Мы появляемся на этот свет безгреховными и духовно чистыми. В нас не заложено чувство справедливости или желание превосходства. Мы чистый лист. Мы невинны. Мы были такими. Каждый в начале своего пути был как первый снег. И даже я. Я не подглядывал, не издевался над животными, не обижал одноклассников.

Мой чистый лист постепенно заполнялся. Я узнавал о чувстве ответственности, уважении к старшим, мне привили бережное обращение с вещами. Я знал, что перед едой нужно вымыть руки, а после трапезы – поблагодарить. «Мы» сейчас – это то, что вложили в нас в начале. То, как нас учили, отложилось на подкорке нашего мозга.

Я все еще мою руки перед едой – так меня научила мать. Женщина, которая родила меня, воспитала, рассказывала истории об отце, который умер, с ее слов. Но что случилось с ним, так и осталось для меня загадкой. В свидетельстве о рождении в графе «отец» стоит прочерк. И как бы я ни старался, мне не удалось узнать ничего. Ни имени, ни возраста. Возможно, если бы пьяный водитель принял верное решение – не сел за руль в нетрезвом виде, соблюдал скоростной режим, – возможно, сейчас вы слушали бы другую историю, например о любви. Но вы тут, вы изучаете меня, вы знакомитесь с моими грехами. Со всеми моими грехами.

А какой ваш любимый грех?

Сладострастие? Или, может, зависть? Вы завидуете? Чужой внешности, фигуре, успеху, идеям? Или, может, обжорство? Под покровом темноты, когда организму не нужна пища для функционирования, вы заталкиваете кусок пирога в рот, облизывая каждый палец и вытаскиваете крем, который застрял под ногтями?

Осознаете ли вы, что любой – сосед, коллега, сестра, муж или жена, – каждый человек живет со своими демонами? Кто-то приручает их. Находит баланс, не поддается на полное искушение. А есть те, кто слаб. Кто не хочет сражаться и проигрывает сам себе.

Гордыня.

Зависть.

Гнев.

Уныние.

Сребролюбие.

Чревоугодие.

Похоть.

Выбирайте. Принимайте. Уже поздно отрицать и бороться. Это написано на вашем уже не чистом листе.

Вы попробовали каждый? Испытывали чувство превосходства перед другими? Наслаждались тем, что вы лучше? Или завидовали тому, кто получил повышение на работе, получил выше балл или собрал больше лайков под фотографией в социальных сетях? Вы злились? Да… вы злились. Я тоже испытываю злость. Это нормально.

Ты не одинок в своем гневе, я с тобой.

Я тоже сжимаю кулаки, я тоже ненавижу того, кто ошибся. Я тоже ненавижу ждать. Ты тоже? И это пожирающее чувство после неудачи, когда нет желания продолжать. Ты думаешь, это лень? Нет, дорогой друг. Это уныние, это высшая форма усталости. Когда не хочется подниматься с кровати, когда все – не то. Уныние – оно кислое на вкус. Оно как лимон, который заставили есть, но не забудь, ты должен улыбаться. Ведь уныние – это грех.

Может, жадность? Да… не только до денег. До внимания, до времени. Хочется больше. Всего.

Удовольствие? Секс? Похоть? Это неотъемлемая часть нашего мира. Вы занимались сексом не ради продолжения рода? У вас был прерванный половой акт? Поздравляю, сладострастие – это для вас. Для меня.

Я знаю каждый грех, я изучил их, вкусил, насладился. А ты?

– Что это?

