Я оказываюсь в лете пятьдесят восьмого. В тот год я вернулся на все каникулы в Уоррингтон и страшно сокрушался по этому поводу.
– Кончай это! – выкрикивает Роб. – Все девчонки только о тебе и болтают. Уильям то, Уильям се, – он кривит лицо и произносит последнюю фразу до ужаса писклявым голосом. – Нам ничего не обломится без тебя. Давай поднимай свою задницу, пошевеливайся.
Роб и Фрэнк гостят у меня на выходных. Они всегда приезжают с радостью по первому приглашению, хотя за прошедший учебный год я получил от них не больше трех писем на праздники. Что кажется мне странным, но я не придаю этому большого значения.
Мы сидим на пирсе у озера и потягиваем виски, который я стащил у отца. Лица у всех важные до невозможности, но мы, словно зайцы, оглядываемся от каждого шороха в надежде, что нас не застукают.
Отец и так не в лучшем расположении духа в последнее время – проблемы на заводе. Я слышал вчера, как он громко кричал в трубку что-то об оптимизации и сокращении расходов, но это обычное дело.
– Не хочу, – отмахиваюсь я. – Сейчас невозможная жара, а мы и так отлично отдыхаем.
– Давай же, – подхватывает нытье друга Фрэнк. – В забегаловке на углу Лонг-лэйн и Уинвик поставили новый музыкальный автомат. Там сейчас полгорода, наверное.
– Именно поэтому я и не хочу туда идти! – возмущаюсь я.
Так проходят добрые полчаса. Я понимаю, что остался в подавляющем меньшинстве, и уныло плетусь собираться.
Воздух в середине июля обжигающе горячий, кажется, будто плавится асфальт.
Дик паркуется недалеко от входа и обещает забрать нас через три часа.
– Уильям, привет! – проход в кафе тут же загораживает Мередит. У нее широкая улыбка, что только подчеркивает ее лошадиные зубы, и очки в толстой роговой оправе.
За спиной я тут же слышу свист и улюлюканье этих двух кретинов. Она наша бывшая одноклассница.
– Привет, – вежливо улыбаюсь и пытаюсь отделаться от нее как можно скорее, протискиваясь в узкий дверной проем.
– Мы заняли столик, можешь присоединиться! – окликает она меня, но я почти не слышу, ее голос заглушает громкая музыка, доносящаяся из автомата.
– Другое дело, – хлопает меня по плечу Фрэнк и в танце устремляется к барной стойке. – Закажем по молочному коктейлю.
Я чувствую себя неуютно, как рыба, выброшенная на берег. В Итоне я успел привыкнуть к совершенно другой обстановке.
Годы муштры, изнурительных тренировок и чисто мужской компании сделали свое дело.
– Симпатичная блондинка на три часа, – зудит мне на ухо Роб так громко, что перекрикивает музыкальный автомат. – Повторяю, симпатичная блондинка на три часа. Смотрит на тебя.
Я поворачиваю голову вправо и тут же натыкаюсь взглядом на девушку в голубом платье. Оно такое легкое, что почти просвечивает. Или это я сам себе надумываю.
Она улыбается, сначала робко, а потом более открыто, поднимает руку, чтобы помахать.
Но момент упущен. Открывается дверь, и в кафе вваливаются Сид и Фредди, а за ними, как обычно, плетется Элизабет Мерфи.
– Ну же, – Фрэнк тычет меня локтем в ребра так сильно, что я едва не давлюсь. – Подойди к ней, познакомься.
Троица проходит прямиком к тому столику, за которым стоит девушка в голубом. Сид громко орет и кривляется, обращая на себя всеобщее внимание.
Девушки смотрят на него с нескрываемым обожанием, когда он начинает выделываться, пытаясь повторить движения Элвиса, а мне он кажется просто бестолковым веснушчатым болваном.
И что они в нем находят? Ума не приложу.
– Уильям, ты чего застыл? – шипит на меня Роб. – Она же с тебя глаз не сводит!
Вокруг царят веселье и суматоха. И вроде бы никому и ни до кого нет дела. Но это только кажущаяся иллюзия.
Я уверен, все тут же замолкнут и обратятся в слух, стоит мне сделать шаг к вражескому столику. Нет, я не боюсь ни Сида, ни Фредди. Ни уж тем более Мерфи, которой по какой-то нелепой случайности удалось застать меня врасплох несколько лет назад.
Мы уже давно не дети, да и если эти двое вдруг захотят выяснить отношения – я готов. Годы, проведенные в интернате, научили меня не только литературе и экономике, я теперь еще и неплохо дерусь.
Но когда дело касается девушек, я всегда чувствую себя отстающим. Должно быть, сказывается отсутствие опыта. Мне не хочется попасть в идиотскую ситуацию на глазах у половины города. Моя гордость этого не вынесет.
– Ну? – наседает Фрэнк.
Они веселятся. Девушка в голубом уже о чем-то щебечет с Фредди.
– Не в моем вкусе, – равнодушно бросаю я. – Посмотрите на ее лодыжки, они же толстые.
Роб закатывает глаза и, слава богам, меняет тему.
Я быстро отворачиваюсь. Делаю вид, что меня невероятно интересуют новости из Чешира. Чувствую, что мои скулы и шея безнадежно покраснели.
Фрэнк и Роб вдалбливали мне это с самого приезда. Говорили, что слышали от своих сестер, которые слышали это от своих подруг, что по мне сохнет половина города. Мое фото с соревнований по регби в Итоне опубликовали в местной газете весной. По-моему, они преувеличивают или попросту издеваются.
В любом случае я не собираюсь подыгрывать им и позорить себя.
– Эй, – толкает меня Роб. – А Мерфи сегодня в платье. И лодыжки у нее что надо.
Я только хмыкаю себе под нос и вскользь пробегаю взглядом по голым ногам Элизабет Мерфи, не без досады подмечая, что друг чертовски прав.
– Вы можете вернуться, Уильям, – слышу голос Джонаса. Чувствую тупую пульсирующую боль в голове. – Как вы?
– В порядке, – киваю. Не хочу тратить время на лишние разговоры, у меня еще есть дела.
Это просто очередной бесполезно потраченный час. Один из сотен таких же, проведенных в его обществе.
– Хорошо. Сейчас нам нужно будет взять у вас кровь на анализ, – продолжает он деловито. Я слышу шорох обертки шприца, по кабинету разносится отчетливый запах спирта. – Я заметил, что вы начали общаться с одной нашей гостей, – произносит он, и я напрягаюсь. Не собираюсь обсуждать с ним Эмму.
Джонас затягивает жгут на моем плече чуть выше локтя и щелкает пальцами по венам. Я сглатываю, чтобы смочить пересохшее горло. Всегда ненавидел уколы.
– Что-то в этом роде, – отвечаю расплывчато.
– Мне нравится, что вы стали покидать пределы своей комнаты намного чаще. Общение с этой юной мисс явно идет вам на пользу.
