– Билеты на экспресс закончились, – говорит Элизабет. – Это ничего, я взяла с пересадкой в Манчестере.

На станции царят шум и суматоха, как и всегда на лондонских вокзалах. Элизабет меланхолично наблюдает за проходящими мимо людьми и сжимает в ладони билеты.

Она изредка поглядывает на маму, но Фло, кажется, всем довольна – ей не терпится вернуться домой.

Улетая в Исландию, Элизабет взяла отпуск и все причитающиеся ей отгулы за бесконечные переработки, а теперь на телеграфной станции началась забастовка. Но она успела отложить немного денег, так что может спокойно ехать в Уоррингтон.

Друзья семьи согласились приютить их у себя на ферме, пока они не смогут подыскать съемное жилье, не встанут на ноги.

Элизабет не знает, как долго продлятся протесты, а если они закончатся, захочет ли она поехать в Лондон. В конце концов, она переезжала туда только лишь для того, чтобы заработать денег на лечение матери. Теперь оно окончено, и выходит, что и возвращаться ей больше незачем.

Лондон казался ей сырым и серым с самой первой минуты пребывания там.

– Нам пора, – говорит папа. – Поезд скоро отправится.

Элизабет кивает, поднимает свою дорожную сумку и выходит на перрон.

– У нас, что же, места в разных вагонах? – раздосадованно спрашивает Фло.

– Других не осталось, – пожимает плечами Элизабет, хотя это наглая ложь. – Ничего страшного, всего-то три с половиной часа.

Она целует маму в щеку, направляется к своему вагону. На самом деле ей нужно немного времени в одиночестве.

Ферма Стивенсонов большая, но шумная – у них пятеро детей. Элизабет решила помогать матери семейства Карен в качестве няни, чтобы их нахождение в чужом доме очень быстро не сделалось обузой. Поэтому вряд ли у нее останется время на самокопание в ближайшие недели.

Она занимает свое место, Элизабет смогла урвать билетик возле окна. Вежливо здоровается с попутчиками.

– Угощайся, милая, – протягивает ей пожилая женщина кусок ягодного пирога. – Ты выглядишь совсем грустной.

Элизабет улыбается уголком губ и вежливо кивает, принимая угощение, сразу же откусывает кусочек, потому что она голодна, а пирог и вправду выглядит аппетитно.

Поезд трогается с громким гудком, шипит и давится паром, словно огромный, кипящий на плите чайник.

Несколько дней, проведенных в соседней с Виком деревушке, явно пошли маме на пользу. Из окон дома, который она сняла, открывались такие же волшебные виды на черные пляжи Исландии.

Вот только Элизабет с трудом могла поддерживать самый будничный разговор. Она улыбалась через силу и кивала в нужных местах, едва вдаваясь в суть происходящего. Дошло до того, что даже папа заметил эти странности, и ей пришлось оправдываться в очередной раз.

Поезд набирает ход, за окном проносятся родные английские пейзажи, по которым она безумно соскучилась.

Она рада вернуться, но с каждой пройденной поездом милей Элизабет все мрачнее.

В ее голове столько мыслей, ведь сейчас их ждет новая жизнь, полная неопределенности. Они продали все, чтобы вылечить маму: те немногие ценности, что были у них, изуродованную в аварии машину за бесценок, дом. Но папа, кажется, не сильно грустит по этому поводу – весь перелет из Рейкьявика и всю дорогу до вокзала он не выпускал маминой руки, а его глаза светились счастьем и любовью.

Теперь Элизабет понимает, самое ценное, что есть в этой жизни, – семья. И никакие деньги, никакие вещи, пусть даже и самые красивые, не смогут ее заменить.

Прокуренный вагон трясется и вздрагивает, мчась по Западной магистрали.

– Ездила в Лондон на выходные, милая? – спрашивает женщина напротив, вырывая ее из мыслей.

– Мы с родителями были в Исландии, – отвечает Элизабет. – Прилетели сегодня ночью.

Старушка округляет глаза.

– Ну и ну, – протягивает она. – Целое путешествие.

– Верно, – кивает Элизабет.

– А как там, в Исландии? – наклоняется ближе женщина, будто готова услышать самый большой секрет.

Элизабет хмыкает и расплывается в улыбке.

– Почти так же, как у нас, только намного холоднее.

Женщина хмурит брови, задумавшись о чем-то. Должно быть, она хотела услышать невероятные истории о далекой стране, только жизнь оказывается намного прозаичнее.

– Кто до Манчестера, готовимся к выходу, – объявляет проводник.

Элизабет подхватывает свою сумку, прощается и бредет к тамбуру, протискиваясь между мельтешащими пассажирами и их чемоданами.

Раздается гудок, она сходит на перрон и оглядывается в поисках родителей. Вдыхает полной грудью.

Впервые за много месяцев она так близко к дому.

– Том, аккуратнее! Люси… Да что же это?!

Дом Стивенсонов встречает их шумом и гамом.

Элизабет делает один только шаг за порог, а под подошвой ее ботинка уже что-то трещит.

Она щурится и отдергивает ногу, обнаруживает под ней обломки игрушечного корабля. Но это неудивительно – куклы, самодельные модели машин, карандаши и пазлы разбросаны повсюду, и она выверяет каждый свой шаг, будто оказалась на минном поле.

– Элизабет, как ты выросла, – говорит розовощекий и упитанный отец семейства, раскидывая широченные ладони для объятий.

– Спасибо, мистер Стивенсон, – отвечает она и, кажется, слышит хруст собственных позвонков от его медвежьих объятий.