Я почти смирился с тем, что мисс Петерсон не планирует покидать мою квартиру. В университете у нее «отпуск» по семейным обстоятельствам из-за покушения на брата на пять дней. Но она переживает за его состояние весьма специфично. Кажется, что в тот вечер в библиотеке, когда она причиняла себе вред, мисс Петерсон переступила невидимую черту, а сейчас балансирует около темного безумия. Шаг в сторону, и она уже не остановится на металлическом ключе от алюминиевой банки. А возьмет в руки лезвие. Но я этого не хочу. Хоть холодильник для рыбы пуст, но она пережила в прошлом слишком много мрака, чтобы я хотел ее смерти. Но это в те моменты, когда она ведет себя прилично, в рамках ее неприличия. Когда мне не посчастливилось встречаться с ней в моей квартире, она или сидела за ноутбуком, или нюхала кофе, так ни разу и не сделав глотка. До этого уровня близости мы еще не дошли, поэтому, смею предположить, что ей нравится запах, но в голове есть триггер из прошлого.

И каждый божий день, а прошло их уже четыре, она сидит в четырех стенах, по ощущению. Я не оставлял ей запасной ключ, но обувь, особенно я обращаю внимание на беговые кроссовки, они стоят в разных местах. Утром я покидаю апартаменты, когда мисс Петерсон еще спит. Хочется заметить, что она добровольно согласилась на диван на первом этаже. Я был удивлен, что она не попыталась захватить кровать.

Возвращался я поздно. Специально. Загружал себя дополнительными лекциями, потом работал с оперативной группой и ходил в спортивный зал около дома. Зодак больше не объявлялся. Детектив сделал предположение, что он мог покинуть город. С чем я был не согласен: брат мисс Петерсон еще жив, а это значит, что он не завершил начатое. В среду София уже спала, а сегодня, жаль, но нет. Я задал ей вопрос, но она будто пропустила его мимо ушей.

– Мисс Петерсон, что это?

Я не успел разуться. Сразу, как только перешагнул порог, увидел «это» на ее руках. Практикантка сидела с ногами на диване, на бедрах был накинут плед, рядом лежал ноутбук.

– Последний раз, если я не услышу ответ, мисс Петерсон, вы и «это» – я брезгливо киваю в сторону существа на ее руках, – поедете домой. Я любезно позабочусь о вызове такси.

Первые два раза, задавая вопрос, я наблюдал ее реакцию. Она была немного взволнована, это было заметно. После возможных перспектив скорейшего переезда, она прикрыла глаза и плотнее прижала существо к груди. К моей футболке, несмотря на то что у нее были тут свои вещи. Я еще не смирился с этим фактом.

– Батон.

Она сначала произносит слово и только потом открывает глаза.

Батон? Как хлеб?

– Простите?

Это шутка? Это кличка ее мерзавца? По-другому сложно назвать это существо.

– Это мой кот – Батон.

Я, конечно, понял, что это кот. Но я точно не ожидал такого. Кто вывернул это животное наизнанку[14]?

– Как он попал в мою квартиру?

Я уверен, что мисс Петерсон знает, где ключи. Они каждый день лежат в одном и том же месте – их никто не брал и не трогал, я бы заметил, поэтому как она покидает квартиру – загадка. И еще я узнал из отчетов, она все дни навещала брата в больнице. Приезжала на такси, проводила там около пятнадцати минут и потом возвращалась обратно этим же способом. Этот факт мне тоже не нравился. Зодак мог следить за больницей. Но первостепенно сейчас – кот.

Мой вопрос, кажется, ее веселит. София сжимает губы, чтобы не начать улыбаться. Подбородок подрагивает. Если ты рассмеешься, милая, я даже такси не вызову. Просто закрою дверь с другой стороны, оставив тебя там.

– Через дверь.

Невероятное чувство выдержки. Она сдерживается и не начинает заливаться хохотом. Последним перед их переездом. Похвально.

– Да неужели?

Разуваюсь, ставлю обувь на подставку, а пиджак вешаю на вешалку у входа. Чувству юмора моей практикантки можно позавидовать. Обхохочешься.

А Батон словно понимает, что я настроен не лояльно к их компании и спрыгивает с колен.

Колокольчик? Серьезно?

