На календаре девятое июня пятьдесят девятого.
Я завязываю черный галстук, который почти сливается с черной рубашкой.
– Ты все-таки решил поехать? – слышу тихий мамин голос. Она стоит в дверях моей комнаты, я вижу ее отражение в зеркале.
– Да, – киваю. – Там должен быть кто-то из нашей семьи.
Последние три дня прошли сумбурно, быстро, в полной растерянности. Утром шестого июня я узнал о том, что вчера поздно вечером на заводе отца произошла авария. Когда я проснулся, у ворот нашего дома уже толпились газетчики.
– Уильям, я… я переживаю за тебя, – говорит она. – Случилось очень большое горе, все взбудоражены. Возможно, тебе лучше остаться дома?
Понимаю, почему мама просит об этом, но не могу позволить себе зарыть голову в песок.
Днем того же шестого числа в окно гостиной попал увесистый булыжник. Раздался оглушительный треск стекла, а зеваки на улице на миг замолчали. После первого на фасад дома обрушился целый поток камней.
Люди выкрикивали проклятия и обвиняли во всем отца, который в этот момент сидел в своем кабинете и пил виски. Кажется, тем утром он прикончил бутылку. Помню его лицо тогда – непривычно бледное и испуганное. Он был готов к тому, что с минуты на минуту в нашу дверь постучит констебль. Что в итоге и произошло.
Отца взяли под стражу, а маме настоятельно рекомендовали не покидать Уоррингтон, после заменив ее наказание на домашний арест.
– Они думают, что виноват Артур, – говорит мама, ее голос срывается на имени отца. – Но это ведь не так?
В ее глазах столько надежды, будто бы я знаю ответ на заданный вопрос, и я спешу успокоить ее.
Я никогда не считал отца плохим управленцем. Да, у него были проблемы – их было намного больше, чем при дедушке, это я уяснил из разговоров и пересудов, которые разносились по городу моментально. Но он старался, он действительно хотел чего-то добиться. Показать всем вокруг, что Артур Кросби не бледная тень своего отца, а человек, способный принимать собственные решения.
– Конечно, мама. Уверен, дело в халатности кого-то из рабочих. Отец говорил, что многие плевать хотели на технику безопасности. Полиция обязательно все выяснит.
Разбор завалов закончили только сегодня утром. Теперь на месте самого большого из цехов ничего не осталось. Возможно, кого-то удалось бы спасти, но работы проводились из рук вон плохо и медленно.
Приезжали чиновники из Чешира, приезжала даже специальная группа из Лондона. И те драгоценные часы, что могли бы быть потрачены на поиски выживших, были бесцельно спущены на то, чтобы очередной болван из министерского кресла сделал до ужаса озабоченный и скорбный вид для фото на фоне бывшего завода Кросби.
Я накидываю на плечи пиджак, беру в руки лист с заготовленной речью и спускаюсь вниз, напоследок поцеловав маму.
Моя голова болит, буквально разрывается от мигрени так, что слезятся глаза. Но я не придаю этому большого значения. Я принял с утра несколько таблеток и все еще надеюсь, что они мне помогут.
Сажусь в припаркованный автомобиль, Дик заводит мотор.
Сегодня в Уоррингтоне стоит оглушительная тишина, звенящая и мертвая.
Закрыты двери магазинов и кафе, окна домов плотно завешаны темной тканью. Мы не встречаем на дорогах и десятка машин.
Пока еще шли поиски выживших, город гудел. Люди стекались к заводу со всего Чешира, чтобы привезти еду или воду для добровольцев и спасателей, помочь с разбором завалов, поддержать безутешных родственников.
Все настаивали на том, чтобы продолжить поиски, ведь несколько человек все еще числились пропавшими без вести, но мэрия отказала.
Слишком много ресурсов было потрачено, слишком много средств. Они сказали, что даже если там и оставался кто-то живой, то он уже наверняка умер – невозможно продержаться под завалами конструкций весом в сотни тонн больше пятидесяти часов. Все пространство под рухнувшим зданием залил расплавленный металл.
Так что вчера поздно вечером к месту аварии пригнали несколько экскаваторов, которые сгребли последние обломки, зачистили место страшной катастрофы так, что не осталось и следов. Будто там никогда не было самого большого из цехов завода Кросби. Будто под этим самым цехом все еще не находились люди.
Мы выезжаем в город.
Тихо на дорогах, тихо в пабах, тихо во дворах. Тишиной пропитана каждая улица Уоррингтона. Я прислушиваюсь и думаю, почему ни разу в жизни нигде я не слышал такой страшной тишины.
Мы останавливаемся на углу, я хочу купить цветы. Не знаю, сколько их нужно брать в таких случаях. Нужно ли положить хотя бы по одному на могилу каждого погибшего? Наверное, да, но ведь их сто тридцать восемь.
Я оглядываюсь на наш «Кадиллак» и дольше нужного измеряю в уме габариты автомобиля. Мне нужно чем-то занять мысли, хотя я попросту тяну время.
Чем ближе мы к кладбищу, тем больше наливаются свинцом мои ноги. На моем виске неистово бьется вена, а боль в голове лишь нарастает.
Я подхожу к цветочной лавке, дергаю ручку двери.
– Все распродано, – слышу голос за своей спиной.
– Не знаете, где бы я мог…
– Не знаю, мистер Кросби, – грубо перебивает меня продавец. – Все цветы в округе проданы. Настоящая удача для хозяев цветочных лавок, верно? – спрашивает он, и я слышу в его голосе явное презрение. – Зачем вам цветы? Думаете, это утешит сотни людей, которые остались без родных и близких из-за вашего отца?
– Благодарю, – киваю и спешу убраться отсюда как можно скорее.
– Это цинично даже для вашей семейки, – раздаются за моей спиной его крики, пока я судорожно дергаю ручку автомобильной двери. – Артур Кросби убийца!
– Вы в порядке, Уильям? – спрашивает Дик. Я киваю в ответ.
– Заедем в Престон, – прошу я. Машина трогается с места, а я оттягиваю галстук и расстегиваю верхнюю пуговицу, потому что ворот рубашки душит меня.
– По дороге ведь есть еще цветочный, – оборачивается ко мне Дик.
– Мне сказали, в городе не осталось цветов.
Он замолкает, а после возвращается к дороге, сворачивая к выезду. Машина мчится на полной скорости по пустой улице, а я судорожно вдыхаю воздух открытым ртом.
– Мы все еще можем вернуться, – предлагает Дик как бы между прочим.
Я пропускаю его слова мимо ушей. Сделать это несложно, потому что в голове у меня стоит звон. Кажется, я слышу, как кровь несется по венам с бешеной скоростью.
Я должен.
Этот завод – все, что было у моего дедушки. Он гордился предприятием Кросби не потому, что оно приносило столько денег, а потому, что смогло дать уверенность в завтрашнем дне, достойную зарплату, шанс на лучшее будущее сотням людей.
Но отца взяли под стражу. О том, чтобы на похоронах появилась мама, не шло и речи – она не вынесла бы этого, не вынесла людского горя и всеобщего осуждения, хотя, я уверен, вины отца в произошедшем нет.
Так что я решил, что должен отправиться туда сам. Я давно вырос и смогу исполнить отцовский долг. Я уверен, он поступил бы так же.