Я лишь фыркаю в ответ. Никогда не просил у Джонаса отеческих советов. Строго говоря, я стараюсь избегать его общества. От него у меня мурашки по коже размером с гребаный горох.
– Я думаю, что все испортил, – не могу взять в толк, зачем говорю ему все это. С недавних пор мои действия противоречат моим же доводам. – Ей незачем общаться со мной каждый день. Наверное, Эмма считает меня жалким.
Следует долгая пауза.
– Эмма… – задумчиво повторяет Джонас. – Красивое имя. И с чего же вы сделали такой вывод?
Я медлю несколько мгновений. Не знаю, насколько уместным будет передавать ему наш вчерашний разговор, но терять мне в любом случае нечего. К тому же Джонас доктор. Я лишь надеюсь на его совесть и на то, что он не станет разносить сплетни о нас по всей больнице.
Именно поэтому я скрываю самую личную информацию от Мии, и эту в том числе. Она не со зла, я уверен, просто эта женщина очень любит поговорить.
– Она сказала, что я не стал бы проводить с ней время, будь я зрячим. Не дословно, конечно, но что-то в этом роде, – поясняю я. – Хотя я уверял ее, что это не так. Думаю, она хотела прекратить наше общение. Не знаю, чем я мог ее обидеть. Все было… – в моей голове вертятся сотни эпитетов, потому что до сих пор я чувствую легкое касание ее пальцев к моим губам, вес ее небольшой груди в моих ладонях. – Все было хорошо, – сухо подытоживаю я.
– Хм, – только изрекает Джонас в ответ. – А вы не считаете, что у людей могут быть свои причины на те или иные действия? Никак не связанные с вами. Если она не прервала общение раньше, значит, эта мисс все же видит в вас что-то хорошее, Уильям. Что-то, что вы сами никак не можете разглядеть, вот только слепота тут ни при чем.
Стискиваю зубы, когда в кожу медленно входит тонкий острый конец металлической иглы. Не могу не представлять, как это будет с моим мозгом.
Как вообще может помочь что-то в подобном ключе – забить молотком кол в чью-то голову.
– Чем планируете заняться после выхода из лечебницы? – спрашивает Джонас, и я изгибаю бровь.
– Не знаю, – отвечаю совершенно честно. – Я пока об этом не думал.
– А стоило бы, – поучительно изрекает он. – Быть может, вы не в состоянии разглядеть свое будущее лишь потому, что так отчаянно не хотите признать свое прошлое.
Я неопределенно хмыкаю на это его философское замечание. Большей чуши в жизни не слышал.
– На сегодня мы закончили. Нам нужно завершить еще несколько исследований, – говорит Джонас. – Если повезет, мы сможем прооперировать вас раньше срока.
Я замираю, перестаю возиться с манжетой и поднимаю голову в ту сторону, откуда доносится голос.
– Раньше? – Во мне разрастается паника. – Насколько раньше?
– Может, через пару дней, – безразлично говорит он.
Холодный пот скапливается на лбу и на спине. Я чувствую его между лопаток, вся моя рубашка мокрая от одной только его фразы.
– Я думал, что… – не знаю, что именно хочу сказать. Меня должно это обрадовать, вот только я ни хрена не счастлив.
– Какие-то проблемы, Уильям? – уточняет он.
Если честно, я уже начал сомневаться.
Понимаю, что недолгое знакомство с девушкой, с которой вы совсем скоро расстанетесь навсегда, очень слабый аргумент, но для меня эти несколько дней, что мы провели с Эммой, были наполнены событиями гораздо больше, чем последние полтора года.
Но у меня не будет будущего, если я останусь слепым. Я не должен себя обманывать. Днем раньше, днем позже – это все равно ничего уже не изменит. Вот только как справиться с дрожью в пальцах.
– Нет, – отвечаю коротко, чтобы голос не сорвался. – Никаких.
– Хорошо, тогда… – тянет он и хлопает меня по плечу. – На сегодня мы закончили, я провожу вас.
Я послушно поднимаюсь, хотя совсем не чувствую ног, выхожу вслед за ним.
Джонас напевает себе под нос, пока мы спускаемся по лестнице. На первом этаже он передает меня в руки Мии и переговаривается о чем-то со старшей медсестрой, звенит связкой ключей.
– Он уезжает? – спрашиваю, когда Мия увлекает меня дальше по коридору.
– Похоже на то. Доктор Джонас сказал, что у него есть какие-то дела неподалеку.
Я прислушиваюсь к шорохам и звукам. Определяю, что в коридоре мы одни.
– У меня есть к тебе просьба, – шепотом говорю я, остановившись. Мия внимательно слушает. – Я хочу позвонить матери, – склоняюсь к ней ближе. – Сейчас.
– Мне это не нравится, Уильям, – отвечает она опасливо.
– Я не собираюсь срывать операцию, не переживай, я просто… – задумываюсь на мгновение и сам не знаю, что тут сказать. О чем я буду с ней говорить, как объясню свой неожиданный звонок? – Я просто хочу услышать ее голос, – выпаливаю первое, что приходит на ум, и это оказывается чистой правдой.
Она молчит, наверное, прикидывает, насколько сильно ей влетит, если кто-то нас засечет. Телефон, по которому можно связаться с внешним миром, здесь есть только в кабинете Джонаса, и пользоваться им разрешено в строго отведенные дни.
– Ох, ты когда-нибудь доведешь меня до выговора, – протестует она, но все же берет меня под руку. – Пойдем.
Мы добираемся до моей палаты, где она меня и оставляет.
– Сиди тут, а я выясню, что к чему.
В ожидании проходят долгие минуты, а я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме мыслей, которые пытаются меня оглушить.
Два дня. Даже не четыре.
Но он сказал, что это не точно, так что я смогу рассчитывать на небольшую отсрочку.
Спрашивать разрешения у Джонаса было бы чистой глупостью. Он не позволил бы мне позвонить матери, опасаясь, что я могу сорвать его эксперимент, а говорить при нем я бы не стал.
Разумеется, я не собираюсь сообщать маме об операции. Мне было бы легче, знай о ней еще кто-нибудь, кроме Джонаса и Мии, но я не хочу, чтобы она переживала.
Я вытираю вспотевшие ладони о брюки. Надеюсь, что у Мии получится, ведь вряд ли мне еще выпадет такой случай – Джонас ошивается в своем кабинете, кажется, круглыми сутками.
Я немного успокаиваюсь, думаю, что смогу справиться с этим разговором, пока Мия не открывает дверь.
– Он уехал, – шипит она, будто бы в моей палате есть еще кто-то, кто смог бы нас подслушать. – Только скорее, Уильям. Мне так влетит, если кто-то узнает.
Я хватаю свою трость. В голове все тот же сумбур.
Мы добираемся до кабинета Джонаса какими-то окольными путями – не помню, сколько лестниц и поворотов по дороге в его кабинет.
Мия заводит меня внутрь, как и всегда, отодвигает стул, набирает номер и прикрывает за собой дверь, не забыв напомнить, чтобы я поторапливался.