Каждый кошачий шаг сопровождается звоном на всю гостиную.

– Сфинксы очень тактильные, – предупреждает меня практикантка. Сфинксы: мерзкие, лысые, кожаные. Как можно выбрать себе такое животное? Как вообще можно поселить в доме кота? Собаку? Это вонь, шерсть. Кот неспешно пересекает помещение и приближается ко мне.

Хочешь показать, кто тут хозяин? Разочарую тебя, это мой дом. И мои правила. В моем доме не может жить кот, сфинкс или Батон.

– Вы долго думали о выборе клички?

Как это могло прийти в голову? Это же точно не «хлеб».

– Ну-у-у… – София немного протягивает, придумывая ответ или размышляя, можно ли мне его озвучить. – Сначала я думала о Пушке.

А вы юмористка, милая.

Не-Пушок подходит и останавливается на расстоянии метра от меня. Если бы мы были хищниками, то сейчас бы начали смотреть друг другу в глаза, затем началось бы хождение по кругу, и потом мы бы набросились друг на друга. А вы знали, что рык льва не менее внушительный, чем его вид? Услышав его, любое животное с замиранием и страхом в сердце остается на месте, не имея возможности двигаться.

«Мяу».

Но хищник тут только один. Мне достаточно пнуть его ногой, и он перестанет быть проблемой.

– Мне его Лиззи подарила…

А я почти был готов придать ускорение ногой этому существу, но мисс Петерсон применяет запрещенный прием. Рассматриваю его внимательней, а он – Батон – делает это в ответ. Отгрызенное левое ухо, немного несимметричная челюсть. Настоящий уродец.

«Мяу».

Словно ногтями по школьной доске. Серое существо, обтянутое кожей, длинный голый хвост сейчас вздернут. И совершенно нет шерсти, если не считать усов. Да и они будто подгоревшие.

– Что с его усами?

Сам не знаю, зачем мне эта информация. Любопытство от уродства? Это когда на улице идет человек, который отличается от других, а вы делаете вид, что не смотрите. Я уверен, вы думаете в этот момент, что рассматривать – это верх невежества. Но украдкой, мельком, вскользь вы смотрите. Будь то отсутствие ноги, искусственный глаз или любое заболевание. Вы смотрите и в глубине души радуетесь, что не на месте этого человека. О чем я? Усы.

– Батон любит спать на процессоре, а он порой сильно разогревается.

София сидит неподвижно, будто боится спугнуть или меня, или кота. Но сфинкс чувствует свое превосходство, разворачивается и начинает медленно, звеня ошейником, двигаться в сторону своей хозяйки. Помните, я говорил, что кот лысый? Так вот, под его хвостом черное мохнатое хозяйство.

Но ничего. Кастрируем.

Кот будто услышал мои мысли и замер, не достигнув колен практикантки. Развернул лысую морду и окинул меня презрительным взглядом.

Занятное животное.

Было бы логично выставить и кота, и хозяйку за дверь. В компании, чтобы не было скучно. Разделить эту пару, скорее всего, невозможно. Он как напоминание о подруге. Она же – как источник пищи и тепла для него. Где я согрешил, чтобы это происходило со мной сейчас? Но мисс Петерсон была очень ценным активом, она помогла мне достать камеры с того дня, когда Зодак совершил убийство подруги. Я просматривал его пока студенты писали проверочную, но не узнал ничего нового.

Ладно. Я готов. Временно, конечно, оставить их тут. Мне не придется убирать шерсть с брюк, если это существо, конечно, не будет вылизывать на них свои яйца.

– Если я найду хоть один волос, кот вылетит в окно.

И я совершенно серьезно. Временно. Это – временно.

Мисс Петерсон будто хочет возразить, но вовремя сдерживается.

Верно, милая.

– Через две недели состоится благотворительный вечер. Купите себе приличное платье. Мы пойдем туда вместе.