– Приехали, – говорит Дик.
Я поднимаю глаза, щурюсь от ярких лучей солнца. Я настолько задумался, что даже не заметил, как мы покинули Уоррингтон и добрались до Престона.
Я советуюсь с продавцом, а после беру все, что есть в наличии.
Машина наполняется запахом множества белых роз. Этот сладковатый тошнотворный аромат навсегда въедается в мои ноздри, душит. И даже спустя десятки лет я буду ненавидеть этот запах так же, как в тот день.
Траурная процессия тянется задолго до кладбища. Мы проезжаем квартал за кварталом по соседней дороге, и на каждом перекрестке я вновь вижу нескончаемую толпу людей.
Все организовали быстро – я видел документы, подписанные другими акционерами завода.
Из Манчестера привезли на товарном поезде сотню одинаково сбитых гробов, потому что в Уоррингтоне попросту не нашлось такого количества. Людям сообщили об общей панихиде за несколько часов до церемонии, рано утром.
Их не спросили, где бы они хотели упокоить своего сына, мужа или брата – на это не было времени. Под непривычно жарким июньским солнцем тела начали разлагаться задолго до того, как были найдены.
Единственный морг Уоррингтона оказался переполненным в считаные часы.
Я слышу плач, неистовый и громкий, который, подобно ножу, разрезает скорбное безмолвие траурной процессии.
Это кричит женщина, и я вижу на очередном перекрестке, как толпа подхватывает ее под руки, когда она без чувств валится на землю.
Я не спешу выходить из автомобиля, когда мы подъезжаем к кладбищу. Собираются люди, о чем-то тихо переговариваются, вытирают слезы. Я чувствую себя здесь лишним.
Вижу из окна ровные ряды выкопанных могил и бесконечные ящики, ящики, ящики.
Они закрыты и заколочены, потому что многие тела были изуродованы после того, как на них попал расплавленный металл.
Будто сломанные игрушки, которые уложили каждую в свою коробку, чтобы после спрятать подальше от глаз.
– Пора, – говорит Дик, когда на небольшую возвышенность поднимается местный священник.
Я открываю дверь, и сотни пар глаз присутствующих тут же обращаются на меня. Я замираю, оглушенный этим, но заставляю себя прийти в чувства. Коротко киваю, беру с заднего сиденья первую корзину роз.
– Чарльз Уоткинс, – начинает зачитывать имена погибших пастор. Дик помогает мне, открывает багажник, где все заполнено этими самыми розами. – Эдвин Кирби…
Я подхожу немного ближе. Замечаю, что место проведения церемонии оцеплено полицейскими.
– Тим Хэйворд, Роберт Смит, – продолжает священник.
Люди начинают перешептываться, указывая на меня пальцем. Я сжимаю в кармане лист с заготовленной речью, мои ладони потеют. Я уже считаю свой приезд сюда ужасной идеей.
– Филипп Карвен, Энтони Стоун.
Я не знаю, будет ли конец у этой речи. В уме высчитываю, сколько времени займет перечисление имен всех ста тридцати восьми погибших. Это так долго и вместе с этим ничтожно мало для кого-то, чье имя, возможно, произносят в последний раз.
– Что он тут забыл?
Я слышу внезапный гневный выкрик в толпе. Это кричит мужчина, кажется, он произнес мое имя.
– Мистер Кросби, – тут же рядом со мной материализуется констебль. – Зачем вы здесь?
Толпа начинает гудеть, словно потревоженный улей. Недовольство одного человека быстро перерастает во всеобщее.
– Здесь должен лежать твой отец! – озлобленно кричит какая-то женщина.
– Я пришел выразить соболезнования от лица нашей семьи, – отвечаю стальным тоном. В голове набатом стучит молоток, который пытается расколоть мой череп пополам. От этой боли к горлу подкатывает тошнота.
– Венделл Грейнс, Гарри Троубридж, – не замолкает ни на секунду пастор.
Я вижу, как несколько мужчин разворачиваются в мою сторону. Целенаправленно идут ко мне, один из них сжимает кулаки:
– Посмотрите, этот ублюдок еще посмел заявиться сюда!
– Тут никому не нужны пустые соболезнования, – яростно говорит констебль. – Ни вашей семьи, ни вас лично. Я удивлен, что вам вообще пришло это в голову, учитывая все факты.
Полицейские перегораживают мужчинам путь, начинается какая-то заварушка.
– Пропустите! – орет один из них, хватая офицера за грудки. – Сейчас я покажу этому щенку…
– Какие еще факты? – выплевываю я, поворачиваясь к нему лицом. – О чем вы вообще…
– Быстро в машину, – командует Дик, когда становится ясно, что ситуация выходит из-под контроля. – Не будем превращать похороны в представление. Все сейчас и так на взводе. Вы пришли почтить их память. Вы сделали что могли, Уильям.
Он буквально запихивает меня на заднее сиденье, резко захлопывает дверь. Поднимает руки, когда его окликают те несколько мужчин. Похоже, говорит, что мы уже уезжаем. В последний момент я вижу нахмуренные брови констебля, который внимательно изучает меня.
– Черт возьми, – шипит Дик, когда мотор отказывается заводиться. – Давай же!
Я опускаю стекла, чтобы запах роз выветрился как можно скорее.
Когда мы трогаемся с места, над кладбищем все еще разносится громкий голос священника.
– Мы предаем их тела земле, – распевает он. – Земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху. – Мое горло сжимается от несказанных слов. – С уверенностью и надеждой на воскресение к вечной жизни. – Я не хочу плакать, но чувствую, как по щеке стекает горячая слеза. – Через Господа нашего Иисуса Христа.
Я в последний раз оборачиваюсь и вижу, как все эти люди смотрят мне вслед.
Я нахожусь там еще несколько мгновений, пока не слышу голос Джонаса, который просит меня вернуться.
И я вновь оказываюсь в «Хепне».
Я на ощупь определяю, как лежат приборы на столе. Достаточно ли ровная сервировка и правильно ли Мия исполнила мою просьбу.
– Да не переживай ты так, – весело говорит она, кажется, возится с моей постелью.
– Я не переживаю, – сглатываю и облизываю пересохшие губы. – Просто хочу, чтобы все прошло хорошо.
Она смеется, а я тайком расправляю салфетку, которую Мия сложила в какой-то нелепый сверток.
Я благодарен ей, но прекрасно понимаю, что она никогда таким не занималась. Скорее всего, если бы Виктория Мария Кросби увидела убранство нашего праздничного стола, у нее бы случился сердечный приступ.
Сегодня утром я попросил Мию помочь мне в подготовке свидания для Эммы. Она суетилась до самого полудня, заказывала на кухне какие-то канапе и легкие десерты. Обычные сэндвичи с тунцом или рыбный суп на молоке, который тут принято подавать, вряд ли подойдут для такого мероприятия.
– Если хочешь, можем передвинуть стол к окну, – предлагает Мия. – Здесь хороший вид, твоей девушке понравится.
Улыбаюсь уголком рта. Я сам не осмеливаюсь называть Эмму своей девушкой даже в собственной голове, несмотря на то что произошло между нами вчера.
– Нет, – отвечаю, немного подумав. – Нет, не надо. Я привык к тому, что все на своих местах.
Она бормочет что-то одобрительное, а я погружаюсь в размышления.
