Элизабет застегивает последнюю пуговицу на рубашке, расправляет накрахмаленный передник, накинутый поверх юбки.
– Шикарно выглядишь, – заходит в подсобку мама. – Пока ничего?
Она улыбается ровно до того момента, пока не слышит этот вопрос.
– Нет, – качает головой Элизабет и поджимает губы.
Фло вздыхает, подходит ближе и обнимает дочь.
– Дай ему немного времени.
Она соглашается, лишь бы не продолжать эту тему, ведь сама Элизабет прекрасно понимает, что это самое время давно уже упущено.
Она отправила Уильяму пять писем за эти три недели.
Вначале подумала, что ее послание затерялось или она неверно указала обратный адрес. Во втором письме она оставила телефон Стивенсонов на всякий случай, но он так же молчал.
Карен смотрела на нее с нескрываемой жалостью всякий раз, когда Элизабет уточняла: «Может быть, меня кто-то спрашивал?»
Третье письмо было отправлено с надеждой на то, что все это ужасная ошибка. Да, она могла бы позвонить ему и выяснить отношения лично, но за без малого месяц так и не нашла в себе сил снять трубку.
Она настоящая трусиха, пора это признать.
Четвертое письмо сплошь состояло из чуши, что лезла к ней в голову после возвращения из Исландии. В основном это были воспоминания о днях, проведенных там. Грустное и глупое лирическое послание. Она пожалела тысячу раз, что не разорвала его в клочья сразу же, как дописала.
В пятом письме она без утайки сказала все, что думает о нем. О том, какой он холодный, грубый и заносчивый. Она соврала, что жалеет обо всем, что между ними произошло, и добавила в конце, что нужно было оставить его там, мерзнуть на той чертовой лавочке, ведь Уильям Кросби того заслуживал.
Конечно, все это было сказано от обиды. Она хотела разозлить его, вынудить хоть на какой-то ответ, ведь никогда и ничто не задевало его так, как ущемление его раздутого эго.
Спустя восемь дней тишины Элизабет уже жалела. Ее пальцы так и тянулись к ручке и чистым листам, которых с недавнего времени всегда было в избытке в ее прикроватной тумбочке.
Ждала ли она ответного письма? Нет смысла уточнять, что каждое утро Элизабет просыпалась, как по будильнику, ровно за семь минут до прихода почтальона. Это просто смешно.
Но она рада, что смогла остановиться. Все это было похоже на агонию после жуткой открытой раны. Теперь же ее края немного зажили, стали затягиваться. Боль вполне ощутимая, но уже не такая острая. Она сопровождает Элизабет везде и всюду, чем бы та ни занималась, только сейчас чуть легче. По крайней мере, сама она предпочитает думать именно так.
– Сегодня пятница, – говорит Фло. – Много народу будет. Уверена, что справишься? Или мне попросить Энджи выйти сегодня?
– Мама, – тянет Элизабет.
– Просто тебе на подмогу, – пожимает плечами она. – На всякий случай.
– Я много месяцев проработала официанткой, если ты не забыла, – самодовольно напоминает Элизабет. – Кафе в Престоне было раз в десять больше этого, еще и со вторым этажом, так что я бегала…
– Я поняла, – поднимает руки Фло, показывая, что сдается. – Все поняла. Ты сама со всем справишься.
Элизабет улыбается маме напоследок, когда та поправляет свой новенький белоснежный китель и возвращается на кухню.
Маму взяли в «Пироги Сью» в начале мая и сразу же на должность старшего повара. Хозяин кафе решил расширяться после того, как город вышел из спячки благодаря вновь заработавшему заводу.
Он влез в долги, но заказал самую модную мебель из Лондона, набрал множество каких-то удивительных вещиц на блошином рынке в Глазго и арендовал соседнее с пекарней помещение, чтобы здесь смогло уместиться как можно больше людей.
Не прошло и пары недель, как по всему Уоррингтону разнеслись новости об их заведении. Не без помощи ее мамы, конечно. Ведь Фло действительно умеет готовить и даже составила специально для «Пирогов Сью» новое замечательное меню.
Элизабет очень радуется за маму.
Каждый вечер Фло возвращается на ферму Стивенсонов уставшая и практически валится с ног, но ее глаза неизменно сияют оттого, что она снова кому-то нужна. Что ее работа приносит людям радость.
Элизабет вызвалась помогать там в прошлый понедельник, когда мама упомянула, что посетителей все больше, а им не хватает официанток. Она откликнулась на предложение с огромным энтузиазмом, ведь, честно говоря, нахождение в компании пяти человек, большая часть которых едва достигла семилетнего возраста, начало понемногу сводить ее с ума.
Ей нравилось играть с детьми, вот только как отделаться от звона в ушах, который преследует ее до сих пор?
Она выходит в зал, где их уже ждет управляющий. Кивает девушкам, что работают вместе с ней. В очередной раз расправляет передник.
– Все столики забронированы с трех часов дня, – начинает инструктаж управляющий по имени Отто. – Рекомендуем наши фирменные сэндвичи…
Элизабет улыбается уголком рта. Рецепт сэндвичей с тунцом ее мама таки выпытала у Сеймура еще в «Хепне». За пару дней они произвели настоящий фурор.