Мое сердце громко стучит в груди. Я прикладываю трубку к уху, слушаю гудок за гудком. Отчаянно ищу тему для беседы, чтобы не вызвать лишних подозрений.
Я понятия не имею, о чем буду говорить с ней, а так нельзя. Если она заметит что-то неладное, станет нервничать, выспрашивать, и я точно сдамся.
На том конце провода поднимают трубку. Мое горло сковывает, я не могу выговорить ни слова, когда слышу ее голос.
– Уильям? – зовет мама. – Это ты?
Не знаю, каким образом она сразу же это поняла. Но теперь бросить трубку или списать все на ошибку в номере не удастся.
– Уильям? – повторяет она снова и снова. Мои глаза делаются влажными.
В голову лезет одна чушь. Что я могу сказать матери, чтобы она не сильно переживала о смерти собственного сына, если что-то пойдет не так?
– Привет, мама, – отвечаю хрипло и тут же замолкаю, чтобы не сорваться на плач.
– Что-то случилось? Ты в порядке? Я ждала твоего звонка через неделю. Ты… ты меня слышишь?
Я зажимаю трубку рукой. Собирался подбодрить ее, но не могу подобрать подходящих слов.
– Да-да, я в порядке, мама, – отвечаю, немного успокоившись. – Все хорошо. Просто соскучился.
Она замолкает ненадолго. Похоже, ищет в моих словах двойное дно. Я никогда не мог ее обмануть. На что я вообще надеялся, затеяв этот звонок?
– У тебя странный голос, Уильям, – говорит она. – Он что, опять начал свои процедуры? Это снова инсулинотерапия? Они не лечат тебя, а мучают!
– Все хорошо, мама. Здесь все относятся ко мне хорошо, – уверяю я.
– Я узнавала о клинике в Швейцарии, – вновь заводит старую пластинку она. – Если у доктора Джонаса не выйдет, ничего страшного. Мы можем попробовать еще раз. Обратиться к другим врачам. Они почти согласились принять тебя, нужно только…
– Мы это уже обсуждали, – отвечаю устало и тру виски, потому что голова вновь начинает раскалываться. – Я… не думаю, что смогу пройти через все это снова.
До Джонаса были и другие врачи, каждый со своим методом лечения. И абсолютно неважно, что ни один из их способов не помог, дело вовсе не в этом. Я устал надеяться – оказывается, это сильно изматывает.
– Уильям, – огорченно выдыхает мама. Я расстроил ее, как и всегда. – Ты не должен опускать руки. Так нельзя. Нужно верить в лучшее.
Я с силой зажмуриваю глаза, нижняя губа дрожит. Я не могу издать ни звука, потому что боюсь расплакаться прямо здесь, при ней. Но мне так не хватает этих слов. Я отчаянно ищу поддержки хоть в ком-то, потому что сам уже не справляюсь.
– И если тебе там плохо, прошу, возвращайся домой. Ты… Мы справимся вместе, я обещаю, мы найдем клинику. Мы…
Я запрокидываю голову, чтобы хотя бы этим остановить поток слез, вдыхаю глубоко и собираю по крупицам все свои силы, чтобы продолжить говорить.
– Расскажи мне что-нибудь, – прошу тихо, даже не надеясь, что она меня услышит. Но мама мгновенно замолкает. – Как там дома, как дела у папы?
На том конце тишина, и я уже начинаю думать, что связь прервалась, но мама говорит:
– Недавно приходил адвокат. Не могу рассказать по телефону всех подробностей, но, кажется, они пришли к какому-то соглашению. Он сказал, что с Артура должны снять обвинения уже на этой неделе. Я не хотела волновать тебя раньше времени и…
– Это же замечательно, – улыбаюсь сквозь слезы я. Мне становится немного легче. Ведь когда все закончится, отец уже будет дома, будет рядом с ней.
– Это значит, что я смогу прилететь к тебе совсем скоро, Уильям. Как только снимут домашний арест, я куплю билет на первый же самолет. Я так соскучилась по тебе, сынок.
Я открываю рот, чтобы сказать, что делать этого не нужно, но тут же одергиваю себя.
– Конечно, мама, – отвечаю. Мои челюсти сжимаются. Как сильно я бы хотел ее обнять. – Я буду ждать тебя. Я тоже соскучился.
Я нахожу оправдания своему вранью очень легко.
– Знаешь, я тут подумал о том кафе в Париже, где мы были все вместе несколько лет назад. Помнишь их круассаны?
– Да, – отвечает мама, и я слышу отчетливый всхлип. – Да, я помню.
– Я… Похоже, мне придется задержаться здесь на какое-то время. Но вы с отцом обязательно съездите туда, как только выпадет шанс.
– Это ничего страшного, мы дождемся тебя, котенок.
Повисает молчание. Я крепко держу трубку у уха. Даже звук ее дыхания успокаивает меня. Хочется продлить это чувство еще ненадолго.
– У меня было столько слов, а теперь я не знаю, что сказать. Прости, что доставил тебе так много неприятностей.
– Уильям… Почему мне кажется, что ты… Я всегда поддержу тебя, буду с тобой, ты ведь это знаешь?
– Да, мама, – лгу я, потому что это неправда. Я провел годы в Итоне в одиночестве, полтора года проторчал в лечебнице, в богом забытом месте. И умирать я буду один. – Да, я это знаю. Я люблю тебя.
Я кладу трубку, не дождавшись ее ответа. Даю себе минуту, чтобы справиться, начать дышать ровно, а затем зову Мию.
Пора убираться отсюда.
– Здравствуйте. Отличная погода, не правда ли? – доктор Джонас находит Элизабет, когда она бесцельно бродит по двору лечебницы.
– Здравствуйте, – кивает она, то и дело оглядывается по сторонам. Она не хочет прослыть грубиянкой, но, если появится Уильям, велик шанс, что доктор Джонас сболтнет лишнего, выдаст ее, назвав по имени.
– Я заметил, что вы в последнее время чем-то озабочены, мисс Мерфи, а ведь Фло идет на поправку. – Джонас пристраивается рядом с ней. Похоже, он всерьез настроен на разговор.
– Просто все еще переживаю насчет отъезда домой, – пожимает плечами Элизабет.
И это тоже волнует ее, вот только большую часть мыслей сейчас занимает другой пациент. У ее мамы все в порядке, они будут вместе, когда закончится лечение, а Уильям останется здесь в одиночестве, один на один с воспоминаниями о девушке, которой никогда не существовало. Она даже не сможет писать ему, ведь он не прочтет ее послание.
Но уже полдень, родители отправились на процедуры, а его все нет.
Она ожидала найти его на их прежнем месте – на центральной аллее, – вот только скамейка неподалеку от главного корпуса пуста, но это неудивительно.
Должно быть, Элизабет напугала его своей вчерашней истерикой. Она сама не знает, что на нее нашло.
– Я хочу показать вам кое-что, – голос доктора Джонаса вырывает ее из пучины самокопания.
– Что? Сейчас? – Скоро должны вернуться родители, она обещала их дождаться. – Это не совсем удобно, – вежливо улыбается Элизабет, всей душой надеясь отделаться от него как можно скорее.