Сегодня в восемь должна прийти Эмма.
Я жду этого так же сильно, как и боюсь. Но эта наша встреча должна пройти хорошо. В своей комнате я чувствую себя в безопасности, чувствую себя нормальным. Я смогу с легкостью найти проигрыватель и включить для нас музыку, если она захочет. Смогу подойти к ней, не боясь споткнуться о неожиданную преграду и упасть. Смогу поцеловать ее, взять на руки и положить на мою кровать, если… если она позволит.
– Я стащила у Мадса бутылочку французского вина, – самодовольно заявляет Мия. – Даже такая надменная задница, как ты, должна оценить.
Я смеюсь и качаю головой.
– Я вовсе не надменный, – протестую.
– Ага, еще какой надменный, – бурчит Мия. – Привередливый и до ужаса педантичный.
Она намекает на все вещи и мебель в моей комнате, которые находятся в идеальном порядке, всегда расставлены по своим местам, но это скорее не педантичность, а желание иметь хоть какой-то мнимый контроль над ситуацией и над своей жизнью в целом.
– Думаешь, ей понравится? – я нервничаю. Не знаю, чего ждать.
– Конечно, ей понравится, Уильям. Мы так хорошо все здесь придумали. Вот только… – она замолкает, и я оборачиваюсь к ней.
– Только что? – спрашиваю напряженно.
– Соседняя палата пока пустует. Я могла бы попросить Сэма помочь нам и перенести сюда еще одну кровать, – говорит она игриво. – Ну знаешь, составить их вместе, чтобы получилась двуспальная и…
– Нет! – я вскрикиваю так резко, что Мия, по всей видимости, что-то роняет. Слышу звон железа о паркет. – Не надо, я не хочу, чтобы Эмма подумала, что она здесь только за этим.
Остервенело машу головой. Надеюсь, Мия не воплотит свою задумку в жизнь, иначе я буду краснеть и оправдываться, когда Эмма появится.
На самом деле я на это рассчитываю.
Чего уж там, я очень сильно хочу, чтобы это произошло сегодня. Я не мог уснуть вчера, не сомкнул глаз до самого утра. Тупо пялился в черноту, я уже сроднился со своей тьмой, если честно. Даже не представляю, каково будет видеть вновь, если у Джонаса получится.
Но я не хочу, чтобы Эмма решила, что я пригласил ее только из-за этого. Все не так.
Мне нравится проводить с ней время. Нравится просто разговаривать ни о чем, смеяться и дурачиться, как это было вчера.
Еще ни разу в своей жизни я не встречал такой девушки. Эмма удивительная.
– Ну хорошо, – устало выдыхает Мия. – Раз ты такой скромник…
Я лишь ухмыляюсь. Не пытаюсь спорить с ней, это в любом случае бесполезно.
– Хотя, знаешь, нам со Стивом иногда хватало даже худенькой лавочки в парке, – она кокетливо хихикает. Она рассказывала мне о Стиве – это ее муж. Он погиб вместе с их сыном в автокатастрофе больше десяти лет назад. – Помню, как он тайком приезжал, когда мать меня не отпускала. Стив был настоящим романтиком, – мечтательно вздыхает Мия. – Ты тоже отлично постарался, Уильям. – Слышу ее шаги, а после Мия хлопает меня по плечу. – Этой девушке повезло с тобой, уверена, это не последнее ваше свидание.
Эта ее фраза заставляет меня застыть.
Не знаю, почему это происходит и как я справлялся со всем этим долгие одиннадцать дней, но внутри меня будто что-то щелкает. Слова матери о том, что все обязательно будет хорошо. Слова Мии о моих будущих свиданиях, которые… Все это слишком для меня.
Я больше не могу делать вид, что все в порядке, хотя готов кричать, срывая горло.
Я свожу губы в тонкую линию, сжимаю кулаки что есть сил. Так, что короткие ногти больно впиваются в кожу ладоней. Правая рука начинает дрожать.
– Что… Я сказала что-то не так?
Будто из-под толщи воды слышу озабоченный голос Мии, и мою плотину прорывает. Стена рушится за считаные секунды.
– Я не хочу умирать, – скулю, как жалкий щенок. По моим щекам текут горячие, отвратительные слезы. Я ненавижу плакать, но всхлипываю снова и снова, цепляюсь непослушными пальцами за ее халат. – Я не хочу умирать, Мия, я так боюсь умереть, – прижимаюсь к ее теплому мягкому телу, трусь щекой о ее волосы.
Мне почти двадцать. Я взрослый мужчина, но я напуган.
Я так чертовски сильно боюсь.
– Все будет хорошо, Уильям, – шепчет Мия. Она гладит мою спину, а я не могу взять себя в руки и отойти от нее ни на шаг. – Доверься доктору Джонасу, он знает, что делает. У тебя будут еще десятки, нет, сотни свиданий.
Я весь дрожу. Это чувствуется так, будто кто-то внезапно открыл настежь все окна и двери в палате. Меня бьет озноб, кончики пальцев холодеют.
Я не хочу умирать. Не хочу думать, что приглашаю девушку на свидание в первый и последний раз. Что я больше никогда не прикоснусь к ее волосам, не вдохну ее запах, не попытаюсь сказать что-то остроумное, чтобы Эмма улыбнулась. Уверен, у нее самая красивая улыбка.
Я уже решил, что не буду говорить ей об операции.
Мне хватает Мии, которая пытается вдохнуть жизнь в каждый мой день, как будто он может стать последним. Не хочу, чтобы Эмма жалела меня, но оставаться с этим один на один оказалось намного сложнее.
Сегодня одиннадцатый день, и я ломаюсь.
– Не плачь, мой мальчик, – Мия стирает слезы с моего лица. – Ты получишь то, что хотел, – ее голос звучит решительно, и я глотаю ком в горле. Достаточно истерик на сегодня, такое поведение недостойно мужчины. – А сейчас давай закончим с приготовлениями, – выдыхает она наигранно-воодушевленно, и я киваю в ответ.
Все уже решено. Ни к чему лить слезы.
Элизабет достает из дорожной сумки единственное, прихваченное на всякий случай, платье и невольно морщится.
Грубая ткань серого цвета больше напоминает робу, чем праздничную одежду. В этом платье Элизабет ходит на работу пять дней в неделю вот уже второй год. Оно заштопано множество раз, а на локтях заплатки.
– Это никуда не годится, – вздыхает она и качает головой.
Для лечебницы где-то на краю света оно вполне бы подошло, а вот для свидания не очень. Но деваться некуда.
На своем первом в жизни свидании с Сидом она была в очень красивом платье в мелкий цветочек и в туфлях, совершенно не соответствующих январской погоде, а он так и не смог прийти из-за стачек, что начались на заводе после того, как смену увеличили до десяти часов. Не передать словами, как она была расстроена.
Но весь город тогда гудел, хотя Артур Кросби быстро заткнул рты недовольным, повысив зарплаты на ничтожные пять процентов.
Шли праздники, и пабы, кафе и кинотеатры были забиты до отказа. В тот год в Уоррингтоне был украшен, кажется, каждый дом, и улицы светились, словно нарядная ель.
Она возвращалась домой на Рождество пятьдесят девятого, только там уже не было ничего и близко похожего на праздник.