Это не прозвучало как приглашение, скорее приказ. София ничего не отвечает, я и не жду. Но уверен, в ее голове наверняка родилась новая острота. Разворачиваюсь и прохожу в ванную комнату, чтобы вымыть руки. Уже берусь за ручку, и меня догоняет ее ответ. Все же не смогла удержать в себе.

– У вас окна не открываются, а кот лысый.

Не отвечаю. Интересно, возможно ли привыкнуть к ее шуткам?

Это что? Кошачий лоток? Мерзость.

Читательский клуб вновь пришлось перенести, так как вечер я был занят с оперативной группой. Детектив так и не установил связь похищения беременной женщины серийным убийцей, сославшись на отхождение от шаблона. Что совершенно наверняка делало составленный мною портрет недостаточно верным.

Почему никому не пришла в голову даже идея о том, что, возможно, разгадка так очевидна. Она даже внешне не подходила. Зодак выбирал определенные типы внешности, все его жертвы были стройные, рыжие. Это одна из причин, почему я не переживал за мисс Петерсон в ее поездки в больницу. Она была не его «тип», а еще она не была замужем, что тоже не могло меня не радовать. Не хотелось бы существовать под одной крышей с женатой практиканткой.

Я сохранил тайну измены и не раскрыл все карты полиции. У меня же должно быть преимущество?

Мы почти смогли сосуществовать. София относилась бережно к моим правилам и почти не нарушала их. Но при этом не переставала таскать футболки из моего шкафа, я смирился с этой ее привычкой. Но не перестал считать, какое количество она должна мне возместить при отъезде. Это было дело принципа. Я стал приезжать к ужину, потому что картошка фри – не еда, а если я не привозил еду, практикантка питалась только фастфудом. Благотворительный вечер приближался, а мы так ни разу и не поговорили о нем.

– Мисс Петерсон, собирайтесь. – Я пожалею об этом. Я уже это делаю, но сегодня пропустил обед и планировал поужинать дома, разбирая дело Зодака. Но в последний момент передумал. У меня не было новой информации, это раздражало, вся оперативная группа топталась на месте, и я вместе с ней.

– Зачем? – София прижала колени к груди. Явно думая, что я планирую выставить ее из квартиры. И это было бы логичнее, чем то, что делал я.

– Мы едем на ужин.

Она сильно похудела за последнюю неделю, это было заметно, хоть я и старался не акцентировать на этом внимание. Но внешние изменения были очевидны. Скулы заострились, а и без того большие глаза стали заметнее на худом лице.

– О.

Единственное, что я слышу от нее. И ничего не происходит, она так и сидит на диване с ноутбуком, прикрыв ноги пледом.

– И оденьтесь поприличнее. Без ярко-розовых недоразумений.

Она молчит, сверлит меня взглядом и поджимает губы. А вы думали, что я буду терпеть этот неприятный оттенок весь вечер? От него у меня начинается мигрень.

София поднимается, бережно кладет ноутбук на кухонный остров, а плед так и остается лежать на диване бесформенный кучей. Замечаю, что мисс Петерсон прихрамывает, но я не уточняю причины, это не мое дело. Мне это совершенно не интересно. Как и вся она.

– Пять минут.

В голосе чувствуются нотки радости и веселья, мне это не нравится, ни первого ни второго я делать не планировал. Только поесть, чтобы София не превратилась в скелет на моем диване. Она берет сумку из-за дивана и поднимается наверх. Обычно я ее там не встречаю, но знаю, что ванной она пользуется. По тому, что светлые волосы в сливе почти довели меня до убийства, но я усмирил демона, дав ему обещание, что это временно. Мы найдем Зодака, и каждый вернется к своей жизни.

Через четыре минуты мисс Петерсон спускается. На ней ярко розовая водолазка и черная вельветовая юбка на пуговицах, которая не прикрывает и половину ее бедер. Она сделала ровно то, что я просил ее не делать. Вызов, который я принял.