– Не забываем про напитки, – декламирует заученную речь Отто. – Обязательно предлагаем дамам десерты.
Они еще не открылись, а за окном кафе уже толпится народ, чтобы взять навынос лучшие мамины пироги и отправиться с ними на пикник.
Элизабет глубоко вдыхает, когда Отто отпирает двери.
Сегодня будет сумасшедший день.
– Конечно, я принесу вам добавки, – щебечет Элизабет, обслуживая очередного гостя. – Мери, пожалуйста, тот джентльмен просит салфетки.
Со скоростью метеора она проносится мимо столов, подливая чай, убирая грязную посуду, вынося очередное блюдо.
– Ты хорошо работаешь, – говорит Отто, когда Элизабет на пять минут забегает в подсобку, чтобы сделать паузу и выдохнуть. – Лучшая из наших официанток.
– Они привыкнут, – отмахивается Элизабет. – В Престоне я тоже не справлялась сначала, но быстро поняла, что к чему.
Рабочий день продолжается, а у Элизабет не хватает времени даже на перекус. Строго говоря, последнее, о чем она думает сейчас, – это еда. Хоть мама и пытается запихнуть ей в рот очередную вкусность всякий раз, когда она заходит на кухню.
– Элизабет, – зовет Отто. – Возьми седьмой столик. Мери не справляется.
Она кивает и направляется в дальний угол кафе, где за старинными китайскими ширмами прячутся самые приватные места.
– Добрый день, – начинает она заученную речь. – Меня зовут Элизабет, сегодня я буду обслуживать ваш столик. – Она раскрывает меню и кладет его перед девушкой, а после перед парнем, попутно протирая стол. Она так занята своим делом, что едва отрывает взгляд от натертой до блеска поверхности. – Впервые у нас? Хотите ознакомиться с меню или закажете сразу? – Она достает салфетки из глубокого кармана передника, наконец поднимает глаза. – Могу ли я предложить вам наш… – Слова застревают в горле. Она открывает и закрывает рот, словно несчастный тунец в их фирменном бутерброде. – Сэндвич, – с трудом заканчивает Элизабет.
Перед ней сидит Уильям Кросби собственной персоной, а напротив него девушка, чье лицо буквально лучится радостью и самодовольством. Такое и нарочно не придумаешь.
– Конечно, – нежным голосом отвечает его спутница. – Мы обязательно должны попробовать их фирменный сэндвич, Уильям.
Элизабет резко оборачивается на девушку, будто удивлена тем, что та вообще умеет говорить. Она пробегает по сверкающим в лучах солнца волосам, по ее платью, по тонким пальцам с аккуратным маникюром. Она очень красивая, и от этого только хуже.
Она все еще пытается собраться с мыслями, но выходит из рук вон плохо. Элизабет задыхается.
– Да, – отвечает она на незаданный вопрос и встряхивает головой, стараясь вернуть своему виду хотя бы каплю профессионализма. – Еще у нас есть пирог дня, если вы… – она запинается, шумно сглатывает, – если не хотите ждать, можете заказать, чтобы… – Да что же с ней такое? – Его подают сразу.
Она с усилием захлопывает рот, лишь бы закончить нести этот бред. Блондинка обращается к Уильяму, но тот не сводит с нее глаз.
– Я подойду позже, – кивает Элизабет сама себе.
Она разворачивается на каблуках и несется к барной стойке, ее щеки пылают. Элизабет хватает первую попавшуюся тряпку и с остервенением начинает натирать мраморную поверхность.
– Все в порядке? – слышит она издалека голос одной из официанток, но лишь отмахивается.
Краем глаза видит, как из-за ширмы появляется высокая фигура Уильяма Кросби. Он поправляет пуговицу на своем пиджаке и направляется к ней.
– Черт, – шипит Элизабет. В панике оглядывается по сторонам, но сбежать уже не выйдет.
Почему-то на ум приходят их вечерние водные процедуры в «Хепне», когда они чуть не были пойманы на месте преступления. Глубокий бассейн сейчас бы не помешал. А еще камень на шею потяжелее и чтобы вода заполнила легкие.
Ее пальцы со сжатой тряпкой замирают, когда в поле зрения появляются его брюки.
– Привет, – говорит Уильям.
Элизабет оттирает несуществующее пятно усерднее прежнего. Она с трудом поднимает голову, чтобы встретиться с ним взглядом.
– Чем я могу помочь вам, сэр? – спрашивает она и натягивает на свое лицо улыбку.
Уильям теряется, переминается с ноги на ногу, удивленный ее ответом.
– Я хотел сказать, что бы там ни было, я не должен был повышать на тебя голос тогда, в парке…
– Я совсем забыла предложить вам напитки, – перебивает Элизабет. Часто моргает, лишь бы не разреветься перед ним. Ее гордость этого не вынесет.
Он изучает ее несколько мгновений. Его ладонь, лежащая на стойке, сжимается в кулак.
– Я должен извиниться за свое поведение.