– Мы так рады вам, – приговаривает Карен. – Сто лет не виделись. Я попросила Эрни перенести кровати в амбар на заднем дворе, он у нас оборудован под небольшой летний домик. Да, удобства на улице, но зато вы не сойдете с ума, слушая этот визг целыми днями, – расплывается в улыбке Карен, а после резко закрывает рот. Становится тихо. – Ой, я не это имела в виду…

Они замирают на пороге, на лицах Стивенсонов напряженное выражение. Кажется, даже дети на несколько мгновений перестают кричать.

– Все в порядке, – легкомысленно отмахивается Фло. – Даже сумасшедшие понимают шутки.

Сначала прыскает Элизабет, а за ней Теренс. Стивенсоны тушуются еще несколько мгновений, но после тоже смеются.

– Спасибо, что согласился, Эрни, – говорит отец, пожимая руку хозяину дома. – Ты даже не представляешь, как выручил нас.

– О чем речь, дружище, – отвечает мистер Стивенсон. – Кстати, ты знаешь, что завод снова заработал несколько дней назад? Да! Они открыли вакансии…

Эрни увлекает Теренса за собой на веранду, а Элизабет вновь видит горящие глаза отца, совсем как в тот раз, когда он впервые сел за руль своего новенького «Форда».

– Ну, давай я помогу тебе на кухне, – начинает щебетать Фло, обращаясь к Карен. – Сколько интересных рецептов я узнала в Исландии.

– Правда?

– Ты даже не представляешь…

– Я пока отнесу вещи, – тихо говорит Элизабет. Но ее голос растворяется в общем гвалте.

Она огибает веранду, издалека узнает очертания старого амбара. Она любила играть там с собакой Стивенсонов, Лойдом, когда была еще совсем малышкой.

Сейчас все изменилось, мистер Стивенсон здорово тут все придумал. Внутри поклеили обои, а Карен нашила занавесок из совсем простой ткани в мелкий цветочек, но это придало домику много уюта.

Комната в амбаре всего одна. Окна, врезанные хозяином во время ремонта, ярко освещают три составленные в ряд кровати.

Элизабет опускает сумку на пол и присаживается на краешек одной из них, невольно вспоминая свои детские годы в крошечной комнате общежития.

Что ж, было весело. И здесь обязательно будет, решает она.

В кармане пальто хрустит больничный бланк лечебницы «Хепн», замысловато сложенный в виде розы. Она достает свой подарок, аккуратно проводит пальцами по бумажным лепесткам. На дне ее сумки тяжелым грузом лежит письмо.

Мия сказала тогда, что у Уильяма была запланирована операция на понедельник и они непременно бы с ним встретились, но доктор Джонас решил ее перенести.

Уильяма прооперировали утром на двенадцатый день, а поздно вечером тринадцатого дня машина увезла его в Рейкьявик, чтобы он улетел в Лондон, а после вернулся в Уоррингтон. Наверное, Виктория Кросби потратила на билет целое состояние, чтобы ее сын так скоро попал домой.

Элизабет в который раз вскрывает белоснежный конверт, чтобы снова прочесть предложения, которые, кажется, успела выучить наизусть.

Здравствуй, Эмма.

Если ты читаешь это письмо, значит, я так и не смог дождаться тебя на нашей лавочке на центральной аллее. Мне очень жаль, что мы не встретились до моего отъезда.

Я надеюсь, что ты в порядке. Не могу найти причины, почему ты могла бы просто пропасть. Надеюсь, что ничем не обидел тебя.

Я не говорил тебе, но Джонас назначил мне операцию в день нашей первой встречи. Я жутко нервничал все эти полторы недели, и только ты помогла мне с этим справиться, хоть и не догадывалась об этом.

Я излечился, представляешь? В письме не объяснить, что я почувствовал, когда открыл глаза и снова увидел солнечный свет. Знаешь, это странно, но я подумал, что в этот момент хотел бы держать тебя за руку.

Ты дала мне понять, что не хочешь продолжать общение вне стен лечебницы, я все понимаю. Но… быть может, этот последний вечер что-то изменил?

Я не рассчитываю на большее, только надеюсь, что однажды, в какой-то из дней, ты вспомнишь обо мне и позвонишь. Я буду рад в любое время. Я хотел бы еще хоть раз услышать твой голос.

Прости за небрежный почерк, у меня давно не было практики, а водитель уже ждет, чтобы отвезти меня в аэропорт. Мой домашний адрес и телефон ты найдешь на обратной стороне.

Я обязательно когда-нибудь прилечу в Австралию, чтобы своими глазами увидеть все, о чем ты рассказывала мне.

Твой Уильям.

Подпись зачеркнута не до конца, поэтому Элизабет все еще может видеть очертания заглавной буквы вначале и штрих над последней в конце. Она проводит пальцами по этим символам, гадая, что он имел в виду.

Не хотел показаться слишком самонадеянным? Или сентиментальным? Или написал это не подумав, в спешке сборов?

Она собирает непослушные волосы в тугой хвост и скидывает одежду, которая успела испачкаться в дороге.

Элизабет решила все еще тогда, в Вике. Решила, что расскажет Уильяму правду, смело выложит карты на стол.

Вот только тогда он еще был слепым, а теперь может видеть. Он уже несколько дней как дома, в своем прежнем окружении, в которое Элизабет никогда не вписывалась. С приездом в Уоррингтон она потеряла всякую решимость.

Семья Уильяма живет за городом в большом поместье, которое выкупил еще его дедушка. Появляться на их пороге донельзя самонадеянно – она даже не помышляет об этом. И чем больше Элизабет думает, как же ей рассказать обо всем Уильяму, тем больше убеждает саму себя, что это практически невозможно.

На заднем дворе слышны детские крики, смех и громкие веселые разговоры взрослых.