– Это недалеко, мы воспользуемся автомобилем. – Джонас не ждет, что она ответит или решит, он просто разворачивается и направляется к заднему двору клиники, будто ее согласия вовсе не требуется.
Она в последний раз окидывает взглядом аллею, чертыхается, но все же решает не спорить и устремляется за ним.
– Куда мы едем?
Кабриолет Джонаса красного цвета, тот самый, что она видела еще в первый день, выглядит нелепо посреди исландских ледников, но доктор, кажется, не придает этому никакого значения.
– Здесь есть одно место, – говорит Джонас и выруливает на окружную трассу. – Вы обязаны там побывать.
– Что за место? – Элизабет пытается перекричать рев мотора и свист в ушах.
– Пляж, – повышает голос доктор Джонас. – Сами все увидите.
Элизабет закусывает губу и отворачивается. Зачем, ради всего святого, ей ехать на пляж?!
Она видела черный пляж в Вике, она наблюдает его каждое утро из своего окна. Она видела десятки пляжей, пока они ехали с Даниелем из Рейкьявика по окружной трассе.
– Не беспокойтесь, мы вернемся быстро, – Джонас вклинивается в ее рассуждения, внутренний монолог, будто может читать все ее мысли, и Элизабет невольно ежится.
Спустя десять или пятнадцать минут кабриолет Джонаса тормозит возле крутого обрыва на отшибе трассы.
Становится ясно, что они никак не смогут спуститься к морю, только если слететь кубарем. Она начинает нервничать и одергивать рукав пальто. Зачем вообще было соглашаться на этот вздор.
– Успокойтесь, Элизабет. – Джонас улыбается, как Чеширский Кот. – Доверьтесь мне.
Когда он выходит из машины и огибает ее, чтобы помочь, Элизабет подает свою руку и полной грудью вдыхает свежий морской бриз.
В этой части Исландии волшебные виды на Атлантический океан, но пляж внизу кажется необитаемым. Он выглядит пустынным и диким, и это неудивительно, ведь в пределах видимости она не находит ни одной лестницы или спуска, который был бы чуть менее крутым, чем отвесный.
– Нам сюда.
Она держит Джонаса под руку, когда он подводит ее к обрыву.
– Вы же не… – договорить она не успевает. Доктор Джонас делает шаг вниз, увлекая ее за собой. Он ловко перепрыгивает с камня на камень, будто наперед знает, какой из них надежнее.
У Элизабет перед глазами мелькают собственные ноги, так быстро она ими передвигает в попытке угнаться за ним и не сломать себе шею.
Все заканчивается быстро и куда лучше, чем она ожидала.
– Что… что это было? – спрашивает она, пытаясь отдышаться.
– Мое любимое место во всей Исландии, не считая «Хепна», – улыбается Джонас. – Спуск не такой страшный, если наверняка знать, куда ступать.
Элизабет тяжело дышит, оглядывается по сторонам. Она уже успела заметить одну странную тенденцию – море на острове везде разного цвета. Все зависит от песка, погоды, ветра и еще множества факторов. Столько оттенков синего она не видела ни разу за всю свою жизнь.
– Мне здесь нравится, – протягивает Элизабет и закрывает глаза. Подставляет лицо под скудные лучи холодного северного солнца и внезапно слышит отчаянный крик.
Она вздрагивает и открывает глаза, а после понимает, что доктор Джонас отошел от нее на несколько метров, повернулся лицом к океану, широко расставил руки и начал истошно орать.
– Что случилось? – она пытается подойти ближе, но волны отгоняют ее, Джонас уже по колено в воде.
Боже, если он и вправду тронулся умом в своем странном кабинете… Она даже не предполагает, что делать. Как можно помочь такому человеку и нужно ли помогать ему вообще?
– Доктор Джонас, – снова зовет она. – В чем дело? Могу я чем-то…
– Чего вы хотите, Элизабет? – внезапно он оборачивается. На его лице широкая, почти безумная улыбка.
Элизабет пытается взять себя в руки, но на самом деле она в ужасе.
– Я не понимаю. – Она начинает судорожно искать пути к отступлению, но пляж взят в плотное кольцо гор, а впереди только бушующие волны Атлантического океана, которые не спасут ее в любом случае.
Можно было бы попробовать добраться до этой треклятой машины, но ей не выбраться отсюда без Джонаса, скорее она переломает себе ноги.
– Чего вы хотите от жизни? – Он смеется, и его ноги вязнут в грязно-сером песке, тогда как она остается в стороне от береговой линии.
– Хочу, чтобы мама поправилась, – произносит она тихо. Возможно, если дать Джонасу ответ на его вопрос, то они покончат с этим достаточно быстро. Она где-то слышала, что не стоит злить нетрезвых или умалишенных людей.
Сейчас ей кажется, что главный врач лечебницы «Хепн» объединяет в себе два этих качества.
– Ответ неверный, – кричит Джонас и поднимает с земли огромный валун. Он весит больше десятка килограмм, это точно, но сухой, щуплый мужчина держит его над головой на вытянутых руках, а после швыряет в море. – Попытка номер два.
Элизабет сглатывает, прочищает пересохшее горло и пятится.
– Я-я хочу, чтобы моя семья была в порядке, чтобы у мамы не было новых рецидивов, а папу взяли обратно на его любимую работу, – она пытается дать развернутый ответ, хоть и не вполне понимает, что конкретно ему нужно.
– И снова мимо, – хохочет Джонас. Он запрокидывает голову назад и снова кричит, отчаянно и дико. Должно быть, он сорвет голос уже через пару минут. – Ну же, попробуйте, Элизабет, – настаивает он. – Давайте, крикните что есть мочи.
– Я не хочу, я не… – и тут происходит самое странное.
Доктор Джонас – директор лечебницы «Хепн», профессор, медик и просто уважаемый человек – начинает танцевать. Он щелкает пальцами в такт одному ему известной музыке. Он стучит каблуком по песку и напевает себе под нос.
Становится абсолютно очевидно, что Джонас безумен.
– Когда вы в последний раз испытывали оргазм, Элизабет? – Она открывает рот, но тут же задыхается от этой бестактности. – От своих пальцев или от чужих, неважно. – Джонас запрокидывает голову и качается в такт неизвестно чему.
– При чем здесь… Я не стану обсуждать…
– Когда выпивали больше, чем позволяют правила приличия? – продолжает он. – Когда в последний раз смотрели на себя в зеркало и вам нравилось то, что вы видите? Когда вы покупали для себя дорогую и ненужную вещь лишь потому, что страстно ее желаете? Когда делали хоть что-то, что понравится только вам? Когда получали удовлетворение от этой жизни?
– Я… У меня все в порядке, – оправдывается Элизабет и часто моргает. – Моя мама выздоровела, это все, чего я хотела, и…
– Ваша мама здесь ни при чем, – кричит Джонас и заливисто смеется, будто она сказала самую большую глупость, которую ему только удавалось слышать в жизни. – Что насчет Элизабет Мерфи? Насчет ее желаний?