Она отбрасывает тряпку в сторону, потому что это бесполезное занятие спустя несколько минут выглядит по-настоящему глупо. Вертит головой в поисках Отто, который мог бы позвать ее, поторопить, ведь гостям за другими столиками наверняка что-то нужно.
Но Отто нет. Она здесь одна, и справляться ей придется самой.
– Вашей даме обязательно понравятся наши лучшие десерты, – произносит она, словно заводная кукла. Мышцы на щеках сводит от неестественной натянутой улыбки. Из каждого слова сочится отвратительная ревность, которую она не в силах контролировать.
Неужели он не понимает, что один только взгляд на него заставляет ее испытывать такую сильную боль, что Элизабет не может подобрать слов? Зачем он так над ней издевается?
– Элизабет, – снова пробует он. Но ее имя на его языке, произнесенное впервые, звучит странно, холодно, чужеродно.
Ей кажется, что он делает осторожное движение ей навстречу. Такое крошечное, что она вполне могла бы сама себе его придумать. Но Элизабет прячет руки под стойкой, с ожесточением корябая кожу, сдирает свой новый маникюр.
– Мне нужно обслужить еще несколько столиков, сэр, у меня много работы. Я пойду, с вашего позволения.
Она дышит ровно, голос почти не дрожит, чем Элизабет очень гордится. Уильям молчит еще несколько мгновений, изучая ее взглядом, а после коротко кивает.
Она резко разворачивается и быстрым шагом идет в сторону подсобки. Натыкается плечом на официантку с подносом и слышит вздох и звон битого стекла за своей спиной, но даже не оборачивается.
Она захлопывает дверь и прижимается лбом к дереву, тяжело дыша.
– Элизабет? – окликает ее Мери. – Что-то случилось? Кто-то из гостей обидел тебя?
Она сползает вниз по стене, закрывает лицо ладонями и начинает горько плакать. Она не кричит и не всхлипывает, а просто давится слезами, чтобы ни один из посетителей не услышал этой унизительной истерики.
– Эй, – взволнованно зовет Мери, опускаясь перед ней на колени. – Да что стряслось?
Элизабет не может вымолвить ни слова, еще несколько минут ее плечи беззвучно сотрясаются, пока она не приходит в себя окончательно.
– Возьми мои столики сегодня, Мери, – говорит Элизабет таким спокойным и стальным тоном, что удивляет даже саму себя. Наверное, должна была случиться эта встреча, эта последняя капля. – И забери мою долю чаевых после смены.
Она поднимается с пола, Мери следует за ней. Девушка большими непонимающими глазами наблюдает за тем, как Элизабет методично развязывает белый передник, выкладывает ручку и блокнот из нагрудного кармана.
– Я больше здесь не работаю, – говорит она.
– Что? – переспрашивает Мери. – Элизабет! – кричит девушка ей вслед.
Элизабет выходит через черный ход, не обернувшись. Она садится на первый автобус, что идет в сторону вокзала, отстраненно наблюдая из окна за обыденной жизнью Уоррингтона, которая за долгие месяцы ее отсутствия успела стать для нее чужой. Смотрит на часы.
Отлично, время есть.
Ей нужно еще успеть вернуться на ферму Стивенсонов и собрать чемодан до вечернего поезда по направлению в Лондон.
– Элизабет! – громко зовет мама, распахивая дверь летнего домика. – Элиза…
– Я здесь, мама, – откликается она.
На полу стоит собранная дорожная сумка, а на столе билет, купленный ею пару часов назад. Элизабет скромно устроилась на табуретке в ожидании родителей и еще одного непростого разговора.
– Ты что устроила? – требует мама. – Я… У меня чуть сердце не остановилось! Мери сказала, что ты сбежала с работы вся в слезах, сказала, что увольняешься, ты…
– Прости меня, – перебивает тихо Элизабет. – Я совсем не подумала о тебе, мне правда жаль, мама, – опускает голову она.
Фло подходит ближе, натыкается взглядом на новый, недавно отпечатанный билет, а после на скромную дорожную сумку Элизабет, в которой с легкостью смогла поместиться вся ее жизнь.
Мама присаживается рядом, берет ее за руку.
– Это из-за него, да?
– Не спрашивай, – отмахивается Элизабет. Она так устала плакать. Она отказывается делать это снова. – У вас тут все устроилось. Папа скоро получит первую зарплату, в «Пирогах Сью» настоящий ажиотаж, – невесело усмехается. – Да и та квартира в аренду, которую мы подыскали в выходные, отлично подойдет для вас. Втроем там будет тесновато.
– Не говори ерунды, Элизабет, – твердо отвечает Фло и сильнее сжимает ее ладонь. – Мы семья, и, где бы мы ни были, для тебя всегда найдется место. Как же иначе, доченька.
Элизабет предательски всхлипывает и утыкается в мамину шею. От той пахнет ванилью, корицей и яблоком. Она всегда так пахла, с самого детства Элизабет.
Фло гладит ее по спине, успокаивая.
– Если ты бежишь от него, чтобы не встретить вдруг случайно, то хорошо, – приговаривает она. – Пусть так и будет. Только от себя не убежать, Элизабет.