Элизабет бросает платье на кровать и встает перед зеркалом. Придирчиво оглядывает себя с ног до головы, приглаживает волосы, что бесконечно пушатся из-за здешней влажности.
Она не сможет ответить, что творит, даже если кто-то спросит.
Но она безнадежно устала думать над правильностью каждого своего поступка, выверять каждый шаг.
Быть может, это нечестно по отношению к Уильяму, но она просто не может его отпустить. Пока не может.
В другой стране, так далеко от дома, слишком легко притвориться другим человеком. Сделать вид, что все прожитое здесь останется позади, стоит ей вернуться в Лондон.
Только все это, конечно, вранье.
Она надевает свое простое серое платье, красит губы, поправляет прическу, смотрит в зеркало долгим немигающим взглядом, будто впервые видит эту незнакомую девушку, а после начинает плакать.
Она знает, что у Сида появилась девушка, знает, что Фредди давно строит отношения с Лизой, которая училась вместе с ними еще в начальной школе. А в ее жизни есть только работа, такая же рутинная и унылая, как и это серое платье.
Элизабет остервенело трет глаза, утирает слезы рукавом.
Это жалко, но пустота внутри ее понемногу отступает, когда Уильям берет ее за руку, когда проводит пальцами по ее запястью, когда улыбается открыто и искренне в ответ на очередное ее замечание. И она эгоистично хочет продлить это чувство хотя бы на несколько дней.
Должно пройти время, прежде чем она сможет оправиться. Прежде чем эти две недели в «Хепне» забудутся, превратятся в засвеченный на солнце кадр старой фотопленки.
Вот только сейчас она смотрит на часы, стрелка которых неумолимо движется, будто уже начала обратный отсчет, и отчаянно жалеет о том, что не в силах остановить время.
Почему-то Элизабет думает, что у нее все сложится хорошо в итоге. Нет, она в этом уверена.
После разговора с доктором Джонасом ей стало намного легче, вот только не так просто за один вечер отпустить старые обиды.
Она в последний раз оглядывает свое отражение в зеркале и улыбается широко, решая, что подумает обо всем этом завтра. Накидывает на плечи пальто и тихо прикрывает за собой дверь.
Нужно спешить, ведь Уильям уже ждет ее.
Я вскакиваю с места, когда за дверью слышится робкий стук. Часы только что пробили восемь. Она пришла минуту в минуту.
– Войдите, – говорю я.
Скрип петель заставляет меня встрепенуться. Я быстро поправляю волосы и манжеты на рубашке. Хочу, чтобы сегодня все было идеально.
– Привет, – тихий голос Эммы вызывает во мне улыбку.
– Ты пришла, – пытаюсь совладать с собой, но в моем тоне все равно облегчение.
– Конечно, – отвечает она. – Я же обещала.
Иду на звук ее голоса, помогаю снять пальто и вешаю его на крючок у входа.
– Проходи, я тут… небольшой ужин организовал, – неловко чешу затылок и надеюсь, что Мия поставила посуду белого цвета, а не в горошек, как она предлагала в самом начале.
– О-о, – протягивает Эмма. – Это очень здорово. Ты молодец, Уильям.
Мои щеки начинают пылать, стараюсь не ухмыляться слишком самодовольно.
– На самом деле мне помогли. Мия, медсестра, – не знаю, зачем говорю все это, просто не могу побороть смущение.
Все предыдущие разы наши встречи были спонтанными, а теперь это настоящее свидание.
– Ты сам все это сделал? – изумленно восклицает Эмма. Не понимаю, о чем она, я ведь сказал… – Птицы, – поясняет она.
– А-а, это. – Черт, нужно было спрятать весь этот хлам подальше. Наверняка они уродливые и кривые, чего еще можно ожидать от слепого, но Эмма, похоже, в неподдельном восторге. Либо она очень хорошо умеет притворяться. – Здесь, в общем-то, особо нечем заняться, – оправдываюсь я.
– Они очень красивые. – Слышу, как шелестит бумага под ее пальчиками, когда Эмма гладит моих драконов и птиц. – Оу, – она вдруг запинается. – Это… это что-то другое.
Я напрягаюсь и чувствую, как руки начинают потеть.
Черт.
Все утро я пытался сделать цветок из больничного бланка. Перевел, наверное, двадцать или тридцать штук, но ничего не выходило. Я мог бы попросить Мию, но не хотел напрягать ее еще одной своей просьбой.
Вначале это показалось мне милым и забавным, но потом я решил, что все это глупости. Наверняка Эмме дарили десятки самых лучших букетов, и тут никчемный идиот Уильям со своим бумажным убожеством.
Я все выкинул в корзину, но, скорее всего, Мия снова поступила по-своему.
– Я… У меня не получилось. Не обращай внимания, это просто ерунда… – Вытираю влажные ладони о ткань брюк и стою как истукан посреди комнаты.
Обязательно выскажу все Мие после.
– Ты сделал это для меня?
Почему она не видит, как отчаянно я хочу сменить тему?!
– Нет… То есть да, но я не думаю…
– Спасибо. – Я слышу, как Эмма медленно подходит ко мне. – Мне никогда не дарили таких красивых цветов.
Пытаюсь возразить, но чувствую, как ее губы накрывают мои, и тут же замолкаю. Она такая маленькая и хрупкая, что едва достает мне до подбородка, и мне приходится наклониться, чтобы она не тянулась.
Вообще-то я планировал поесть, планировал выпить с Эммой хорошего вина и потанцевать, но такой поворот событий мне нравится даже больше.
Ее пальцы зарываются в мои волосы, царапают кожу, и по спине пробегает дрожь. Я все еще тянусь к ней, когда Эмма отстраняется.
– Кажется, ты приготовил для меня ужин.
Я улыбаюсь, но не могу не поцеловать ее снова.
– Да, пойдем.
Веду Эмму за руку к своему небольшому столику и отодвигаю для нее стул. Я чертовски сильно переживал, что не смог сделать это тогда, в баре. Слепота слепотой, но правил приличия еще никто не отменял.
– Это выглядит аппетитно, – произносит она. Слышу улыбку в ее голосе. – Давай я поухаживаю за тобой.
Раздается звон бокалов, и я хмурюсь.
– Нет, – говорю резче, чем следовало. – Нет, не надо. Я сам. Только скажи, когда нужно остановиться.
Нащупываю бутылку с вином. Мия специально открыла ее заранее, просто воткнула пробку сверху. Со штопором я наверняка бы не справился, а заставлять даму за столом открывать вино – это уже слишком. Для Артура не стало бы оправданием не то что мое зрение, даже отсутствие всех конечностей.
Я вынимаю пробку и подношу бокал к горлышку, аккуратно наклоняю бутылку так, чтобы вино точно не пролилось.
– Все, хватит, – говорит она, и я протягиваю ей бокал.
После я наливаю себе, руководствуясь ее подсказками, и решаюсь произнести тост.
– Эмма… – Моя рука поднимается над столом. Не знаю, насколько нелепо я сейчас выгляжу, но я хочу сказать ей очень много вещей. – Я так рад, что мы познакомились. Я бываю грубым, ты и сама, наверное, уже поняла это в наш первый раз, – ухмыляюсь. – Да и во второй тоже. Но я никогда не встречал такой девушки, как ты. – Ерзаю на месте и пытаюсь справиться с нервами. Какого черта я вообще затеял этот разговор? Несу какую-то чушь.