Она надевает свои единственные джинсы, натягивает свитер, который не мешало бы починить, и складывает бумажный цветок вместе с письмом в самый дальний ящик своей прикроватной тумбы до лучших времен, хоть и не знает, наступят ли они когда-нибудь.

Казалось бы, это только начало. Уильям сумел вылечиться. Он здесь, дома, а не где-то на другом краю земли у подножия ледника Ва́тнайёкюдль. До него рукой подать – только несколько кварталов, десяток поворотов, каких-то двадцать минут езды на машине.

Но отчего-то ей кажется, что сейчас Уильям далек от нее как никогда раньше, и дело здесь вовсе не в расстоянии.

Она хлопает себя по бедрам и встряхивает головой. Натягивает на лицо одну из своих самых доброжелательных улыбок. В последний раз оглядывается на сокровища, запертые в ее прикроватной тумбе, и выходит за дверь.

Пора возвращаться к реальной жизни.

Тому Стивенсону пять лет. У него каштановые волосы и такие оттопыренные уши, каких Элизабет не встречала еще ни разу в жизни.

Лизе четыре года, и она сущий ангел по сравнению с братом.

Еще есть двойняшки Филипп и Чарльз семи лет, названные их матерью в честь членов королевской семьи, хотя их поведение даже с большой натяжкой сложно назвать аристократическим.

Самой старшей, Хлое, десять. Она не вступает в перепалки с младшими братьями и сестрой, считая себя выше этого. И в любое время ее можно найти на веранде дома с книгой в руках. Она чем-то напоминает Элизабет ее саму в детстве.

– Ох, это вовсе не обязательно! – восклицает Карен, но Элизабет не может не заметить на ее лице тень облегчения оттого, что она хоть ненадолго сможет остаться в одиночестве. – Прогуляйся по городу, ты ведь так давно не была дома, отдохни. Теренс рассказывал, как много ты работала в последние месяцы.

У Карен по-птичьи худые руки и немного крючковатый нос, что придает ей только большую схожесть со скворцом или воробьем. А на ее голове вот уже много лет одна и та же прическа – уложенные в кудри волосы, изобретательно подколотые десятком шпилек. Элизабет всегда втайне восхищалась этой способностью уделять время себе, учитывая, что у Карен пятеро детей.

– Мне совсем не сложно, Карен, – уверяет Элизабет. – Тем более мы можем прогуляться все вместе. Погода сегодня отличная, и я слышала, что на углу Лонг-лэйн и Уинвик открыли новое кафе-мороженое, так что…

Она не успевает договорить – дети обступают ее со всех сторон и начинают неистово визжать, словно голодные маленькие чайки.

– Мороженое! – вскрикивает Том.

– Идем гулять! – подхватывает Филипп.

– Ты сама напросилась, – качает головой Карен, а Элизабет только смеется в ответ. – Так, а теперь внимательно слушайте меня.

Она зашнуровывает ботинки, пока мать семейства дает четкие указания, которые, Элизабет уверена, будут нарушены, стоит им ступить за порог этого дома.

– Не отходите далеко от Элизабет и во всем ее слушайтесь! – кричит Карен им вслед, когда они уже выходят во двор. – Не то я расскажу все отцу!

Элизабет крепко держит одной рукой крохотную ладонь Лизы, а второй хватает Тома. Дети постарше цепляются друг за друга, образуя своеобразную цепочку.

Элизабет не может расслабиться. Из раза в раз пересчитывает всех по головам, пока они ждут автобус до города на ближайшей остановке.

Она и подумать не могла, что так сложно организовать пять человек. Особенно если эти люди – дети.

Она слышала от Стивенсонов, что Артура Кросби отпустили и сняли с него все обвинения, что завод снова заработал. Если бы такое случилось еще год назад, наверное, горожане разорвали бы его собственными руками, стоило отцу Уильяма выйти из полицейского участка.

Но прошло почти два года, и люди поняли, что на одной ненависти не выжить. Как бы они ни относились к Артуру Кросби, его предприятие кормило в Уоррингтоне множество семей.

С тех пор разорилось немало мелких лавок и заведений, никак не связанных с заводом. Люди значительно обеднели. Многим пришлось уехать, чтобы попросту выжить и не начать голодать.

Так что сейчас у всех приподнятое настроение. Вот и новое кафе с мороженым открылось на месте того клуба, где раньше стоял музыкальный автомат, который был центром притяжения всей молодежи в городе.

Автобус сбавляет скорость только перед самой остановкой. Элизабет делает шаг назад, но не успевает оттащить всех детей – Хлою и Чарльза окатывает из лужи.

Элизабет поджимает губы в ответ на неодобрительный взгляд Хлои. На лице девочки буквально написано, что мама справилась бы намного лучше.

Хорошо, ничего страшного. Элизабет уверена, что не в последний раз кто-то из детей сегодня вымажется в грязи.

Она пропускает ребят в автобус, не забыв еще раз пересчитать всех, словно цыплят, покупает у водителя билетики.

Мама подыскивает работу в городе, она не хочет возвращаться на завод, тогда как папа дежурит у проходной днями напролет. Пока особенных успехов нет – после официального объявления об открытии предприятия к его воротам начали стекаться практически все прежние работники: кладовщики, грузчики, слесари.

Папа говорит, что надеется подать резюме уже через пару дней, когда до него дойдет очередь. Настоящая удача, отмечает Элизабет с сарказмом.

Но папа считает, что только так они смогут вернуться к прежней жизни. За плечами у него два курса повышения квалификации и огромный опыт работы. К тому же на заводе ему платили очень хорошие деньги по меркам Уоррингтона.

Остается надеяться, что завод продолжит выпускать детали в том же объеме, тогда все люди, что лишились работы два года назад, смогут вернуться.