Она знает, что это правда, просто пока не хочет верить.
– Знаешь, мне никогда не нравился Лондон, но и в Уоррингтоне все теперь как будто чужое, – признается Элизабет. – Я устала врать, устала притворяться, устала делать вид, что меня ничего не трогает, хотя это не так, – качает головой она. – Сегодня мне хотелось кричать, так больно мне было видеть Уильяма с этой девушкой. Но я это проглотила, как и всегда. Я хочу что-то поменять, мама. Мне это нужно.
Фло выпускает ее из объятий. Поправляет упавшие на лицо пряди.
– Ты же знаешь, что всегда можешь вернуться домой? – спрашивает она. Элизабет кивает в ответ. – И куда ты собираешься отправиться?
– Поеду в свою прежнюю квартиру, – отвечает Элизабет. – Сейчас там живет только Нэнси, остальные девочки обычно разъезжаются на каникулы по своим городам. Так что, даже если они уже успели найти себе другую соседку за то время, что меня не было, я все равно смогу остановиться ненадолго, пока не подыщу работу и новое жилье.
– Я вижу, ты уже все обдумала, – с ноткой разочарования подмечает Фло. – А я наивно решила, что смогу тебя переубедить, но моя дочь уже взрослая.
– Жаль только, что я не застану папу, – отвечает Элизабет. – Я схватила билет, совсем не подумав. Забыла, что он сегодня до девяти.
– Вот уж ерунда. – Фло хлопает себя по бедрам и бодро поднимается из-за стола. – Пусть ты и до ужаса самостоятельная, но ты все еще моя дочь. Сейчас пойдем в дом, попросим Карен помочь организовать прощальный ужин.
– Но билет… – пытается протестовать Элизабет.
– Я позвоню на проходную, попрошу Теренса заскочить на станцию по дороге и купить тебе билет на утренний поезд. А завтра мы проводим тебя все вместе. Томас, Лиза, Филипп, Чарльз и Хлоя тоже будут не в восторге, если ты уедешь вот так, не попрощавшись.
– Незачем так тратиться, его ведь уже нельзя вернуть…
– Элизабет, – перебивает ее Фло. Одним лишь взглядом намекает, что спорить с ней не стоит.
Она откладывает сумку и послушно плетется за мамой на кухню в большой дом.
Вечер проходит весело. Они вкусно едят, громко смеются и бесконечно вспоминают самые разные моменты из их совместной жизни. Элизабет улыбается действительно искренне. Ей будет не хватать таких вечеров, этих шумных застолий в кругу семьи и друзей.
Соблазн остаться здесь, с ними, слишком велик. Но прошлое нельзя исправить, изменить. Жизнь Уоррингтона с каждым днем будет затягивать ее только больше, подобно раковой опухоли, пока она не сдастся окончательно, не забудет навсегда о всех своих мечтах, не смирится с тем, что заслуживает лишь то, что имеет. Рано или поздно Уоррингтон утянет ее ко дну.
Элизабет вспоминает, как ей сделалось дурно от осознания того, что в другой жизни она могла бы быть этой самой девушкой за столиком в кафе. Учиться в престижном университете, развлекаться с друзьями, ходить на свидания с парнем… На последней фразе к горлу подкатывает желчь.
Сегодня утром Элизабет еще смела надеяться, что Уильям обижен, что ему нужно время, а уже вечером она четко осознает, что он идет дальше. Ей не мешало бы последовать его примеру. Она должна выбирать себя, как бы ни было больно.
Подходит Хлоя, дергает рукав ее рубашки, и Элизабет наклоняется, чтобы лучше расслышать.
– Это тебе, – шепчет малышка, протягивая набор новых цветных карандашей.
Элизабет округляет глаза, принимая из рук этот странный подарок.
– Спасибо, – отвечает она. – Но… может, тебе они нужнее?
Хлоя качает головой.
– Ты целыми днями что-то рисуешь у себя в домике, – заявляет она. – Твое окно напротив моего, а еще у меня есть папин военный бинокль.
– Вот как, – издает смешок Элизабет. Она исписала десятки черновиков за эти недели, большая часть из которых была безжалостно разорвана в клочья, но ни одно из отправленных писем так и не принесло результата. Видимо, эти ее попытки к переписке Хлоя приняла за художества. – Теперь с этим покончено. Я больше не люблю рисовать. – Она протягивает подарок обратно, но Хлоя упрямо отталкивает его.
– Не говори глупостей, – отрезает она не по-детски серьезным тоном. – Все любят рисовать. Когда-нибудь ты обязательно захочешь сделать это снова, а карандашей под рукой не будет. Так что оставь себе, у меня их еще полно.
Элизабет даже приоткрывает рот, но ответить не успевает – Хлоя уже уносится прочь, попутно крича и отчитывая младших братьев.
Они расходятся поздно, а встают очень рано. Но это ничего, ведь мама взяла отгул, а она вполне может отоспаться по пути.
На перроне столпотворение, поезд вот-вот отправится.