– Я хочу спокойствия, – дрожащим голосом произносит Элизабет. – Хочу, чтобы мои действия не причиняли боль другим людям из раза в раз. – Она чувствует, как к горлу подступает ком при воспоминаниях о своей семье, а теперь еще и об Уильяме, которого она обманула.
– Бла-бла-бла, – перебивает ее Джонас бесцеремонно. Если он собирался устроить сеанс психоанализа прямо на пляже, то у него ни черта не выходит. – Снова какие-то другие люди, – выплевывает он. – Где мне найти среди всего этого хлама Элизабет Мерфи?
Она начинает злиться. Чувствует, как ее щеки покрывает румянец.
– Чего вы от меня хотите? – огрызается Элизабет. – Я не эгоистка, чтобы думать только о себе! У меня есть родные, о которых нужно заботиться. Есть обязанности…
– Может, за этими обязанностями вы стараетесь не замечать, что всем на вас попросту плевать? – зло смеется Джонас. – Вашим родителям, вашим друзьям, всем вокруг, – разводит он руками в стороны, описывая пляж.
– Это не так! – выкрикивает она. В горле клокочет обида, от злости начинают скрипеть зубы.
– Неужели? – склоняет голову Джонас. – Кому должно быть до вас дело, Элизабет, если вы не нужны даже самой себе?
Глаза щиплет от непролитых слез, от груза ответственности, который тяжким бременем лежит на ее плечах вот уже много месяцев.
Сначала это была учеба. Ожидания десятков людей, связанные с ее будущим и престижем их маленького городка. Затем были ее родители, теперь Уильям, ведь она пообещала себе не оставлять его, несмотря на то что она уже понимает – их расставание оставит глубокую рану в ее душе.
Она будет кровоточить еще очень долго, Элизабет слишком редко подпускает к себе кого-либо.
– Произнесите это! – требует Джонас, прекрасно видя, что она уже на грани истерики. – Скажите, чего вы хотите, Элизабет!
– Я просто хочу жить, – всхлипывает Элизабет. – Хочу иметь право на ошибки так же, как и все остальные. Хочу ходить в кафе с друзьями. – Она понимает, что из ее горла вырываются крики вперемешку с истерическими смешками, но у нее нет сил остановиться. – Хочу, чтобы все поняли, что я не железная, что я тоже человек, – она повышает голос на каждой фразе, это похоже на какой-то странный транс. – Не хочу больше брать ответственность за кого-то. Хочу, чтобы заботились обо мне. Я просто хочу быть девушкой.
Она поднимает голову к небу и закрывает лицо руками. Элизабет не планировала говорить всего этого, но она не может остановить этот поток сознания.
– Хочу, чтобы меня любили, – после этой фразы она издает дикий, полный боли крик, направленный в никуда.
Становится легче, честно.
– Видите, – смеется Джонас. – Это просто.
Он встает рядом с ней, и они кричат в унисон, как парочка психов.
Она не может успокоиться. Ее чувства совершенно растрепаны.
– Хочу веселиться, – она вскидывает руки к небу, и ноги сами начинают пританцовывать. – Хочу гулять допоздна, хочу покупать красивые платья, – она улыбается сквозь слезы и устремляется к скале на другом конце пляжа. Элизабет кружится и танцует, пугает чаек своими воплями, и они разлетаются в разные стороны, когда она пытается ухватить хоть одну из них за хвост. – Хочу собаку, – вскрикивает Элизабет. – Всегда хотела маленькую собаку.
– Что еще? – кричит Джонас с другого конца пляжа.
– Не хочу думать о том, что будет завтра. Хочу наслаждаться каждым моментом, хочу поцеловать Уильяма. – Она на мгновение замирает, а после ее разбирает нервный, истерический смех.
Элизабет бегает по пляжу, словно сумасшедшая. Танцует и кричит.
Она даже не могла подумать, что хочет столько всего. Столько мелких, незначительных вещей, которые могли бы принести ей радость и удовлетворение. Таких, как бокальчик хорошего вина вечером, новое ненужное платье, которое она ни разу не наденет, обыкновенная прогулка по пляжу.
– Хочу жить, – протягивает она. Ее горло давно охрипло, ноги насквозь вымокли, и, если бы это кто-то увидел, ее уже отправили бы в «Хепн» в качестве пациентки, но ей плевать.
Впервые в жизни ей плевать на то, что подумают остальные.
Она не хочет быть Элизабет Мерфи – заботливой дочерью, понимающей подругой, ответственным работником.
Она хочет быть той, кто проведет самый безумный, самый невероятный вечер в своей жизни.
Она хочет быть той, кто нарушает правила ради забавы.
Она хочет быть той, кто поцелует Уильяма Кросби. Просто так, потому что ей этого хочется.
Когда у нее больше нет слов, а крики стихают, Элизабет тяжело опускается прямо на песок. Она не знает, почему это происходит, но ей кажется, что ее только что выпотрошили. Она опустошена настолько, будто в ее теле не осталось ни одной эмоции.
Элизабет безразлично смотрит на волны. Начинается прилив, и вода подбирается все ближе, но ей нет до этого никакого дела.
Лишь спустя пару минут она замечает, что доктор Джонас сидит рядом с ней и швыряет мелкие камни, которые тут же поглощает черная пасть Атлантического океана.
– Я горжусь вами, Элизабет, – говорит он тихо. Краем глаза она видит усмешку на его губах. – Немногим удается так раскрепоститься с первого раза.
– Я ничего не чувствую, – она пропускает его слова мимо ушей. Элизабет пугает ее теперешнее состояние – абсолютный вакуум, в котором нет ни мыслей, ни чувств, ни сожалений, только оглушающая пустота.
– Так и должно быть, – пожимает плечами он. – Считайте это обнулением, перерождением. Называйте как хотите.
Элизабет берет пример с Джонаса и кидает камушек поменьше в пучину волн, завороженно наблюдает за тем, как он исчезает там навсегда.
– На сеансах гипноза стало ясно, что в те несколько секунд перед аварией ваша мать смотрела не на дорогу, она вглядывалась в ваше лицо в зеркале заднего вида. Машина перевернулась, Фло потеряла сознание. Но ваши полные страха глаза навсегда запечатлелись в ее памяти.
– Как это? – переспрашивает Элизабет. Смысл его слов доходит до нее очень медленно. Она будто издалека слышит голос Джонаса.
– Все это время Фло боялась не вас, Элизабет. Она боялась за вас. За то, что вы могли погибнуть в той аварии, за ту жизнь, что так и не сбылась с вами, когда ваши родители лишились работы. За ваше будущее. Вот так странно иногда функционирует наш мозг. И вашей вины здесь нет, – усмехается Джонас. – Так не подведите ее.
Она растерянно смотрит на пригоршню мелкой гальки в своей руке. Выходит, мамина болезнь и вправду начала прогрессировать после аварии, вот только совсем по другой причине.
– И что теперь? – поворачивает голову она, все еще шокированная произошедшим и услышанным.