За своими раздумьями Элизабет едва не пропускает нужную остановку.

Она хватает детей в охапку и просит водителя подождать, пока все они выберутся на улицу.

Погода стоит солнечная и ясная для конца апреля. Совсем скоро День весны.

Она не любила его все два года. Старалась не замечать всеобщего приподнятого настроения, отворачивалась, встречая на своем пути толпы празднующих. Но сейчас все иначе, все вернулось на круги своя.

– Ну что, – говорит Элизабет. – Какое мороженое любите?

Когда дети начинают выкрикивать ответы, она хмурится, пытаясь запомнить хоть что-то, но очень скоро выясняется, что Стивенсоны любят абсолютно все сорта. Главное, чтобы это самое мороженое было сладким, холодным и непременно полито шоколадом.

– Хорошо, хорошо, я поняла! – пытается перекричать их Элизабет. Подталкивает всех ко входной двери с новенькой, недавно отпечатанной вывеской.

– Киса-киса! – восклицает Лиза, указывая пальчиком на другую сторону улицы, где вальяжно прогуливается упитанный кот.

– Да, это котик, все верно, – улыбается Элизабет. – Но давай погладим его позже, сначала…

Она не договаривает. Взгляд скользит по брусчатке вслед за пушистым хвостом, пока не натыкается на черные, начищенные до блеска ботинки.

Элизабет поднимает глаза и замирает. На той стороне дороги стоит Уильям Кросби в окружении своих старых друзей – Роба и Фрэнка.

Они не виделись почти две недели. Тринадцать дней, если соблюдать точность. Да, она считала. И сейчас эта случайная встреча ощущается как удар под дых.

Между ними только небольшая полоса дороги, и, казалось бы, Элизабет может перейти ее, позвать его по имени, снова прикоснуться к его руке. Но ее ноги наливаются свинцом, а преграда кажется непреодолимой.

Внезапно в горле начинает першить. Она заправляет за ухо выбившийся локон, пытаясь справиться с эмоциями, пока дети дергают ее за подол джемпера, прилагая все усилия, чтобы разорвать его на части, а она совершенно не представляет, что же делать.

– Элизабет! – громко зовет Филипп и тянет ее за руку. – Пойдем же, сейчас все вкусное разберут!

Уильям отвлекается от разговора, услышав детский крик. Он поворачивает голову и видит Элизабет, встречается с ней взглядом, а после…

Она судорожно втягивает воздух, пытаясь избавиться от ощущения пощечины на своем лице.

Он просто отворачивается. Не проходит и доли секунды, как он возвращается к разговору, едва ли задержав на ней взгляд.

– Долго будешь пялиться? – на всю улицу вопрошает Чарльз. – Это же просто кот!

Она часто моргает и заставляет себя отвернуться.

– Да, – кивает Элизабет, стараясь собраться с мыслями. – Да, конечно, идем.

Она открывает дверь, чудом находит единственный свободный столик в переполненном кафе, заказывает порции для детей и себя. Элизабет двигается механически, практически не вдумываясь в смысл собственных действий.

О встрече с ним она думала каждую ночь с момента приезда, но ни один из исходов их возможных примирений или скандалов не был таким… опустошающим? Не был ничем.

Она усаживается на краешек дивана и пробует ванильный пломбир, совсем не чувствуя вкуса.

Чего она вообще ожидала? Что он улыбнется? Помашет рукой? Каким-то образом поймет, что девушка с другого конца света и есть Эмма? Вот уж вряд ли.

Элизабет все больше убеждает себя, что строить планы глупо. Глупо надеяться. То письмо, что она перечитывает вновь и вновь, наверняка было написано сгоряча. Там, в Исландии, он был другим, и она тоже.

– Мне здесь нравится, – говорит Хлоя. – А тебе?

Элизабет не сразу понимает, что обращаются к ней. Спохватывается, лишь когда ощущает на себе чей-то внимательный взгляд.

– Да, мне тоже здесь нравится, – пытается быть доброжелательной Элизабет. – Хорошее кафе.

Хлоя долго не отвечает, а Элизабет не может оторвать взгляд от своей тарелки. Ей страшно поднять голову и увидеть, что Уильям так и не смотрит в ее сторону, или, наоборот, пристально наблюдает, или он уже ушел… Черт, она сама не знает, чего боится больше и по какой причине.

– Папа говорит, что любую проблему можно решить порцией вкусного мороженого или пирога, – выдает Лиза таким поучительным тоном, что Элизабет на мгновение отвлекается от своих раздумий.

– Твой папа прав, – кивает Элизабет. – Так и есть.

Она не собирается рассказывать малышке Лизе, что с помощью сладостей решаются проблемы примерно лет до пяти, а после сделанного не исправишь ни малиновым щербетом, ни фисташковым пломбиром, какими бы вкусными они ни были.

– Какие вы быстрые, – качает головой Элизабет, когда видит пять опустевших мисок. – Еще по одной?

Она встает, чтобы сделать новый заказ. Не хочет так поступать, но все равно бросает взгляд в окно на улицу через дорогу.

Только Уильяма там уже нет.

– Ох, как я вымоталась сегодня. – Фло распахивает дверь так резко, что Элизабет вскакивает с кровати. – Что случилось? – хмурится мама.

– Ничего, – тут же отвечает Элизабет и машинально прячет письмо за спиной.

Мама проходит в дом, складывает сумку на небольшой столик, не отрывая от нее пристального взгляда.

– Что-то не похоже на «ничто», – говорит она, заглядывая Элизабет в лицо.

Та отворачивается к окну. Она успела совсем забыть о том, как отчаянно терла глаза пять минут назад, лишь бы не дать волю слезам.