– Я знал, что рано или поздно ты все равно уедешь, – шепчет отец ей на ухо. Его голос дрожит. – Уоррингтон слишком тесный для тебя, Элизабет. Всегда так было.
Она обнимает родителей. Мама клятвенно обещала вчера не плакать, но все равно сдается за пару минут до отбытия поезда.
– Ты молодец, доченька, – говорит она. – Большая молодец.
В последнее мгновение, когда Элизабет уже взбирается на подножку вагона, отец сует ей в руки небольшой сверток.
Она вспоминает о нем только на полпути к Лондону. Элизабет аккуратно разворачивает газету, думая о чем-то съестном, хотя мама и так сделала ей столько сэндвичей с собой, что хватит не только на три часа поездки, но и на всю следующую неделю. Но видит она там совсем другое.
Элизабет невольно оборачивается по сторонам, не веря собственным глазам. Внутри сто фунтов и короткая записка:
Мы с Эрни запланировали подлатать сарай, а мама не успела рассказать Карен про все сто пятьдесят рецептов пирогов, которыми она владеет. Так что переезжаем в следующем месяце.
Целуем, мама и папа.
Элизабет аккуратно сворачивает газету, прячет сверток на самое дно сумки и грустно улыбается.
Ей будет их очень не хватать.
Нэнси с самого утра носится по квартире, закручивая своими перемещениями небольшие вихри в воздухе.
– Да где же… – причитает она.
Элизабет безразлично наблюдает за этим со своей кровати. Она всегда общалась с Нэнси больше, чем с другими своими соседками, и даже может назвать ее подругой. Но сейчас Нэнси раздражает ее до невозможности своей суетой.
– Ты не видела серьги Дафны? Те, что… – ее голос теряется в недрах комода, который принадлежит вовсе не ей.
– Наверное, Дафна забрала их с собой домой, – пожимает плечами Элизабет, перелистывая страницу книги.
– Невозможно! – вскрикивает Нэнси. – Я давала ей свой шелковый шарф, когда она в последний раз ходила на свидание с этим болваном, Крисом. Дафна обещала их оставить!
Элизабет пытается сосредоточиться на тексте, но все тщетно. Снова и снова раздаются то ругательства, то треск очередного ящика старого комода.
Она откладывает книгу, устало трет глаза.
– И из-за чего столько возни, не понимаю, – бормочет Элизабет. Похоже, слишком громко, ведь Нэнси тут же бросает свои поиски, возмущенно задыхаясь.
– Если бы ты выходила из дома иногда, читала газеты или хотя бы раз услышала, что я говорю, то наверняка бы знала, – тычет она пальцем в сторону Элизабет. – Но ты лежишь здесь уже неделю с таким видом, будто собралась умирать, молчишь и только читаешь книгу за книгой.
– Прости, – отвечает Элизабет пристыженно.
Переезд в Лондон было ее осознанным решением, но сказать проще, чем сделать. Хмурое, затянутое тучами небо, перерыв в работе и полное непонимание, с чего же ей начать эту самую новую жизнь, из раза в раз заставляют ее возвращаться мыслями к Уильяму.
Она скучает по нему. Отчаянно, унизительно, нелогично. И мысль о том, что это чувство безответно, доставляет ей вполне ощутимую боль.
Элизабет уже переживала расставание, но здесь совсем другое дело. Оно осложняется тем, что она и Уильям никогда не были вместе в полном смысле этого слова, они не считались парой, не давали друг другу обещаний.
Оттого и не случилось никакого разрыва. Никакой точки, которой Элизабет так отчаянно добивалась, посылая письмо за письмом. Как неоконченная история, что зудит в голове, ведь финала тебе никогда уже не узнать. И она продолжает существовать в этом многоточии, мучая себя только больше.
Элизабет ненавидит неопределенность.
– Я говорила, телеграф должен снова начать работу только в середине июня. Френсис обещал взять меня обратно. Так что я перестану надоедать тебе уже через пару недель.
– Я вовсе не об этом, и ты это прекрасно знаешь, – раздраженно фыркает Нэнси. – Ты и раньше была не слишком веселой, а теперь и вовсе похожа на живой труп. Что произошло за эти два месяца, Элизабет? Что с тобой случилось? Ты не улыбнулась ни разу с момента приезда. Дело в парне, я права?
Нэнси присаживается на край ее кровати, готовится слушать, как будто бы Элизабет уже пообещала ей интересную историю.
– Нет, – говорит она. – Просто, наверное, я слишком устала за этот год. Я бежала, бежала и бежала, словно гончая за плюшевым кроликом. Не могла остановиться, не могла выдохнуть, оглянуться и понять, что я делаю со своей жизнью. Но мамино лечение закончено. Больше нет необходимости брать сверхурочные, занимать все свое время подработками. И я… Да, я просто потерялась.
Элизабет шумно выдыхает, опуская плечи. Оказывается, говорить правду легко.
Вскоре ее вновь должны принять обратно на телеграфную станцию. Зарплата там была ничуть не хуже папиной, но она не представляет, куда теперь ей девать эти деньги.
