петерсон остается ее запах.

– Час еще. – Она пожимает плечами и закидывает в рот картошку фри, которую держала пальцами. Потом, будто это совершенно нормально для нее, быстро облизывает те, которые покрылись крошками. С характерным звуком причмокивания.

Интересно, с каким звуком она…

Останавливаю себя. Нет.

– Всего час.

Отодвигаю кота ногой и поднимаюсь на второй этаж. Нужно принять душ, надеть костюм и завязать бабочку. И совершенно точно телу нужна разрядка. Нужно ощутить это чувство, когда отступают все проблемы, когда жар перестает прожигать вены, и наступает умиротворение. Телу нужен оргазм, и не вызванный руками и мыслями о практикантке.

Но я не любитель спать с незнакомками. Из доступных знакомых дам сегодня будет Дейзи и Роза. Но смотреть на вторую даже на коленях желания нет, остается недалекая Дездемона Мур.