– Посмотри на меня, Элизабет, – просит мама непривычно серьезным тоном. – Мы здесь одни, ты можешь все рассказать.

Элизабет только качает головой на эту просьбу.

– Я совсем завралась, мама, а теперь не знаю, как мне из всего этого выбираться.

Фло тут же подходит к дочери, берет ее за руки и усаживается вместе с ней на кровать, совсем позабыв снять плащ.

– Рассказывай, Элизабет, – требует она. – Рассказывай все по порядку.

Она тяжело вздыхает. Рассуждает всего пару мгновений, ведь хуже уже наверняка не будет, а после передает маме аккуратно сложенное письмо, написанное на бланке лечебницы «Хепн».

Мама хмурит брови, вчитываясь в эти несколько строк. Затем пробегает по ним заново. Ее губы двигаются на каждой фразе.

– Уильям Кросби, – шепотом проговаривает она подпись внизу листа. – Кто такая Эмма? – отрывает глаза от больничного бланка Фло.

– Эмма – это я, – пожимает плечами Элизабет.

– Та-ак, – тянет мама, поднимаясь с кровати. – Кажется, этот разговор будет долгим. Пожалуй, заварю чай.

Элизабет начинает свой сбивчивый рассказ, пока мама орудует на небольшой импровизированной кухне, пригодной лишь для нарезки сэндвичей.

Она старается не упустить ни одной детали – это кажется ей важным – и при этом осознанно опускает почти все интимные подробности. Но ей все же приходится признать тот факт, что она нарушила с десяток правил лечебницы, оставшись на ночь в палате Уильяма. Тут уж ничего не поделаешь, без этого история будет неполной.

– Так вот почему ты отказалась приезжать в последние два дня? – сокрушается мама. – Никакое это было не отравление?

– Прости, – поджимает губы Элизабет.

– Не нужно извиняться, – отмахивается Фло, подливая ей чай. – Я все понимаю, но надо ведь что-то решать.

– Что уж тут решишь? – пожимает плечами она. – По-моему, все предельно ясно. Я уверена, Уильям имел в виду меня тогда, в ботаническом саду. А сегодня он… он едва взглянул на меня, будто я пустое место, мама. Понимаю, что он не мог знать, что Эмма – это и есть я, но… – Она шумно выдыхает и прячет лицо в ладонях. – Я знаю, что это открытие не принесет ему ничего, кроме разочарования, ведь я, настоящая я, никогда ему не нравилась. Лучше пусть все останется как есть. Он забудет. Наверняка скоро он встретит кого-то и…

Громкий удар маминой ладони по столу заставляет ее вздрогнуть. Немного чая выливается из чашки прямо на скатерть в тон занавескам.

– Еще чего, – безапелляционно заявляет Фло. – Пусть вы не были слишком дружны здесь, в Уоррингтоне, но в «Хепне» он смог познакомиться с тобой ближе, смог узнать, какая ты на самом деле. Умная, веселая, – перечисляет мама, загибая пальцы, и Элизабет невольно улыбается. – Добрая, красивая. Ты моя дочь, Элизабет, и ты не станешь прятать голову в песок. Расскажи ему обо всем, а там пусть решает сам. Но знаешь что? – подмигивает мама. – Он будет самым большим болваном из всех, если вздумает отказаться от тебя.

Она с благодарностью сжимает мамину руку.

– Но что же делать? – спрашивает Элизабет. – Как мне обо всем ему рассказать?

Фло на мгновение задумывается, снова перечитывает письмо.

– Он ведь оставил свой домашний адрес, – говорит она. – Так что девушка Эмма из Австралии, – на этих словах Фло приподнимает брови, а Элизабет закатывает глаза, – вполне может написать ему. Она ведь ничего не теряет.

– Верно, – кивает Элизабет, все больше поддаваясь маминому влиянию.

Они склоняются над заварочным чайником, словно парочка заговорщиков, и начинают обсуждать план.

Парк в центре Уоррингтона заполнен людьми, но она точно знает, куда ей следует идти.

Ей нужна центральная аллея, третья лавка справа, неподалеку есть большой, раскидистый каштан.

Она сомневалась всю неделю, взвешивала за и против, жутко нервничала, если честно, но вот она здесь, а это значит, что пути назад уже нет.

Она минует ворота. Проходит один поворот за другим. Крепко сжимает в руках свою сумку, хватаясь за нее словно за спасительную соломинку.

В прошлое воскресенье она отправила Уильяму письмо без обратного адреса. Написала, что они с родителями вернулись из Исландии и решили задержаться в Великобритании. Она написала, что приедет в Уоррингтон специально, чтобы увидеться с ним.

С каждым пройденным шагом ее дыхание учащается, в висках бьется пульс.

Место встречи было выбрано спонтанно, ведь Уильям как-то рассказывал ей о чудесном парке в его родном городе, о котором Эмма из Австралии не могла ничего знать. Но теперь она считает это ужасной, просто отвратительной идеей, потому что по выходным здесь толпы народа, а сегодня еще и праздничная воскресная ярмарка.

Элизабет засовывает руку поглубже в карман плаща, с силой сдирает кожу на большом пальце, чтобы отвлечься, хотя, казалось бы, она избавилась от этой дурной привычки после возвращения домой, и медленно приближается к неизбежному.

Она даже не предполагает, что можно ожидать от этой встречи и нового Уильяма. Теперь он видит, теперь он поймет, с кем общался на самом деле.

И все же шум и веселье, царящие вокруг, немного разряжают обстановку. Если бы она шла в абсолютном одиночестве, то, наверное, давно свалилась бы в обморок от переизбытка чувств. Крики и радостный смех немного отвлекают.