Взять в кредит машину? Она прекрасно добирается до работы на метро. Снять отдельное жилье в хорошем районе? Денег ей должно хватить, вот только Элизабет думает, что вскоре удавится там же в одиночестве от оглушающей тишины.
Ее раздражают люди вокруг, и при этом она до жути боится остаться наедине с самой собой. Такой вот парадокс.
Хорошо, что девочки не успели найти себе новую соседку: ближе к лету Лондон пустеет, и сдать жилье очень трудно. Поэтому она оплатила аренду за две недели вперед хозяйке и уютно устроилась в своем темном углу, будто ничего не изменилось.
Нэнси поднимается с кровати с ужасно уверенным видом. Элизабет бы сказала даже – воинственным. Она машинально пятится, вжимаясь в подушку.
– Вставай, – командует Нэнси. – Пошли.
– Куда? – изгибает бровь Элизабет.
– Составишь мне компанию, – бросает Нэнси и продолжает сборы как ни в чем не бывало. – Возражения не принимаются. Иначе будешь слушать мое нытье и жалобы до середины июня, пока не выйдешь на работу.
Элизабет закатывает глаза, но понимает, что спорить бесполезно.
Она собирает волосы в пучок на макушке и мельком пробегает по отражению в зеркале, не задержавшись на нем и доли секунды. Ее внешний вид… удовлетворительный. Сойдет и так.
Они спускаются вниз. Когда Элизабет открывает дверь, ее едва не сносит плотный поток народа.
– Что за черт? – шипит она, потирая ушибленный локоть.
– А я говорила, – смеется Нэнси. – Будет весело.
Она цепко хватает Элизабет за руку, увлекая за собой.
– Только не отставай, – кричит Нэнси, но ее едва слышно из-за гудящей толпы. – Иначе потеряемся.
Соседка проворно лавирует в людском потоке, огибая зевак. Вся эта демонстрация, похоже, движется в сторону центра, а они с Нэнси буквально лезут в самую гущу событий.
Кто-то выкрикивает приветствия, кто-то машет цветами. В общем и целом складывается впечатление, что все вокруг сошли с ума.
– Плохая идея, плохая идея, плохая, – приговаривает Элизабет, протискиваясь между группами прохожих. Чувствует, как рассыпается ее на скорую руку сделанная прическа из-за такой беготни.
Внезапно Нэнси сворачивает в непримечательную подворотню, где людей почти нет.
Элизабет пытается отдышаться, хватается за бок.
– Нэнси, ты уверена, что…
Но та уже не слушает Элизабет. Она легко отодвигает доску забора, которым обнесен предназначенный под снос дом, прошмыгивает в образовавшееся отверстие и делает знак подруге, чтобы та следовала за ней.
Элизабет воровато оглядывается по сторонам в поисках констеблей или других законопослушных граждан, которые обязательно донесут куда следует, когда увидят двух дамочек, пытающихся пролезть в опечатанный местной мэрией дом.
– Долго мне еще ждать? – шикает Нэнси, ведь Элизабет все еще стоит на месте.
– Ты крупно задолжала мне, подруга, – качает головой Элизабет. – Так крупно…
Она ныряет в дыру в заборе, и в нос тут же бьют запахи скисшего пива, мочи и жженой резины. Элизабет задерживает дыхание.
Нэнси тащит ее в глубь здания, к лестнице, которая, прямо скажем, не внушает доверия. Из-под подошв сыплется каменная крошка, перила скрипят от любого прикосновения.
– Здравствуй, Освальд! – весело говорит Нэнси, а Элизабет замирает на месте.
Нэнси уже успела взобраться на третий этаж, тогда как Элизабет только на втором, пытается не переломать здесь ноги.
Она выглядывает из-за полусгнивших межэтажных перекрытий и видит, как ее соседка мило беседует с каким-то бездомным мужчиной преклонного возраста.
Что, черт возьми, здесь происходит?
– Ты разве не пойдешь смотреть? – спрашивает мужчину Нэнси.
– Что я там не видел? – отмахивается Освальд. – А вы бегите скорее, а то все пропустите. – Он замечает макушку Элизабет, торчащую между вторым и третьим этажами, и весело подмигивает. Элизабет коротко кивает в ответ.
Она молча поднимается за Нэнси. Просто уже не видит смысла задавать какие-либо вопросы, ведь все в их прогулке кажется ей донельзя странным.
Неугомонная Нэнси наконец останавливается, когда они добираются до пятого этажа. Девушка сворачивает в длинный коридор, идет быстро, как будто наверняка знает, в какую из расселенных квартир нужно зайти.
Она останавливается у третьей двери слева, замирает на секунду, а после смело поворачивает ручку.
– Прошу, – говорит Нэнси, приглашая ее.
Элизабет аккуратно заглядывает внутрь: все здесь выглядит так, будто жильцы ушли на работу и вот-вот вернутся. Выдают их долгое отсутствие только слои полупрозрачной пыли на поверхностях, отошедшие кое-где обои и газета на столе, датированная ноябрем пятьдесят третьего года.
– Что это за место? – хмурясь, спрашивает Элизабет.