Я не собираюсь признаваться в любви или еще что-то в этом роде, но я благодарен ей за все. И это я хотел сказать до того, как у меня пропал дар речи и внезапно вылетели из головы все слова.
– Я тоже рада, Уильям. – Я благодарен Эмме за то, что не выжидает молча, пока я покрываюсь алыми пятнами перед ней и пылаю от стыда. – Для меня ты особенный.
Ее голос наполняет мою грудь теплом. Эмма подносит свой бокал и легко чокается с моим. Я отпиваю немного вина. Кажется, ей нравится вечер.
– Когда ты улетаешь? Вы едете в Австралию или задержитесь в Лондоне с родителями? – спрашиваю.
– В понедельник, – отвечает она. – Мы отправимся сразу домой. Я не была там очень давно и успела соскучиться.
– Я думал, ты прилетела в Исландию только полторы недели назад, – хмурюсь я.
– О-о, – тянет Эмма. – Да. Я просто… Я жила в другом городе с подругами все это время. Было трудно находиться в пустом доме, понимаешь?
Я киваю в ответ. Мне не хватало смелости раньше, но теперь я чувствую, что могу спросить. То ли на меня так действует вино, то ли тот факт, что терять мне уже нечего.
– Я бы хотел писать тебе иногда, – говорю. – Возможно, скоро я смогу делать это сам, без посторонней помощи. Лечение Джонаса ведь должно подействовать хоть когда-нибудь, – ухмыляюсь я.
– Я… – начинает она. – Я не думаю, что это хорошая идея. Дело в том…
– Извини, – я тут же ее перебиваю, чувствуя себя полнейшим кретином, который навязывается. – Конечно. У тебя наверняка много своих забот.
– Дело не в этом, Уильям, – выдыхает она как-то устало. Я сжимаю фужер в руке, мне делается до ужаса неуютно. – У меня уже были отношения на расстоянии однажды, – говорит Эмма, и по моей спине пробегает дрожь оттого, что она назвала наше общение отношениями, хоть и не напрямую. – Это не привело ни к чему хорошему.
– Я никогда не обижу тебя, – обещаю со всей серьезностью. Чувствую, как ее пальцы нежно касаются моей руки.
– Тебе нужна настоящая девушка, Уильям, – говорит она с грустью в голосе. – Не воспоминание. Не строчки на бумаге.
– Для меня ты настоящая, – признаюсь тихо и сжимаю ее руку в ответ.
Настроение становится слишком минорным, и я предлагаю потанцевать. Когда Эмма соглашается, я ставлю пластинку в старенький проигрыватель. Его звучание напоминает дребезжание захудалой колымаги, но это лучше, чем ничего.
– Никогда не умела хорошо танцевать, – она тихонечко смеется в мое плечо, когда я кладу одну руку на ее талию, а второй нахожу ее ладошку. Сегодня она в платье. – Я отдавлю тебе все ноги.
– Это не проблема, – я ухмыляюсь и легко отрываю ее от пола, обняв обеими руками. Она удивленно выдыхает, а после обвивает мои плечи.
– Спасибо тебе, Уильям, – шепчет Эмма. – За вечер и за все это время.
Чувствую ее дыхание на своем лице и пытаюсь справиться с нахлынувшим возбуждением. Я не должен приставать к ней или нагло домогаться, не после всего того, что она сделала для меня.
Только благодаря ей я не сошел с ума за эти гребаные одиннадцать дней.
– Мне было очень хорошо с тобой.
Даже не видя ее лица, я могу понять, что в ее глазах стоят слезы, потому что голос Эммы дрожит.
Хочу предложить ей тысячи вещей. Хочу сказать, что обязательно приеду и она покажет мне тот, другой океан. Хочу пообещать ей все на свете, но это слишком сильно похоже на прощание.
Я понимаю.
Никому не нужен слепой парень.
У Эммы впереди годы, а я, возможно, не доживу и до следующей недели.
Только когда слышу ее тихий писк, понимаю, что слишком сильно сжал ее в своих объятиях, погрузивших в мысли. Не хочу ее отпускать.
– Прости, – я ослабляю хватку. – Прости, я не хотел.
Молчание затягивается, а я все кружу ее над полом, двигаясь в такт какой-то старой лирической мелодии.
Вот и все.
Наверное, она пришла, чтобы просто попрощаться, а я, как обычно, надумал себе невесть что. Нафантазировал ее желания и намерения. Но я все равно благодарен ей. Она дала мне то, на что я даже не мог рассчитывать.
– Ты будешь вспоминать обо мне, Уильям? – ее шепот возле моего уха. Влажные щеки Эммы касаются моего виска. Она плачет.
– Конечно. – Я утыкаюсь носом в изгиб ее шеи, глажу по спине, как еще недавно делала со мной Мия, чтобы успокоить. – Конечно, я буду о тебе вспоминать.
На самом деле эти одиннадцать дней в «Хепне» были маленькой жизнью. Я никогда не забуду ее и то, что произошло с нами в стенах этой лечебницы.
– Хорошо, – кивает она. – Потому что я тоже буду помнить тебя всегда.
Я нахожу ее губы безошибочно, в абсолютной тьме, как будто делал это уже сотни раз. Она отвечает сразу, и ее поцелуй более страстный, чем я помню. Она кусает мою губу, а я толкаюсь языком в ее рот.
Хотя скорее это не страсть. Так чувствуются отчаяние и обреченность. Почему-то я уже знаю, что это наш последний вечер, даже если до ее отъезда еще три дня. Я это знаю.
Опускаю ее на пол, провожу ладонью вдоль ребер, не разрывая поцелуя. Ни с кем мне не было так хорошо. Я не полный болван, конечно, у меня было разное с девушками, но до самого главного не доходило.
И я цепляюсь непослушными пальцами за подол ее платья, тяну его вверх. Скорее всего, тороплю события и делаю все неправильно. Но мои ладони дрожат, когда я прикасаюсь к ее бедрам, а Эмма издает восхитительный тихий звук.
Она отступает, делает шаг назад, а я остаюсь растерянный, в одиночестве. Слышу шелест ткани ее платья, как оно падает на пол. Мои пальцы путаются в пуговицах рубашки, когда я судорожно пытаюсь их расстегнуть.
Не могу сдержать смущенный выдох, когда она прижимается ко мне всем телом. Ее кожа чувствуется как раскаленные угли на моей, холодной. Я впервые прикасаюсь к женщине вот так.
Сейчас я не могу думать ни о чем, кроме нее. Все утренние переживания кажутся незначительной ерундой по сравнению девушкой, которая стоит напротив меня, которая мне нравится.
Я вновь целую ее. Я мог бы заниматься этим вечно, хотя бы потому, что не имею ни малейшего понятия, что делать дальше. Мои движения кажутся мне неуклюжими, ноги наливаются свинцом. Как я должен поступить, что сказать? В таких случаях вообще принято что-либо говорить? Если я все испорчу, это будет самый фееричный позор в моей жизни. Один из. Даже хуже, чем то происшествие после первого курса, когда мне врезала Мерфи.
Не знаю, почему вдруг вспомнил о ней. Не думал об этих годах в Уоррингтоне целую вечность.