– Что-то не так? – София натягивает на ноги белые кеды и одергивает юбку, старательно смотря на меня снизу верх, пытаясь доминировать в положении. Весьма глупо, особенно с ее ростом.

– Ваш внешний вид.

– А что не так? – Она морщит свой крошечный нос с мелкими веснушками.

Все. Все от макушки вашей умной головы до подошв старой обуви. Вас бы отправить домой, а не думать, как накормить, чтобы вы не умерли, а потом трахнуть. Но второго мы, разумеется, делать не будем.

– Он розовый.

Говорю очевидное, и ей нравится. Конечно, она наделала эту водолазку специально.

– Могу снять, вы только попросите.

Не отвечаю и просто выхожу из квартиры, дожидаясь пока мисс Петерсон выйдет следом, чтобы запереть за нами дверь.

До машины мы добираемся порознь: я иду впереди, но слежу, чтобы София не сильно отставала. Открыв ей автомобильную дверцу, жду пока она устроится и иду к водительскому месту. София пристегивается не сразу – сначала устраивается, стягивает обувь и поджимает под себя ногу, потом тянется к ремню. Я завожу двигатель и выезжаю, не спрашивая, удобно ли ей. Если неудобно – скажет.

Несколько минут мы едем в тишине. Вечер сгущается между фонарями, стекла отражают огни Майами. Города, который никогда не спит.

– Мы планируем поговорить? – наконец спрашивает она.

– Пока нет.

– А потом?

– Посмотрим, – отвечаю я и сворачиваю с основной улицы.

София замечает это сразу. Ее взгляд уходит к окну, потом возвращается ко мне.

– Мы едем не в центр, – с недоверием делает она утверждение.

– Вы наблюдательны.

– Вы вечно это говорите, когда не хотите объяснять.

– Я вечно это говорю, когда объяснения излишни.

Она хмыкает, устраивается удобнее, словно наконец решает позволить себе расслабиться. Пальцы мягко скользят по ткани юбки. Ни тени переживания – и я снова отмечаю про себя, что мисс Петерсон меня не боится. Глупо. Но, похоже, ей это даже не приходит в голову – бояться монстра.

– Вы всегда так ужинаете? – спрашивает она. – Без предупреждения и с претензиями к цвету одежды.

– Обычно я ужинаю один, – делаю еще один поворот на улицу, где почти нет машин.

– Тогда мне повезло?

– Вряд ли.

Машина замедляется. Я паркуюсь у узкой улицы, почти спрятанной между домами. Здесь нет вывесок с неоном, нет очередей и шума. Только старый фонарь и темное стекло витрины.

– Куда мы приехали? – София наклоняется вперед, вглядываясь.

– Небольшой ресторан.

– Вы прячете меня или себя? – с игривостью в тоне спрашивает мисс Петерсон.

Но единственное, что я должен сделать – это спрятать ее от себя.

– Что случилось с вашей ногой? – Любопытство, грех с которым я не борюсь.

Ей нравится мой вопрос, а мне не нравится ее реакция.

– На пробежке. Мне показалось, что кто-то идет за мной. – Слишком просто отвечает практикантка. Будто бы ее не похитили четыре года назад, а ее брата чуть не убил Зодак. Очень глупо недооценивать опасность.

– Показалось? – слишком грубо спрашиваю. Но халатность к собственной безопасности неприемлема.

– Мне послышался хруст веток. Обернулась – никого. А когда снова побежала, зацепилась за корень и грохнулась.

– Надо было сразу сказать.

– И что бы вы сделали?

И правда, чтобы я сделал? Начал бы бегать с ней?

– Проверил бы, кто за вами следит.

– Может, и правда кто-то был, – тихо говорит она, глядя в окно перед собой. – Или я просто слишком много думаю, обычно бег отключает шестеренки в голове, но в последние дни это почти невозможно, я не могу спать, есть, расслабиться, вечно это странное чувство.