Нэнси будто не слышит ее. Она подходит к окнам и настежь распахивает балконные двери.
В квартиру тут же врываются звуки улицы: выкрики, шум, гудки клаксонов.
Элизабет подходит ближе и раскрывает рот от удивления. Центр города перед ней как на ладони, а внизу целое море людей.
– Сколько же их тут, – выдыхает она. Зевакам нет конца, и, куда ни кинь взгляд, всюду движение, яркие вспышки камер, букеты цветов, американские флаги.
Внезапно толпа взрывается громким криком.
– Посмотри, посмотри! – визжит Нэнси, указывая на другую сторону улицы. – Едут!
Нескончаемая вереница людей на тротуарах плотно взята в кольцо полицейских, а на пустой дороге появляется внушительный кортеж.
Элизабет напрочь забывает о своей старой боязни высоты. Она прищуривается, чтобы получше рассмотреть пассажиров в главном автомобиле.
– Какая же она красивая, – мечтательно вздыхает Нэнси, провожая влюбленным взглядом первую леди [10]. – Посмотри, какое шикарное платье!
– Да, – не может не согласиться Элизабет. Женщина в автомобиле очаровательно улыбается, машет затянутой в перчатку рукой, ее волосы сверкают на редком лондонском солнце. – Очень красивая.
– Вот как нужно выглядеть, – тычет ее в бок Нэнси, при этом не отрываясь от автомобиля. – Чтобы все рты раскрывали, когда ты мимо проходишь!
– Это уж вряд ли, – качает головой Элизабет.
Толпа ревет, громко скандируя приветствия. Так недолго и сорвать горло. Они не унимаются, даже когда машина скрывается за поворотом, откуда, в свою очередь, следует новый всеобщий восторженный выкрик.
– Почему это? – резко поворачивается к ней Нэнси, когда становится ясно, что им ничего уже не разглядеть со своего наблюдательного пункта.
– Почему «что»? – не понимает Элизабет.
– Почему нам не быть такими же, как она? – на полном серьезе спрашивает Нэнси.
– С чего бы начать… – саркастично уточняет Элизабет, постукивая пальцем по подбородку.
– Не нужно твоих издевательств, – отмахивается Нэнси. – Да будет тебе известно, я отлично шью! И будь у меня машинка… – Она цокает, будто не видит смысла продолжать этот разговор. – На Карнаби можно найти шикарные заграничные ткани почти за бесценок. Там столько всего! Я бы сшила нам с тобой такие наряды, – мычит Нэнси, прикрыв глаза. – Закачаешься!
Элизабет хихикает в ответ. Это правда – Нэнси шьет отлично. Она проработала на ткацкой фабрике два года.
– И все-таки, – меняет тему Элизабет, – что это за место такое?
Нэнси мрачнеет на глазах, от ее былой веселости не остается и следа. Она оглядывает пустующую квартиру и обнимает себя руками, будто порыв июньского ветра внезапно заставил ее мерзнуть.
– Это мой дом, – отвечает Нэнси. – Точнее, когда-то был моим домом.
– Что случилось? – сводит брови к переносице Элизабет.
Она прочищает горло, но молчит. Элизабет не давит – терпеливо ждет, пока Нэнси соберется с мыслями.
– Во время войны, – тихо говорит она, – многим на этой улице досталось. Помню, как отец рассказывал, что это было настоящим чудом – то, что наш дом уцелел практически полностью. Пострадал только фасад, он был буквально изрешечен осколками снарядов. Дома вниз по улице были непригодны для восстановления, поэтому их снесли и на их месте отстроили новенькие, а нашему счастливчику только подлатали и подкрасили стены, – невесело улыбается она. – Спустя несколько лет после окончания войны у нас один за другим начали болеть соседи. Пожилые умирали быстро, молодые пытались лечиться, но никто и не думал жаловаться. Никто и представить себе не мог, что все эти болезни как-то связаны с домом, где все мы живем.
Нэнси отворачивается, невидящим взглядом смотрит на толпу внизу.
– Когда все поняли, было уже поздно. Дом объявили аварийным из-за заражения асбестом[11], нам пришлось срочно съезжать, оставить здесь все вещи, ведь они тоже наверняка были заражены. Другое жилье нам, конечно же, не предложили – времена были не те. В новой съемной квартире мы успели прожить только пару месяцев. Сначала от рака сгорел папа, через несколько дней умерла мама, а меня отправили в интернат. Я не заболела. Считай, повезло, – со злой усмешкой выплевывает она. – Я бываю здесь иногда. Не слишком часто, чтобы не вспоминать.
– Мне так жаль, – шепчет Элизабет, легко касаясь ладонью ее плеча. – Я не знала.
Она видит, как мгновенно потух огонек в глазах вечно веселой и неунывающей Нэнси. Элизабет и представить не могла, сколько всего ей пришлось вынести.
– Я тоже многого о тебе не знаю, Элизабет Мерфи, – легкомысленно улыбается девушка, вновь возвращаясь к своему прежнему настроению. – Ладно, нам пора. Не стоит ошиваться здесь весь день.