Матрас прогибается и жалобно скрипит под весом наших тел, когда я опускаю ее на кровать. Запоминаю, как ощущается мягкая округлость ее груди в моей ладони.
– Тебе хорошо? – бормочу сквозь поцелуй.
Не понимаю, зачем вообще что-то спрашиваю. Я до крайности возбужден и при этом напуган. В висках бьется пульс, а мои нервы и так уже на пределе.
Все это я представлял после нашего похода в кино. Но представить, конечно же, проще, чем сделать.
Эмма тянется к пряжке ремня, меня охватывает паника. Вдруг у нее это тоже впервые? Я ведь мужчина и должен брать на себя ответственность и инициативу, но мои пальцы начинают мелко дрожать, пока я цепляюсь за ее запястье.
– В чем дело, Уильям? – ее голос полон заботы и тревоги.
– Я… – неуверенно протягиваю, отстранившись, ложусь на спину. Мне стыдно произносить это вслух, но правда ведь все равно вскроется, так или иначе. Нет смысла ее обманывать. – У меня этого никогда не было.
Слава богу, что я слепой. Если бы я мог видеть выражение ее лица, клянусь, что провалился бы сквозь землю. Она молчит какое-то время. Мне кажется, что проходят недели, прежде чем она заговаривает.
– Тогда спасибо.
Чувствую, что она улыбается, в ее голосе веселье. Она что, смеется надо мной?
– За что? – не понимаю.
– За то, что доверился мне, – говорит Эмма, и я немного расслабляюсь. Она не звучит так, будто издевается или язвит. Кажется, она совершенно искренна.
Она оставляет невесомый поцелуй на моих губах, и я отпускаю ее запястье.
Мои руки безвольно лежат вдоль тела, пока она гладит мою грудь, проводит ладонью по животу. Все мои мышцы напрягаются в этот момент.
Лязг пряжки ремня. Звук расстегнутой молнии. Шорох ткани. Я приподнимаю бедра, чтобы помочь ей избавить меня от одежды.
И я задерживаю дыхание. Слышу только стук собственного сердца в тишине палаты. Я дотрагиваюсь до ее острых колен, когда она садится сверху. Я приоткрываю рот и касаюсь тонкой кожи вдоль ее ребер.
Все в этом моменте кажется мне нереальным, невозможным, удивительным. И почему-то именно сейчас я хочу сказать, что люблю ее. Что она самое идеальное, самое доброе и светлое, что когда-либо случалось со мной.
Но я молчу.
– Все в порядке? – спрашивает она. Я не уверен, что смогу связать хотя бы пару слов, поэтому просто киваю, надеясь, что в темноте она сможет различить мой силуэт.
Эмма поднимается на мгновение и опускается на меня с тихим вздохом, а под моими закрытыми веками вспыхивают звезды.
Я притягиваю ее к себе, крепко обнимаю, неуклюже толкаясь навстречу ее телу. Я знаю, что не продержусь долго. Скорее всего, пройдет ничтожно мало времени, прежде чем все закончится. Мои пальцы безнадежно путаются в ее волосах, пока я пытаюсь ладонями обнять ее лицо, снова целую, чтобы не наговорить всех тех глупостей, что сплошным потоком готовы сорваться с моих губ.
Есть что-то обезоруживающее в том, с какой нежностью она касается меня. Как будто мы знакомы много лет. Как будто я тоже что-то для нее значу.
Эмма часто дышит, начинает двигаться резче. На ее бедрах наверняка останутся следы от моей хватки, но я едва ли могу справиться с нахлынувшими чувствами. Я хочу попросить ее остановиться, или ускориться, или…
– Уильям, – тихо зовет она, и в этот момент все вокруг замирает.
Я хватаю воздух ртом. Если бы это ощущение можно было описать… но я не знаю таких слов. Я никогда их не слышал.
Я не могу видеть, а теперь еще и слышать, в моей голове просто вакуум. Эмма лежит на моей груди, пока я пытаюсь восстановить дыхание.
Мне кажется, что с этого момента в моей жизни многое изменится. Изменюсь я сам.
Она отстраняется, и в один миг мне делается невыносимо холодно.
– Не уходи, – прошу тихо. – Останься сегодня здесь.
– Но как же правила… – Я ухмыляюсь, вспоминая ее вчерашнюю выходку, и она смеется в ответ. – Хорошо.
Я притягиваю ее ближе.
– Уильям, – смеется она, – и двух минут не прошло. Давай немного отдохнем.
Я киваю, и Эмма поправляет мою простыню. Она укрывает меня до самого подбородка, наши ноги переплетаются. Она вновь устраивается на моей груди, а я прячу лицо в ее волосах, вдыхая запах ее шампуня.
– Эмма, я хотел сказать… – Она внезапно напрягается, а я не понимаю, что сделал не так. – В чем дело? – спрашиваю встревоженно.
– Не надо, – тихо шепчет она. – Я знаю, это странно, просто… не произноси это имя. Не сейчас.
Я теряюсь, хмурю брови. Кто-то сказал, что звук собственного имени самый приятный для человека. Я думаю, что совсем не понимаю девушек.
– Я… – пытаюсь вспомнить, о чем вообще хотел сказать или спросить до этого. – Я расстроил тебя чем-то? Знаю, у меня не так много опыта…
– Ты замечательный, – перебивает Эмма, ладонью проводит по моему плечу. – Мне было очень хорошо с тобой.
Я сглатываю и закрываю глаза. Прижимаю ее к себе так, будто бы она может исчезнуть в любую секунду. Будто она принадлежит мне. Будто есть какие-то «мы».
– Спасибо, – говорю я серьезно. – Спасибо тебе за все. Я думаю… – замолкаю на мгновение, но решаю после, что скрывать мне уже нечего. – Я впервые в жизни чувствую, что кому-то нужен.
Она ничего не отвечает, но я ощущаю влажные дорожки слез на своей коже. Или мне это только кажется. Она обнимает меня крепче прежнего, и мы замираем в таком положении на долгие минуты.
Я молча вслушиваюсь в ритм ее дыхания, пока оно не становится мерным и спокойным, пока Эмма не засыпает на моей груди, а я аккуратно глажу ее по волосам, чтобы не разбудить.
Я хотел бы ей рассказать. Я больше не могу переживать все это в одиночку, но она уедет совсем скоро, ей ни к чему лишние стрессы.
Если все пройдет успешно, я обязательно найду ее. А если нет – ей незачем об этом знать.
На меня накатывает усталость. Глаза закрываются сами собой, и я проваливаюсь в сон.
Осталось три дня.
Сижу на холодном металлическом стуле в больничной сорочке. Вокруг суетятся люди, слышу их возбужденные голоса, просьбы и указания Джонаса.
Сегодня я проснулся поздно, точнее, меня разбудила Мия. Она сказала, что Джонас все-таки решил перенести операцию.
Эмма ушла еще до моего пробуждения. Скорее всего, несколько часов назад, потому что ее подушка была холодной.
Я боялся этого момента. Думал о нем почти каждую ночь эти двенадцать дней. Представлял, как это будет.
Но сейчас я ничего не чувствую, мне легко. Наверное, я уже смирился.
Единственное, о чем я жалею, что так и не успел попрощаться с Эммой. Это невежливо с моей стороны.