– Какое?

Мне не должно быть это интересно, как и то, что случилось с ее ногой. Но зачем-то спрашиваю.

– Опасности.

– И поэтому вы бегаете по безлюдном парку?

Ее нужно бы привязать к дивану, повесить на нее датчик слежения и не выпускать одну за порог.

Мисс Петерсон не отвечает.

– В любом случае, – продолжаю, разблокируя двери кнопкой, – завтра без пробежек, ваш отпуск заканчивается.

– Но завтра пятница, а он у меня до понедельника. – Практикантка недовольно складывает руки на груди, а я стараюсь не смотреть в южном направлении от ее подбородка.

– Подайте жалобу своему руководителю.

Выхожу из машины, пока не отвез ее обратно и не заказал на eBay[15] электронный браслет для домашнего ареста. Влажный горячий воздух цепляется за кожу, София тоже выходит из машины, не дожидаясь, когда я открою ей дверцу. Она опять подтягивает рукава водолазки к ладоням. Розовый режет пространство даже здесь, в полумраке, и я снова отмечаю это с раздражением… и чем-то еще, что предпочитаю не называть. Но это точно не восхищение. Нет.

Внутри ресторана тихо. Всего несколько столиков, теплый свет, дерево, старые фотографии на стенах. Небольшое помещение, затерянное между книжным магазином и закрытой галереей. Сюда не заходят туристы, это место даже не отмечено на карте, а я нашел его, когда следил за мистером Дунканом, он знал толк в хорошей кухне и насилии.

Я выбираю столик в углу, спиной к стене, чтобы хорошо просматривалось пространство. София садится напротив, оглядывается.

– Тут удивительно тихо, – говорит она шепотом.

– Именно.

– Вы сюда часто приходите?

– Когда нужно подумать.

– И сегодня нужно?

Я смотрю на нее дольше, чем требуется, стараясь не закатить глаза и не показать никаких эмоций.

– Сегодня нужно, чтобы вы поели.

Официант появляется почти бесшумно. Я заказываю за нас обоих, не спрашивая. София наблюдает за этим с явным недовольством.

– Вы всегда решаете за других?

– Только когда они слишком долго выбирают.

– Я даже не открыла меню, – возмущается она.

Но я знаю, что в меню есть бургеры и картошка, а это все еще не еда. Поэтому я позволил себе вольность и выбрал за Софию, готовый терпеть ее обиду.

– Это одно и то же.

Она откидывается на спинку стула, скрещивает руки.

– Вы знаете, что это раздражает, когда вы решаете за других.

– Я знаю.

– И вас это устраивает? – Она продолжает сверлить во мне дыру.

– Разумеется.

Между нами повисает тишина, но уже другая – плотная, осознанная, с запахом специй. София смотрит на меня – свет от лампы ложится на ее лицо, подчеркивая четкие скулы и изгиб губ. Светлые волосы собраны небрежно карандашом, несколько прядей выбились и касаются шеи. В ее взгляде больше нет вызова. Там осторожность и любопытство.

– Рид, – произносит она медленно, пробуя все буквы на языке, – вы ведь не из тех, кто делает что-то просто так.

Она первый раз не добавила к обращению «профессор», но я все еще не готов называть ее по имени, по крайней мере вслух. Это даст мне уязвимость, привязанность, пока она мисс Петерсон, между нами есть плотина, которая держит Софию в безопасности.

– Нет.

– Тогда зачем все это?

Я чуть наклоняюсь вперед.

– Потому что вы худеете слишком быстро. Потому что вы живете на моем диване. И потому что, если вы упадете в обморок, это создаст мне проблемы.

Она усмехается.

– Ложь.

– Частичная, – соглашаюсь с ее замечанием.

София опускает взгляд, затем снова поднимает его.

– Диван ужасный, чтобы вы знали.