Они спускаются вниз. Когда Нэнси вновь перекидывается парой фраз с Освальдом, выясняется, что он тоже отсюда. Его пропитанный джином организм асбест не взял, а идти ему некуда.
Вот он и продолжает жить здесь, гостя поочередно в квартирах каждого из своих бывших соседей, всеми силами пытается избегать полицейских.
Они возвращаются домой в молчании, каждый думает о своем. Но Элизабет никак не может выкинуть из головы историю Нэнси.
С людьми случается разное. Что-то можно исправить, а чего-то никогда уже не вернешь. Нэнси потеряла намного больше, чем крыша над головой. Она потеряла всю свою семью и в тот момент наверняка лишилась надежды на будущее.
Элизабет краем глаза косится на девушку, о которой она ровным счетом ничего не знала, считая ее веселой и легкомысленной, но лишенной всяких проблем, что оказалось неправдой. И ее неуемная тяга к жизни, даже после всего, что произошло с ней, заставляет Элизабет поверить, что счастливые финалы все же бывают.
Она всю ночь лежит без сна. Не смыкает глаз до шести часов, вглядываясь в трещины потолка над своей кроватью.
Наутро она поднимается, приводит себя в порядок и решительным шагом отправляется в сторону центра.
Домой она возвращается вспотевшая и вымотанная, с огромной коробкой наперевес.
– Ты где была? – выходит из ванной Нэнси, у нее все еще закрыт один глаз, а в руках зажата зубная щетка.
Элизабет резким движением смахивает со стола свои журналы и книги и водружает на их место увесистую покупку.
– Давай, – говорит она, снимая крышку. – Я жду свой сногсшибательный наряд.
Щетка выпадает из рук Нэнси. Она начинает визжать, или смеяться, или плакать – Элизабет не разобрать, – подпрыгивая на месте.
– Ты сумасшедшая, Мерфи! – выкрикивает она, кидаясь в объятия.
– Кажется, где-то я это уже слышала, – веселится Элизабет, обнимая подругу в ответ, а на столе красуется новенькая электрическая модель «Зингера».
Элизабет идет по оживленной улице Лондона. Пробегает глазами по витринам книжных магазинов, отмечая для себя новинки и делая пометки в голове. Вдыхает свежий после дождя воздух.
– Вик, ко мне! – зовет она своего нового друга.
Маленький бигль виляет хвостом и прыгает на руки к своей хозяйке. Элизабет поднимает его с земли, гладит короткую шерсть и смеется, когда он пытается облизать все ее лицо.
– Эй, хватит, – ловко уворачивается она.
Три дня назад Элизабет переехала в новую квартиру недалеко от работы. Отдельную, только ее. Этот шаг дался ей нелегко, как и многие вещи, которые она делала в последний месяц.
Она долго сомневалась, но в итоге подала заявку в колледж на вечернее отделение. Да, это не Оксфорд, и все же она может рассчитывать на достойное образование и переход на новую и интересную работу в будущем. Ее пальцы дрожали от нервного предвкушения, когда она опускала конверт с копией школьного аттестата и сопроводительным письмом в почтовый ящик.
Она устраивает Вика под мышкой, чтобы он не потерялся в такой толпе, и расправляет подол платья, которое сшила для нее Нэнси. Ловит на себе взгляд незнакомого парня и улыбается уголком губ, отводя глаза.
С момента ее возвращения из Исландии прошло больше трех месяцев. После приезда в Лондон было непросто, но дни шли, сменялись неделями, и ее душевная пустота понемногу начала заполняться новыми знакомствами, другими людьми. Конечно, случается, что чей-то светлый затылок или тембр голоса воскрешает образ Уильяма с такой скоростью, что ей приходится задержать дыхание, убедить себя, что это только иллюзия, но Элизабет больше не ищет встречи с ним, не пишет писем.
Хотя нет. Иногда все-таки пишет, но обязательно сжигает после.
Она достает подарок Хлои и яркими карандашами описывает Уильяму то, как он изменил ее, что все стало по-другому. Рассказывает в подробностях незначительные мелочи о том, что попробовала сегодня новый вид мороженого или зашла в незнакомую кофейню. Делится переживаниями, доверяет секреты.
Так легче, потому что иногда ей очень хочется поговорить с ним ни о чем. Убедиться, что та маленькая жизнь в «Хепне» действительно с ними случилась.
Она останавливается на оживленном перекрестке напротив своей новой квартиры. Мимо пролетают десятки машин. На этой улице в самом сердце Лондона тысячи людей, сотни туристов и местных жителей, толпы зевак, но она больше не чувствует себя одиноко среди них. Скорее Элизабет стала частью этой жизни, снова вернулась, и ей нравится это ощущение.
– Ну куда ты так торопишься? – обращается она к щенку, потому что тот уже рвется на проезжую часть.
Перед глазами то и дело снуют черные букашки кебов – городских такси, каждый пассажир которых спешит по своим делам. Элизабет оглядывается, меланхолично наблюдая за окружающей ее суетой, но вдруг ее взгляд останавливается на той стороне дороги.
И сердце на миг замирает, когда она так ярко видит воспоминание из прошлого.