– Все, что пожелаете, – Джонас лукаво улыбается, а после поднимается с места и отряхивает брюки от песка. – Получите, в конце концов, удовлетворение от этой жизни, Элизабет. Вам ведь всего девятнадцать.
Она поднимается вслед за ним, не вполне понимая, что теперь может позволить себе все. То есть абсолютно все.
Это осознание бьет ее обухом по голове.
Элизабет не может взять в толк, почему Джонасу нужно было устроить этот терапевтический сеанс обоюдной истерики, чтобы она поняла, что ее никто не останавливает. Никто не запрещает ей делать те или иные вещи.
Она сама и есть главный стопор для себя. Кажется, у монахов-отшельников меньше правил, условностей и лишений.
Но теперь с этим покончено.
С этим покончено.
– Ты что, боишься? – Элизабет хихикает и тянет Уильяма за собой по темному коридору. Ее веселят его серьезный вид и несговорчивость.
– Вовсе нет, – он хмурится и немного тормозит, старается удержать ее на месте. – Просто не считаю это хорошей идеей.
Если бы кто-нибудь когда-нибудь сказал Элизабет, что она будет подстрекать Уильяма Кросби к противоправным действиям или шалостям, она бы рассмеялась этому человеку в лицо. Но сейчас ей хочется веселья, а еще она решила, что неплохо было бы искупаться в местном бассейне.
– Брось, будет весело, – она поднимается на носочки и произносит эту фразу заговорщическим шепотом возле его уха. Уильям улыбается уголком рта – он уже сломался. – Пойдем.
Она уверенно берет его за руку, и они крадутся в сторону дальнего крыла лечебницы, в котором находится огромный зал, предназначенный для водной аэробики. Сейчас он пуст, потому что на часах восемь, и Элизабет посчитала, что это станет отличным развлечением на вечер.
В конце концов, самое страшное, что может случиться, – кто-то из персонала или пациентов сообщит о нарушении режима доктору Джонасу, но он сам во всем виноват, так что формально Элизабет Мерфи здесь ни при чем.
– Эмма, – тихо зовет Уильям. – Эмма, подожди.
Она останавливается и оборачивается к Кросби.
Уильям выглядит растерянным.
– В чем дело? – Элизабет хмурит брови. Да, Уильям не видит, но ведь он может плавать и купаться, верно?
– Я был там всего один раз, – он начинает свои сбивчивые объяснения, опускает голову, но она успевает заметить, как покраснели его скулы. – Не скажу, что это был удачный поход. Просто… я теряюсь в незнакомых помещениях.
Элизабет с силой закусывает губу. Она не может, не привыкла видеть Уильяма Кросби таким. Каждый раз, когда он показывает свою слабость или уязвимость, у нее сжимается сердце.
Но Элизабет прекрасно понимает, что жалость – это не то, что нужно нормальному мужчине. Тем более такому мужчине, как Кросби.
– Все в порядке, – она берет его лицо в ладони и поднимает голову. Его глаза плотно зажмурены. – Я буду рядом. Буду держать тебя за руку. Я не оставлю тебя, обещаю.
Какое-то время они стоят вот так – Элизабет гладит подушечкой пальца его лицо, а Уильям глубоко вдыхает и молчит.
Возможно, она хотела бы сказать ему эти слова в другой ситуации. Теперь она часто думает, что было бы, если бы им осталось не четыре дня. Если бы он услышал правду о ней, если бы захотел продолжить общение.
Она хотела бы узнать его лучше. Уильям умный. Он очень добрый и красивый, надо признать. Не то чтобы она когда-либо заглядывалась на него. В школе его вид вызывал лишь отвращение, потому что, стоило ему открыть рот, все живое вокруг обращалось в прах и гниль. Он был несдержан, груб и язвителен.
Конечно, в последние годы многое изменилось, но она не обращала на него особого внимания тогда.
Сейчас Элизабет уверена: если бы она знала такого Уильяма в Уоррингтоне – влюбилась бы без памяти еще много лет назад, как последняя дурочка.
– Хорошо, – выдыхает он спустя несколько минут. – Хорошо, пойдем.
Элизабет берет его за руку и переплетает их пальцы. Это чувствуется как что-то естественное, как будто так должно было быть и будет всегда, но она понимает, что это лишь самообман.
Только четыре дня.
– Мы пришли, – шипит Элизабет, дергая дверную ручку. – Черт…
– Что… что там такое? – Уильям стоит позади нее, неловко переминается с ноги на ногу, пока она выуживает шпильку из забранных наверх волос.
Элизабет присаживается на колено, щурит один глаз и вглядывается в замочную скважину.
– Что там происходит? – взволнованно спрашивает Уильям.
– Небольшая заминка, – шепчет в ответ Элизабет, вставляя шпильку в отверстие. – Нужно только немного…
– Ты… ты что, вскрываешь замок?!
Она прыскает, не сдержавшись, от его возмущения. Этому приему годы назад ее научил Сид, которому, в свою очередь, рассказали о тонкостях этого дела старшие братья.
В средней школе они часто проникали на заброшенные чердаки, и в подвалы, и в самые разные места, где им точно не следовало бы быть.
– Этот удивленный тон, – закатывает глаза Элизабет. Раздается скрежет замка. – Готово, – она поднимается на ноги, отряхивает колени. – Пойдем.
Она тащит Уильяма внутрь и тихонько прикрывает за собой дверь.
Элизабет воровато оглядывается по сторонам. Они оказываются между длинными рядами скамеек и шкафчиков раздевалки. В конце прохода одиноко мелькает люминесцентная лампа.
За поворотом виднеется небольшой проблеск. Он то появляется, то исчезает, и она понимает, что до бассейна совсем чуть-чуть.
– Почти на месте, – вновь шепчет Элизабет непонятно зачем, ведь они здесь только вдвоем, и глупо хихикает.
– Господи, зачем я только согласился на этот…
Она не дает ему договорить. Элизабет поднимается на носочках, все еще не выпуская его руки, и оставляет быстрый влажный поцелуй на его губах. Просто чмокает, так можно поцеловать и друга, но Уильям застывает.
Если быть честной, она сама поражается своему поведению в последнее время.
Она задумчиво смотрит на приоткрытые губы Уильяма еще несколько мгновений.
Но она не жалеет. Нет, она не пожалеет об этом никогда.
– Ты все еще против? – нахально уточняет она, улыбается и изгибает бровь.
– Я думаю, это лучшая твоя идея, – серьезно говорит он спустя пару секунд. Его голос хриплый и низкий. – Просто замечательная. Я сам хотел предложить…
Элизабет смеется и увлекает его в глубь извилистых проходов и рядов.
– Мы на месте, – она останавливает Уильяма в нескольких метрах от края бассейна и начинает стягивать с себя одежду. – Ты собираешься купаться так? – она останавливается и смотрит непонимающим взглядом на то, как он замер в нерешительности.