Она сворачивает на знакомую дорожку, и до цели остается всего ничего. Среди толп нарядно одетых людей с покупками и рожками сливочного мороженого она пытается разглядеть одного-единственного.

Почему-то она уверена, что он будет в черном. Как в прошлом, как в лечебнице, как и в их последний раз.

Она останавливается лишь на мгновение, когда различает стройный силуэт с белоснежными волосами. Элизабет не дает себе шанса обдумать это. В следующий раз он может и не прийти.

Уильям сидит, упершись локтями в колени, задумчиво изучает узор брусчатки.

Он красив и элегантен, как всегда, а Элизабет в платье, которое одолжила ей Карен. Она даже сделала прическу – низкий пучок, ничего такого, но она готовилась.

Каждый стук ее невысоких каблучков отдается дрожью где-то в грудной клетке.

Как бы ей хотелось поставить этот разговор на быструю перемотку, просто прожить эту встречу, перенести, но она привыкла отвечать за свои поступки. И за свою ложь тоже нужно отвечать.

Когда ей остается пройти каких-то несколько метров, Уильям откидывается на спинку, крутит головой из стороны в сторону, и неожиданно их глаза встречаются.

Этот контакт заставляет ее замереть, будто под гипнозом. Она не может прочесть выражение его лица или считать эмоции. Он один сплошной камень. Непробиваемый и равнодушный.

Когда Уильям понимает, кто перед ним, его губы расплываются в фирменной ухмылке. Элизабет ежится под этим взглядом.

– Ме-ерфи, – протягивает он. Не таким голосом он говорил с ней в последний раз. Не этим тоном. – Давно не виделись.

Она не вполне понимает, что нужно делать дальше. Он не предполагает, что она и есть Эмма. Похоже, он не задумался об этом даже на долю секунды.

– Ты чего застыла? – прыскает он. – Привидение увидела?

Она больше не считает это хорошей идеей. На самом деле ей хочется развернуться и убежать. Или разреветься, она пока еще не выбрала.

Уильям изгибает бровь, смотрит на нее с привычной холодностью, но она все еще пытается взять себя в руки.

– Привет, – выдавливает она.

Выражение его лица становится недоверчивым. Но после он быстро моргает, будто отгоняет наваждение.

– Тебе что-то нужно? – спрашивает он, изгибая бровь. – Или ты пришла сюда специально, чтобы тереться именно возле этой лавочки? – он немного нервно оглядывается по сторонам, похоже, в поисках Эммы.

– Я… – Элизабет не знает, что нужно говорить. Все заготовленные слова вылетели из головы. – И вправду давно не виделись. Как ты? – она готова ударить себя по лбу за чушь, что сплошным потоком срывается с ее губ. Но, может быть, если начать издалека, намекнуть хоть как-то, он поймет…

Уильям склоняет голову набок. От его привычной усмешки Элизабет хочется отмыться.

– Отлично, – кивает сам себе он. – Спасибо, что спросила. С удовольствием поболтал бы с тобой, – с сарказмом заявляет Кросби, – но, видишь ли, у меня запланирована встреча. Так что…

В этот момент кто-то из прохожих неловко толкает ее плечом, и из ее руки выпадает сумка.

Она падает на колени, пытается собрать в кучу содержимое, все свои вещи, но внезапно в поле ее зрения попадают ботинки Уильяма.

– Откуда это у тебя? – его голос жесткий, почти стальной.

Она замечает бумажную розу, которую забрала из его палаты в тот последний день. На краю одного из лепестков сияет золотом надпись: «Лечебница “Хепн”».

– Я спросил, где ты это взяла, Мерфи? – требует он. Элизабет тянется пальцами к цветку, но Уильям перехватывает его в последний момент.

Она опасливо поднимает на него глаза. Не знает, чего ожидать. Он, кажется, что-то напряженно обдумывает.

– Ты знаешь Эмму? – он задает вопрос, который внезапно выбивает из нее весь дух. Он даже не предполагает, что это может быть она. – Да скажи ты уже хоть что-нибудь!

Уильям зол, на его виске бешено бьется жилка, руки сжимаются в кулаки, а Элизабет поднимается и делает шаг назад.

– Уильям, – зовет она, и он меняется в лице. – Я и есть Эмма.

Он застывает. Смотрит ошарашенно, не в силах поверить. Ей кажется, что проходят недели, прежде чем он начинает смеяться – зло, громко, надрывно.

– Это что… это шутка, да? – уточняет он язвительно. – Так вот, мне не смешно, Мерфи. Мне, черт возьми, вообще не смешно. Я повторяю свой вопрос: где ты это взяла?

Он трясет перед ее носом бумажной розой, приходит в ярость.

– Ты ведь сказал, что узнаешь мой голос из сотен других, – тихо произносит она, и по ее щеке скатывается первая горячая слеза. – Говорил, что я умная, веселая и очень добрая. Ты сказал, что я нужна тебе, – шепчет Элизабет.

Уильям бледнеет на глазах. Кажется, сейчас он сопоставляет факты, но то, что происходит после, ей вовсе не нравится.

– Нет, – он остервенело качает головой. – Нет-нет-нет. Чушь. Это глупость какая-то, – бормочет он.

– Уильям, послушай… – она делает маленький шаг навстречу и робко протягивает руку, но он отшатывается от нее как от прокаженной.

– Не трогай меня. – Он тычет в ее лицо указательным пальцем, повышает голос: – Ты… Чем ты думала вообще? Ты меня обманула! Издевалась надо мной, чтобы потом рассказать все своим дружкам, да? Отлично посмеялись? Вам было весело?

– О чем ты говоришь? – По ее лицу текут слезы. Элизабет растирает их рукавом плаща, совершенно забыв о макияже, который она делала все утро, чтобы понравиться ему. – Ты думаешь, я смеялась? Играла с тобой все это время? Такого ты обо мне мнения?