Я не отвечаю. В этот момент приносят еду, и разговор обрывается, но напряжение остается – аккуратно разложенное между тарелками, как еще один прибор, которым никто из нас не решается воспользоваться первым.

Две недели пролетели без особых новостей. Это было плохим знаком. Возможно, Зодак выбрал себе новую цель, осталось ждать, его сообщения в полицию, которые он всегда присылал перед тем, как совершалось двоичное убийство.

София продолжала жить в моей квартире. Без чемоданов, без попыток обжиться, словно это было временное укрытие от реальности, а не пространство, в котором она действительно существовала. Она аккуратно складывала свои вещи, продолжала таскать мои рубашки, и каждый вечер подолгу читала или работала. Она просматривала много городских камер, ища общее в кадрах. Машина, человек, любое, что могло бы натолкнуть нас на след.

На кафедре она вела себя безупречно, даже слишком. Я привык работать один и никому не доверять, но с ней было сложно продолжать так делать. Мисс Петерсон определенно разбиралась в том, что делала.

Исполняла роль практикантки так, словно родилась в этом статусе: внимательная, собранная, с быстрым умом и вопросами, которые редко задают даже мои коллеги. Она записывала, анализировала, иногда спорила со мной, и я позволял ей. Студенты тянулись к ней быстрее, чем следовало. Я это пресекал, никто не должен был смотреть на нее слишком внимательно, особенно мужская часть населения Земли. За каждый проявленный интерес они получали дополнительные задания.

Мы приезжали вместе и уезжали тоже вместе, но все еще общались на «вы» и не нарушали границ. Солгу, если скажу, что мне этого не хотелось. Но это все еще было ошибкой, поэтому я справлялся самостоятельно с этими мыслями, стоя под прохладным душем.

Декан Мур – не стала исключением. В одно утро мы встретились на парковке.

Она не спрашивала напрямую, но по тому, как она уничтожала взглядом мою практикантку, было ясно, Роза все еще не оправилась от расставания. А теперь у нее была наглядная причина случившегося. Ее взгляд задерживался на нас дольше допустимого, губы сжимались, а вежливые фразы становились ядовитыми. Радости это в ее лице не прибавляло. Меня это устраивало.

После лекций я отвозил Софию к брату.

Короткий маршрут сопровождали разговоры. Она выходила из машины, благодарила и исчезала за дверью, не оглядываясь. Я ехал в участок, разбирался с отчетами, слушал одно и то же по кругу и злился сильнее, чем позволял себе признавать. Мне не нравилось это состояние, я чувствовал себя игрушкой в руках Зодака, хоть он даже не подозревал о моем существовании.

Вечером я забирал мисс Петерсон снова. Мы ехали в спортивный зал, который я обычно посещал. Пробежки в лесу были под запретом. Я не аргументировал свои мысли. Просто сказал – нет. София не спорила. Это настораживало больше, чем если бы она устроила сцену. Она лишь кивнула, возможно, как и я, чувствуя тревогу от неизвестности.

В зале она бегала на дорожке, упрямо, сжав зубы, иногда слишком долго. Я делал вид, что не слежу за временем, но фиксировал каждую лишнюю минуту. Потом были упражнения, растяжка, душ. Она возвращалась в машину усталой, но спокойнее, чем утром, и это давало мне ложные надежды, что физическая усталость сделает наш раздельный сон крепче.

Дома мы ужинали.

София стала есть больше. Медленно, без особого удовольствия от салата, но стабильно. Я следил за этим так же, как за делом Зодака: без выраженных эмоций, с раздражающей вовлеченностью.

По ночам я почти не спал. Не из-за нее. Я повторял это себе регулярно. Просто квартира стала теснее с ее появлением. Тише. И в этой тишине слишком отчетливо слышалось дыхание еще одного человека, которому здесь не место. А в одну из ночей это дыхание превратилось в крик.