Он медлит еще какое-то время, а после откладывает свою трость и расстегивает пуговицы на пиджаке. Элизабет старается вести себя прилично, но все же не может не пялиться на него. Она понимает, что это не совсем честно по отношению к Уильяму, ведь он не может ее видеть, но все равно изредка посматривает в его сторону.
Уильям стягивает рубашку. Элизабет снимает джинсы.
Когда они остаются в одном нижнем белье, она понимает, что, наверное, должна подойти к нему, взять за руку и довести до бассейна, но ее былой энтузиазм и возбуждение от сеанса парной истерики на пляже понемногу улетучиваются, а вместе с ними и решимость.
– Готов? – она делает робкий шаг навстречу, оглядывает его с головы до ног.
Его тело худое, почти сухое, но все же не лишено мышц. Уильям долгое время играл в регби, все в его фигуре выдает это: плоский живот, сильные руки с переплетениями вен под бледной кожей, не слишком широкие плечи и длинные стройные ноги.
– Тебе не кажется это несправедливым? – он вдруг ухмыляется и изгибает бровь.
– Что именно? – не понимает Элизабет.
– Ты можешь видеть меня, а я тебя нет, – Уильям расплывается в широкой улыбке, и она смеется в ответ.
– Посмотришь, если сможешь меня поймать, – она намекает на то, как он «рассматривал» ее в ботаническом саду. Похоже, Уильям тоже это понимает. Она наблюдает за тем, как двигается его горло, когда он тяжело сглатывает.
– Пойдем, здесь всего пара метров, – она осторожно берет его за руку, медленно ведет к краю бассейна и останавливается за шаг до обрыва. – Мы можем прыгнуть. Или ты хочешь спуститься по лестнице?
– Если ты прыгнешь, я прыгну вместе с тобой, – решительно говорит он, и Элизабет улыбается уголком рта.
– Давай на счет «три».
Они сплетают пальцы. Она крепче цепляется за него и начинает свой отсчет. Когда Элизабет произносит «три», они делают шаг вперед.
На мгновение все теряется, вода попадает в уши, нос, она открывает глаза, но не может ничего разглядеть из-за поднимающихся пузырьков воздуха. Их пальцы расцепляются, и Элизабет в панике водит руками в толще воды, пытаясь найти Уильяма, но, когда она всплывает на поверхность, он уже там – мотает головой, смахивая капли.
– А теперь посмотрим, так ли быстро ты плаваешь, – Элизабет смеется, окатывает его новой порцией брызг и снова исчезает в прозрачной воде бассейна.
Она пытается грести что есть мочи, но Уильям делает это намного лучше.
Он преследует ее безошибочно. По всей видимости, по всплескам воды определяет, где именно она находится, и Элизабет не может сдержать визг, когда он почти хватает ее.
– Так нечестно! – протестует она. – Твои руки и ноги намного длиннее, ты не даешь мне никакой форы!
Внезапно Уильям останавливается в нескольких метрах от нее. Она может видеть его ключицы и даже часть груди, тогда как ей вода достает до самого подбородка.
На его лице расцветает улыбка – коварная и мстительная.
– Что ж, – тянет он, и Элизабет невольно вспоминает школьные времена, – я дам тебе шанс… Беги!
Она визжит и пускается наутек, барахтается и пытается отплыть как можно дальше. Из ее горла то и дело вырывается хихиканье. Она не помнит, когда в последний раз ей было так весело и свободно.
Бассейн очень длинный, и ей удается доплыть только до середины, когда Уильям включается в игру.
Ее дыхание учащается, пульс стучит в висках.
Элизабет не помогает даже фора, Уильям настигает ее уже через минуту. Его пальцы цепко обвивают ее лодыжку, пока она пытается отбиться. Ничего не выходит, он намного сильнее.
Второй рукой Уильям перехватывает ее талию и притягивает к себе, прижимает спиной к своей груди.
– Я поймал тебя, Эмма, – произносит он шепотом, склонившись к ее уху.
Она абсолютно счастлива до того момента, как Уильям произносит ее выдуманное имя. Элизабет пытается подавить эту внезапную тянущую боль где-то в груди, заставляет себя широко улыбнуться – она ведь пообещала себе наслаждаться каждым мгновением.
Сегодня утром она думала, что сделать это будет проще простого, но Уильям обнимает ее так крепко и нежно, и на глаза наворачиваются слезы.
– Верно, – она берет себя в руки так быстро, насколько это возможно, и разворачивается к нему лицом. – Ты поймал меня, Уильям, – говорит она тихо. – Поймал меня.
Он хмурится. Пальцы на ее ребрах сжимаются.
– Ты… – начинает Уильям. – Я сделал что-то не так? – спрашивает он, безошибочно улавливая изменения в ее тоне.
– Вовсе нет, – качает головой Элизабет. – Просто…
«Просто что?» – задает вопрос она самой себе.
Элизабет так завралась и погрязла в своих проблемах, что вряд ли ей удастся нормально сформулировать хоть одну из них.
– Ты переживаешь из-за родителей? – предполагает он.
– Да, – быстро соглашается Элизабет, потому что заводить разговор на другую тему попросту опасно. Его большие пальцы выводят утешительные круги на ее боках, дыхание невесомо касается ее лица. – Я не знаю, что буду делать, если вдруг… если лечение доктора Джонаса не сработает. То есть сейчас все в порядке, но приступы могут возобновиться в любой момент. И тогда реабилитацию нужно будет начинать снова.
Она ввязывается в пространные объяснения, из которых не может найти логического выхода. Чем дольше Элизабет говорит, тем больше понимает, что это не выдумка, не отговорка. Это реальная проблема, которую она с легкостью задвинула на второй план из-за внезапно вспыхнувшей романтической симпатии к совершенно неподходящему парню.
Они практически обнажены, а Уильям осторожно обнимает ее. Здесь совсем не место для подобных разговоров. Но то ли полумрак бассейна, то ли его внимательное, серьезное выражение лица заставляет ее так разоткровенничаться, Элизабет не знает. Только она делится сейчас с ним самым личным, и становится немного легче.
– Не думаю, что меня хватит надолго, – признается она. – Я никому не рассказывала об этом раньше.
Даже отец мог только догадываться, насколько тяжело ей дался прошедший год.
Он продолжает молчать. Его лицо сосредоточенно, а челюсти сжаты.
– Я могу помочь, – говорит он с какой-то решимостью.
Элизабет улыбается.
– Разве что у тебя есть степень по психиатрии? – отшучивается она.
– Ты не поняла, – говорит он. – У моей семьи есть деньги. У меня есть. Я мог бы…
В этот момент на нее будто выливают ушат ледяной воды. Элизабет открывает и закрывает рот в полнейшем ужасе от вывода, который он сделал. Его хватка на ее талии ослабевает, и она делает шаг назад.
– Думаешь, я для этого все это затеяла? – спрашивает она. – Чтобы ты предложил мне деньги?
Ей вдруг делается очень холодно. Она зябко ежится, обнимает себя за плечи, держась от Уильяма на расстоянии вытянутой руки.
– Что? – хмурится он. Она видит, как Уильям медленно протягивает пальцы под водой в надежде найти ее, но этого не происходит. – Эмма, – зовет он.