– У меня вообще нет никакого мнения насчет тебя, ясно? – кричит он. Прохожие оглядываются, начинают шептаться. – И никогда не было. Ты просто идиотка, Мерфи! Зачем ты это все устроила? Почему ты не сказала сразу, почему…

– Я не смогла, – громко вскрикивает Элизабет, останавливая поток его брани. – Не смогла, – добавляет чуть тише. Она продолжает, лишь когда он может слушать, более-менее адекватно воспринимать информацию: – Я не узнала тебя в первый день. Было темно, ты был в шапке. Я просто не поняла, что это ты. – Она видит, как хмурятся его брови. – В ботаническом саду я, конечно же, все поняла, но… – Элизабет не вполне уверена, стоит ли сообщать Уильяму, что он вызвал в ней жалость в тот день. По выражению его лица понимает, что нет. – Но ты исчез почти два года назад, вот я и решила, что вы с твоей мамой скрывали это. Я никому не собиралась рассказывать о том, что встретила тебя, и о том, что… что ты болен.

Глубокая морщинка на его лбу постепенно распрямляется, и она думает, что это хороший знак.

– Когда мы столкнулись в дверях лечебницы, я выпила. – Его брови взлетают вверх, и Элизабет поспешно оправдывается: – Всего три рюмки шнапса, просто… просто я давно не пила. Тогда я сболтнула первое, что пришло в голову. Я не ожидала, что ты начнешь задавать вопросы или что-то в этом роде, я не хотела лезть к тебе. – Она виновато опускает глаза.

– И что же случилось потом, раз ты подошла? – язвительно уточняет он.

Да, она виновата, но Элизабет медленно начинает это все надоедать.

– Потому что ты сидел на лавочке три гребаных дня, – грубит она, не сдержавшись. Смело встречается с ним взглядом. – В любую погоду, неважно, снег это был, дождь или ураган. Ты сидел там, Уильям. Я думала, у тебя что-то случилось. Я даже не хотела обращаться к тебе сперва, но ты позвал меня по имени. Помнишь такое? – Она делает еще один шаг, и Уильям пятится. В его глазах уже нет былой ярости, это скорее растерянность и непонимание.

– Допустим, – шумно сглатывает он. Она не может не усмехнуться. – Но мы ведь столько раз общались. Мы, черт… Мы же переспали, Мерфи, – он оглушительно орет на весь парк и жестикулирует. О сплетнях, которые наверняка пойдут по городу после, Элизабет подумает потом. – Да что с тобой не так?

– Помнишь тот день в ботаническом саду? – спрашивает Элизабет. – Второй раз. – Когда он коротко кивает, она продолжает: – Я хотела сказать, думала, что ты сам поймешь, так или иначе. Но ты не понял. – Она закрывает глаза, глотает ком, вставший в горле, вспоминая его фразу о том, что девушка из прошлого ему никогда не нравилась. – Ты сказал, что я нужна тебе, и я подумала: «эй, это ведь всего пять дней». – Она разводит руками, пытается улыбнуться, но выходит плохо. – А потом я узнала тебя другим, и произошло то, что произошло.

Она безвольно опускает руки вдоль туловища. Ее глаза встречаются с его, и на доли секунды Элизабет кажется, что они те, кем были в «Хепне». И, может быть, ей удастся все исправить.

– Прости меня, Уильям. Мне очень, очень жаль. Но если ты спросишь меня, поступила бы я по-другому тогда, в нашу первую встречу, я отвечу «нет». Иначе я бы никогда не узнала тебя таким: добрым, искренним, заботливым. Иначе этого всего не случилось бы. Иначе я бы не влюбилась в тебя.

Она швыряет ему в лицо свой последний аргумент. Надеется, что это волшебное слово сможет оправдать все ее грязные, ужасные поступки, перечеркнуть все плохое, вот только это не сказка.

– Ты меня обманула, – снова повторяет он, как будто не знает других слов. – Смотрела на меня каждый гребаный день и обманывала без зазрения совести. – Она видит, как он сжимает в кулаке ее бумажный цветок, и невольно протягивает пальцы, но Уильям отдергивает руку. – На что ты надеялась, когда шла сюда, Мерфи? – жестко говорит он. – Что я закрою на все глаза и побегу за тобой, как какой-то щенок? Таков был твой план?

– Уильям, не надо, пожалуйста, – ее голос дрожит и срывается. Она уже не знает, чего конкретно просит: чтобы он замолчал или чтобы оставил в покое ее подарок.

– Так вот, я не прощаю тебя. – Он швыряет себе под ноги бумажную розу, безжалостно топчет ее каблуком, пока Элизабет задыхается от бессилия и собственных слез. – К черту это все.

Он разворачивается, больше не сказав ни слова, и устремляется к выходу.

Элизабет тяжело опускается на скамейку, стирает слезы со своих щек, безразлично рассматривает платье, испорченное потеками косметики, и поднимает свою искалеченную розу.

Это единственное, что оставалось у нее от Уильяма, кроме воспоминаний. Единственное, на что она смотрела, думая о нем. Теперь же это все в прошлом.

Элизабет пытается очистить ее от грязи, но хрупкий цветок безнадежно испорчен. Она закусывает губу и проглатывает слезы. Глупо было надеяться на другой исход. Она – Элизабет Мерфи. Она не Эмма, никогда ею не была.

Уильям придумал себе в голове какой-то образ, лелеял его и взращивал. Она явно не вписывалась в его идеалы красоты, в его идеалы женщины или хотя бы друга.

Она поднимается со скамейки, игнорируя заинтересованные взгляды зевак, и плотно запахивает плащ.