Усмехаюсь себе под нос. Давно ли я начал думать о правилах приличия?
Меня никогда не интересовало ничего вокруг, кроме моих собственных проблем, я был эгоистом. Теперь нет смысла приукрашивать действительность.
Но Эмма… С ней я стал лучше. Лучшей версией себя.
Я хотел бы о ней заботиться, показать ей весь мир, просто держать за руку. Очень жаль, что у нас была только эта ночь.
Но я могу себя поздравить – не умру с позорным клеймом девственника.
На самом деле это глупость. Даже если бы между нами ничего не произошло, я благодарен ей. Я жил, а не существовал все эти дни. Я не думал о смерти, просто наслаждался.
Эмма прогнала моего монстра.
– Сейчас вам введут наркоз, Уильям, – говорит Джонас. – Это не больно, через пару минут вы уснете.
– Ладно, – киваю безразлично.
Хорошо, что это будет сон. Не хочу чувствовать или понимать, что происходит. Если у Джонаса не выйдет, я просто не проснусь.
Наверное, настало время философских размышлений или что там обычно делают люди на пороге смерти?
Меня зовут Уильям Кросби, и мне девятнадцать. Приятно познакомиться.
Большую часть жизни я считал власть и деньги самой высшей ценностью. В лексиконе моего отца не было таких слов, как «любовь», «верность», «дружба», «самоотдача», зато были «статус», «прибыль», «выгода».
Я не считаю, что чем-то лучше его. Не думаю, что сделал много хорошего или доброго в этой жизни. На самом деле все было с точностью до наоборот.
Я облизываю пересохшие губы, перебираю больничную сорочку, просто чтобы занять руки.
Я больше не боюсь.
Жаль только маму, она будет сильно переживать.
Я безразлично перебираю в голове факты из собственной жизни, будто подвожу некий итог.
Попойки с Робом и Фрэнком на каникулах и наши выходные в Европе с ребятами из Итона.
Где теперь все эти люди?
Никто из них даже не стал искать меня. Написали пару писем вначале, и на этом все. Я уже говорил, что у меня никогда не было друзей. Некому обо мне горевать, кроме мамы и отца.
Но меня будет помнить Эмма, она ведь обещала. Почему-то сейчас это становится особенно ценным.
Люблю ли я ее?
Не знаю. Пара недель знакомства слишком маленький срок, чтобы бросаться такими громкими фразами, но я уверен, если бы у нас было немного больше времени, я бы обязательно влюбился.
– Пора, – говорит Джонас.
Я поднимаюсь с места и позволяю двум санитарам помочь мне лечь на каталку.
Когда меня отвозят в операционную, я все еще пытаюсь прислушиваться к происходящему, мне просто интересно.
Наверное, сейчас надо мной зажигают огромные люминесцентные лампы, прожектора, которые должны ослеплять, но перед моими глазами по-прежнему тьма.
Джонас говорит о чем-то с медсестрой. Единственное, о чем я попросил, чтобы это была не Мия. Я знаю, что она переживает, и не хочу расстраивать ее еще больше.
– Глубоко вдохните, – говорит Джонас.
Делаю, как он велит, и чувствую, как в вену входит игла. Вдыхаю полной грудью и жду, когда отключусь.
– Когда вы проснетесь, вы можете почувствовать тошноту, головокружение, боли… – голос Джонаса звучит откуда-то издалека.
Когда вы проснетесь.
А он самонадеянный.
Пытаюсь ухмыльнуться, как делал это обычно, но мышцы рта не слушаются. Кажется, наркоз уже подействовал.
Джонас начинает считать и просит меня слушать его голос.
– Десять, – произносит он, и это напоминает мне наши сеансы гипноза. Думаю, что буду скучать по ним.
– Девять.
В моей голове возникают воспоминания о лете, проведенном в Уоррингтоне, когда еще был жив дедушка. Тогда я был горд своими хорошими оценками. Папа купил мне новый велосипед.
– Восемь.
Рождество третьего курса Итона. Мама испекла пирог сама. Она очень вкусно готовит, хоть и редко. Запахи ели и корицы, запах дома.
– Семь.
Четвертый курс и мой первый поцелуй. Это была девушка, с которой мы случайно познакомились в Лондоне. Наверное, я облажался, потому что пытался облапать ее с головы до ног. Еще три месяца я не появлялся в городе на выходных, хоть шанс столкнуться с ней был практически равен нулю. Мне было стыдно.
– Шесть.
Первая игра за сборную, первая отработка наказаний, первый бокал виски, первое похмелье.
– Пять.
Я стараюсь вспоминать лишь хорошее, проматывая в голове отрывки с аварией и задержанием отца. Я давно пережил это и совсем не хочу грустить.
Чувствую легкость во всем теле. Все мои мышцы расслабляются, я будто парю.
– Четыре.
Оказывается, это не так уж и страшно – умирать. Но у меня все еще есть пятьдесят процентов, и это не так уж мало, хотя… учитывая мое везение…
– Три.
Моя тьма постепенно отступает. Ее сменяет густой молочный туман. Не знаю, как это работает, но мне хорошо.
– Два.
Мое дыхание спокойное и размеренное. Я больше не волнуюсь ни о чем, постепенно погружаясь в глубокий сон.
– Один.
Вот и все.
Элизабет складывает вещи аккуратными стопками. Перекладывает их с места на место. На самом деле она уже давно собралась, но хоть какая-то деятельность успокаивает, позволяет размышлять здраво.
Сегодня ее последний день в Исландии.
Ровно в два часа дня она должна появиться в дверях лечебницы «Хепн». Должна подписать необходимые документы и забрать маму с папой.
Она пытается оторвать небольшую ниточку от джемпера, но сильно тянет за конец, и дыра расходится. Элизабет равнодушно наблюдает за этим, тянет еще сильнее. В этой одежде она была, когда они с Уильямом ходили в кино.
Позавчера утром она проснулась, едва вышло солнце. Было около шести. Уильям еще крепко спал. Он выглядел спокойным, расслабленным и таким юным. Она занесла руку, чтобы убрать прядь с его лба, но тут же осеклась. Она не хотела его будить.
Элизабет наблюдала за ним еще около десяти минут, а после собрала свои вещи, разбросанные по полу, вышла и тихонечко прикрыла за собой дверь.
Да, она сбежала. Жалко, трусливо и по-детски.
В конечном счете одна маленькая, незначительная ложь начала обрастать новыми подробностями, увеличиваться в размерах, словно снежный ком, и сейчас она понимает, что это глупое вранье способно задушить ее. Оно давит ей на грудь, не дает дышать.
Она не могла бы обманывать Уильяма после этой ночи. Но и сказать правду она тоже не решилась.
Она застегивает свою дорожную сумку, вешает ее на плечо, и во взгляде появляется решительность.
Элизабет не уедет вот так, не попрощавшись с Уильямом. Она обдумывала это два дня, наблюдая за черным берегом пляжа Вика из своего окна. Соврала еще и родителям о плохом самочувствии, сославшись на пищевое отравление, лишь бы не появляться там. Случайно с ним не столкнуться.
Сегодня она приедет в «Хепн», найдет его и скажет правду.
То есть абсолютно всю. Включая то, что успела привыкнуть к нему, что он ей нравится, что она хотела бы общаться с ним и дальше и что очень сильно сожалеет о своем поступке.