Все мы совершаем ошибки. Одни из них фатальные, другие глупые и незначительные. Эта ошибка научила Элизабет тому, что даже ложь во благо порой влечет за собой ужасные, катастрофические последствия.

Огромный снежный ком, способный в итоге разрушить тебя до основания.

– А когда разбогатели, Джек женился на принцессе и зажил припеваючи[9], – заканчивает Элизабет и закрывает книгу.

Взрослые сидят на кухне в большом доме, пока малышня набилась в амбар и практически шантажом заставила почитать им на ночь.

Томас трет глаза, Филипп зевает последние полчаса, а Лиза давно уснула.

– Ну все, давайте, уже поздно, – ворчит она, сгоняя мальчиков с кроватей. Аккуратно берет на руки Лизу, чтобы не разбудить. – Я справлюсь только с одним, всех вас я не донесу.

Она прищуривает глаз, когда Филипп и Чарльз громко взвизгивают от известной лишь им двоим шутки, опасливо косится на Лизу, но та даже ухом не ведет – девочка безмятежно посапывает, устроившись на ее плече.

Элизабет провожает всю толпу до дома, укладывает самую младшую в кровать и останавливается в дверях кухни.

– Элизабет, посиди с нами! – просит Эрни.

– Да, дочка, – говорит ее отец. – Давай отметим вместе. Мы ведь еще не такие старики, чтобы тебе было настолько скучно в нашей компании.

– Спасибо, – улыбается Элизабет. – И вовсе вы не старые, просто я правда устала.

Она виновато поджимает губы и видит, как мама коротко кивает ей из-за стола.

– Иди отдыхай, – говорит Фло. – Мы и так уже наверняка тебя утомили.

Элизабет желает всем спокойной ночи и разворачивается к выходу. Мама всегда понимала ее лучше остальных.

Она останавливается на веранде, полной грудью вдыхая вечерний майский воздух.

Сегодня родители отмечают со Стивенсонами папино назначение. Его взяли обратно на завод, причем на ту же должность с прежним окладом.

Папа сказал, что Артур Кросби лично подписал документы о приеме на работу и пожал ему руку.

Элизабет уверена, что этим вечером они засидятся допоздна, но все равно спешит в их маленький домик, пока не вернулись родители. Она закрывает за собой дверь, включает настольную лампу и достает из прикроватной тумбы чистый лист с ручкой.

Прошло несколько дней с той встречи в парке. Дней, наполненных сомнениями, переживаниями, разочарованием.

Уильям Кросби слишком гордый, слишком надменный для того, чтобы сделать первый шаг. Она знала это давно, но решается на задуманное только сейчас.

Она садится за стол, закусывает губу и долгим взглядом сверлит чистый лист.

Дорогой Уильям, —

пишет она первое, что приходит на ум. Да, так принято, но это совершенно ей не подходит, и обращение тут же оказывается зачеркнутым.

Элизабет тяжело вздыхает, вертит между пальцами ручку и решает использовать испорченный после первой же попытки лист в качестве черновика.

Здравствуй, Уильям.

Около пяти минут она размышляет, подходит ли это приветствие, просто потому, что совершенно не знает, о чем писать дальше.

Точнее, в ее голове десятки мыслей и идей на этот счет, но выбрать лучшую она пока не в силах.

Возможно, она вообще не отправит это письмо, и, когда думает об этом, ей действительно становится легче. Элизабет отпускает себя, ведь лист в любом случае можно будет переписать начисто.

Я не знаю, как выразить словами, насколько мне жаль, что все в итоге закончилось именно так. Я никогда этого не хотела.

Понимаю, тебе трудно в это поверить, но я не лгу.

Уверена, ты представлял себе Эмму иначе. В твоей голове она наверняка была красивее, утонченнее, лучше, чем я, во всех смыслах.

Я знаю, что никогда не нравилась тебе, догадаться об этом несложно. И все же я решила самонадеянно, что нет ничего плохого в обычном общении, пока оно не завело нас слишком далеко.

Я пишу тебе с тяжелым сердцем, потому что действительно чувствую вину.

Одна мысль о том, что я причинила тебе такую боль своим враньем, сводит меня с ума. Но я хочу, чтобы ты знал: пусть мое имя, моя выдуманная биография, все, что я о себе рассказывала, и было враньем, но мои чувства, которые так быстро…

Я рада, что с тобой все в порядке, что ты поправился.

Когда я наконец собралась с мыслями и вернулась в «Хепн», чтобы рассказать тебе обо всем, ты уже, наверное, был дома.

Хорошо, что я встретила Мию, иначе не добралась бы до Уоррингтона в здравом уме, гадая, как ты, что с тобой произошло.

После того как заболела мама, а мне пришлось уехать из города, мне было одиноко. Так одиноко, Уильям.

Думаю, тебе знакомо это чувство.

Все это, конечно же, не оправдание.

Я не надеюсь, что ты сможешь простить меня. Не после всего, что случилось. Я прошу об одной только встрече, чтобы я смогла объясниться, ведь в письме всего не расскажешь.

Я хочу, чтобы ты знал, та ночь была для меня…

Надеюсь на твой ответ.

С уважением, Элизабет Мерфи.

Она перечитывает эти строчки несколько десятков раз. Правит и вычеркивает лишнее, пока глаза не начинают слипаться. Она переписывает их на новый лист, затем снова и снова, старается аккуратно вывести каждую букву, будто их наклон или завитки смогут хоть как-то повлиять на катастрофу, которую она сотворила собственными руками.

Элизабет опускает послание в конверт, запечатывает его.

Она еще не знает, что напишет в будущем десятки таких писем, а отправит лишь несколько, но каждое из них так и останется без ответа.