У нее был шанс озвучить все это, когда они танцевали. Когда она сказала, что мамино лечение подходит к концу, но Уильям промолчал. Если бы он только спросил… Хотя она понимает, что это лишь отговорки.
– Даниель, – кричит Элизабет. Хозяин домика возится неподалеку с рыболовными сетями. Она подходит ближе и протягивает ему ключи. – Спасибо, Даниель. Мне очень понравилось у вас. Здесь волшебно.
Старик улыбается, щурится на солнце, но в его взгляде проскальзывает толика сомнения.
– Уж не наши ли парни напугали вас, мисс Элизабет? – спрашивает он. – Вы все две недели в лечебнице провели или сидели взаперти.
– Ничего такого, – улыбается она. – Мне просто нужно было уединение, чтобы закончить свою работу, а ваш домик и этот чудесный вид очень помогли мне.
– И о чем же ваша книга? – Даниель забирает ключи. Интересуется скорее чисто из вежливости.
– О лжи, – говорит Элизабет не задумываясь. – О неправильно принятых решениях, бушующих волнах океана и бумажных драконах. – Она улыбается уголком рта, когда вспоминает впечатляющую коллекцию в комнате Уильяма.
Даниель прыскает в кулак и мотает головой из стороны в сторону.
– Что? – удивляется Элизабет.
– Обычно такие юные леди пишут о любви, – добродушно усмехается он. – О чувствах или еще о чем-то в этом роде, – он делает неопределенный жест рукой. Даниель выглядит как человек, умудренный опытом и бесконечно далекий от любовных драм.
– Любовь там тоже была, – она грустно улыбается, вдыхает в последний раз соленый воздух Вика. – Наверняка это была она.
– Какой-то странный набор. – Даниель останавливается на мгновение и прищуривается. Элизабет смеется в ответ.
– Вот и я так думаю.
Вначале они с родителями хотели уехать сразу же, но в итоге решили, что всем им не помешает еще немного свежего воздуха. К тому же Фло очень хотела увидеть своими глазами черные пляжи, о которых так много рассказывала ее дочь.
Поэтому Элизабет сняла на три дня почти такой же домик в соседней деревне.
Она не решилась спрашивать разрешения у Даниеля остаться еще ненадолго. Ведь как бы она объяснила тогда, что написание книги закончилось тем, что в итоге она забрала из лечебницы для душевнобольных парочку незнакомых ей психов. Как бы это выглядело?
Элизабет качает головой, задумавшись. Она совсем завралась.
Она прощается с Петером, садится за руль и выезжает на окружную дорогу, сворачивая в сторону «Хепна». С удивлением подмечает, что вид бледно-голубого «Форда Англия» уже не вызывает в ней прежних чувств. Она уверенно держится за руль, полностью контролируя ситуацию.
На дороге пусто, как и всегда. В Исландии в принципе очень легко остаться наедине с самим собой. Можно мчаться по трассе несколько часов и не встретить на своем пути и десятка машин. Именно за это она полюбила остров еще больше. Она думает, что здесь смогла найти себя.
Она опускает стекло, чтобы полной грудью вдохнуть свежий морской воздух. Подставляет лицо под яркие лучи солнца. В Исландию приходит настоящая весна.
Чем ближе Элизабет к леднику, тем пасмурнее становится погода. Из-за накрапывающего дождя приходится закрыть окно. Видимость на дороге ухудшается, но она давит на газ, крепче цепляясь за руль.
Автомобиль тормозит у главных ворот. Пальцы нервно подрагивают от прикосновения к кованой ограде, которую она открывала уже множество раз, но Элизабет смело шагает вперед.
Она щурится, чтобы разглядеть хоть что-то в густом молочном тумане. Добирается до центральной аллеи, где Уильям ждал ее каждый день, но в парке безлюдно.
Элизабет начинает нервничать. Чувствует, как в груди нарастает тревога с очередным шагом, который приближает ее к главным дверям лечебницы.
Он не мог уехать. Не мог просто исчезнуть. Уильям лечился здесь полтора года до нее, и не было никаких предпосылок, что его должны выписать. По крайней мере, он не говорил…
Элизабет замирает, вцепившись в огромную изогнутую ручку дубовой двери. Вспоминает его слова о том, что доктор Джонас хочет что-то попробовать.
Он сказал это тогда, в баре. Но не может же… Нет, Уильям не уточнял, какие методы лечения хочет использовать Джонас и что конкретно ему предстоит.
Элизабет с силой тянет за ручку, распахивает дверь и несется по пустынному коридору больницы.
Она слышит лишь стук собственного сердца где-то в ушах. Она не должна так волноваться только потому, что Уильям решил не выходить на улицу в такую отвратительную погоду, но в душе нарастает паника, тревога, которая смешивается с предчувствием чего-то нехорошего.
Она останавливается напротив двери с номером «138». Его палата в дальнем конце крыла. Заносит руку, чтобы постучать, но неловко мнется в нерешительности еще несколько мгновений.
Она так испугалась неизвестно чего, что из головы вылетели все оправдания. Вся речь, которую она готовила для Уильяма два дня.
Неважно. Самое главное, чтобы с ним все было в порядке.
Она робко стучит два раза. Надеется услышать его «войдите», но отвечает ей только тишина. Трясущимися пальцами сжимает дверную ручку и тянет на себя. Ее встречает поток морозного воздуха из настежь открытого окна.
Она никогда не задумывалась, что ощущает человек, когда входит в палату к своему близкому и видит лишь стерильную чистоту.
Элизабет бегает взглядом по всем поверхностям в комнате: здесь не осталось ни одной его личной вещи. Полка с драконами пуста. Она делает шаг вперед и решительно распахивает шкаф, в котором одиноко покоятся несколько вешалок.
Белая хрустящая простыня заправлена по линейке. Элизабет не хочет думать, что она ждет своего нового пациента.
Это похоже даже не на истерику, на агонию, когда она открывает каждый чертов шкаф и ящик в палате, пытаясь найти следы его пребывания.
Возможно, сегодня его вещи забрали в прачечную и решили сменить постельное белье, а Уильям на процедурах, именно поэтому…
Элизабет сама не понимает, в какой конкретно момент начинает плакать. Она всхлипывает и пытается утереть рукавом слезы, которые текут по ее лицу сплошным потоком.
Что-то случилось. Здесь пусто, Уильяма тут больше нет.
Она прикрывает рот ладонью и делает глубокий вдох, чтобы успокоиться.
В конце концов, еще ничего не известно. Она не понимает, почему так реагирует, но возле дальней ножки кровати она замечает маленький уголок больничного бланка. Элизабет встает на колени и наклоняется, протягивает руку.
Это роза. Бумажный цветок, который подарил ей Уильям три дня назад. Должно быть, его не заметили, когда убирали палату.
– Мисс? – в дверях появляется светловолосая пухлая женщина низкого роста. Ее брови сведены в строгую линию, а на груди Элизабет может рассмотреть бейдж с именем «Мия».
Кажется, это медсестра Уильяма.
– Простите, – начинает оправдываться она. – Я не хотела врываться вот так, просто я ищу Уильяма и…
Выражение ее лица меняется. Со строгого на понимающее, а после… Элизабет отказывается давать название этой эмоции.
– Мне жаль, – говорит Мия.