С ее губ едва не срывается фраза о том, что он неисправим. Что все и всегда в своей жизни он мерил деньгами и связями так же, как и вся его семья.
– Немыслимо, – качает головой Элизабет оттого, в какую глупую ситуацию она себя поставила.
– Я не имел в виду ничего такого, – он явно начинает паниковать. – Послушай, – Уильям облизывает губы, часто моргает. – Знаешь, каким был первый рождественский подарок от отца, который я запомнил? – спрашивает Уильям. Элизабет сводит брови к переносице. – Это был конверт с десятью фунтами. Он сказал, чтобы гувернантка отвела меня в магазин игрушек и я выбрал что-то на свой вкус, хотя я весь месяц твердил ему о том, что хочу маленький паровоз. Мне было пять.
Он делает шаг вперед, вода тихими волнами расходится вокруг его торса.
– В Итоне я каждый раз ждал, что он приедет на соревнования, ведь к другим моим однокурсникам всегда приезжали их отцы. Но он появлялся редко. В основном это были письма с коротким объяснением от его секретаря, что Артур Кросби очень занят, и внушительная для подростка сумма на карманные расходы, чтобы я не скучал в Лондоне на выходных.
Уильям подбирается к ней практически вплотную. Костяшки его пальцев под водой невесомо касаются ее живота, который тут же напрягается.
– Я не хотел тебя обидеть, – говорит он. – Я… Я просто хотел поддержать тебя. Но я не знаю, как заботиться о ком-то иначе, понимаешь? – в его словах столько детской непосредственности и искренности, что Элизабет невольно ловит себя на мысли о том, что Уильям очень хрупкий. – Я не видел в жизни ничего другого.
Элизабет тяжело вздыхает. Вновь находит его плечи, а правая рука мягко зарывается в волосы, пока он закрывает глаза.
– Нет, – говорит она. – Это ты меня извини. Мне не стоило так реагировать. Знаю, ты хотел помочь.
– Я все испортил, да? – спрашивает он встревоженно. Элизабет смеется в ответ.
– Вовсе нет. Но иногда достаточно просто выслушать кого-то, чтобы позаботиться о нем. – Элизабет ведет ладонью вниз по его плечу, пока не находит его ладонь. – Или взять за руку, – говорит она, сжимая его пальцы. – Или обнять.
В этот момент Уильям прижимает ее к себе.
– Никогда не слышал ничего более странного от девушки, – улыбается он. – Ты удивительная.
Элизабет наблюдает, как мягко опускаются его ресницы. Как скользит по его шее капля воды, прячась в ямке между ключицами. Пальцы Уильяма дрожат, когда он дотрагивается до ее щеки и нежно заправляет мокрый локон ей за ухо.
– Я хочу поцеловать тебя, Уильям, – шепчет Элизабет. Она считает нечестным лишать его права выбора даже в этом. – Можно, я поцелую тебя?
Он поднимает голову. Не отвечает, кажется, целую вечность. Их взгляды друг напротив друга, и она все еще боится, что он сможет каким-то образом увидеть ее, угадать в девушке Эмме очертания ненавистной ему Элизабет Мерфи. Но, конечно же, этого не происходит.
Уильям коротко кивает. Она приближается медленно и легко касается его рта. У Элизабет перехватывает дыхание, когда его язык аккуратно раскрывает ее губы. Когда его пальцы легко проходятся по ее ребрам, путаются в ее волосах.
Элизабет зажмуривает глаза и прилагает все усилия, чтобы не решить вдруг, что он и вправду принадлежит ей. Поверить в это слишком просто, когда его сердце так отчаянно бьется под ее ладонью.
– Эмма, я… – хочет что-то сказать он, но звук его голоса тонет в новом поцелуе.
Элизабет не хочет слышать это имя, оно ей опостылело.
Еще один поцелуй и еще. Она вздыхает, когда его ладонь мягко накрывает ее грудь. Пусть он будет помнить только Эмму – неважно. Она хочет, чтобы хотя бы эти четыре дня он не чувствовал себя одиноко. Они оба.
Вода тихими кругами расходится возле их тел. Над головой мерцает лампа. Еще мгновение, и она отстраняется.
– Не уходи, – просит Уильям. Губами касается ее лица, ее носа и щек, и Элизабет вновь сдается.
Он не разрывает поцелуй ни на секунду, даже когда они начинают задыхаться, будто это жизненно важно для него, будто наступит чертов конец света, если он отпустит ее.
Вдалеке слышатся лязг связки ключей и чьи-то ругательства. Она застывает, округляет глаза.
– Что там? – в панике шепчет Уильям. На лице ни следа от былого возбуждения.
– Тс-с, – шикает Элизабет и прислушивается.
Когда в поле зрения появляется тусклый свет фонарика, она начинает паниковать.
– Есть кто? – раздается грубый сиплый голос. По всей видимости, это охранник.
Она чувствует, как Уильям прижимает ее ближе к себе, будто ее могут отнять у него в любую секунду.
Луч света становится все ярче, Элизабет бегло оглядывается по сторонам.
– Нужно нырять, – шепчет она, когда понимает, что путей к отступлению нет.
– Что? – переспрашивает Уильям.
– Зажми нос! – требует Элизабет и уже через секунду давит на его плечи, проследив за тем, чтобы его макушка скрылась из виду под толщей воды, а после ныряет сама.
Они опускаются на самое дно бассейна, Элизабет открывает глаза. Видит, как маленький луч света от фонарика шарит по водной глади.
Она косится на Уильяма, а после снова наверх. Пять секунд, десять. Лучше бы этому парню убраться отсюда поскорее, ведь запаса воздуха остается критически мало.
– Чертовы замки, вечно с ними что-то не так, – слышит она издалека голос охранника. Фонарь пропадает из поля зрения. – Ладно, завтра разберусь.
Элизабет аккуратно всплывает, чтобы не создавать лишнего шума. Тяжелые шаги гулко раздаются у самого выхода.
– Кажется, ушел, – тихо произносит Уильям через пару минут.
– Да, – кивает Элизабет. И они, не сговариваясь, начинают смеяться, громко и заливисто.
– Как он не заметил разбросанных вещей? – хмыкает он. – Этот парень вообще держится за свою работу?
– Я спрятала их под скамейку перед тем, как нырнуть, – отвечает Элизабет. – На случай, если нас вдруг застукают.
– Ты сумасшедшая, – произносит он сквозь смех. – Тебе кто-нибудь говорил?
– Обычно люди говорят другие вещи про мой ум. – Она усмехается и отплывает ближе к бортику. Берет Уильяма за руку, чтобы помочь выбраться.
– Эмма? – зовет Уильям. Элизабет подает ему одно из полотенец, разложенных здесь же, но он пока не спешит одеваться.
– Что? – отвлекается от сборов она.
– Приходи завтра.
Элизабет обращает внимание на лицо Уильяма, когда он тяжело сглатывает, сжимает руки в кулаки.
– Хорошо, я… – Она ведь и так собиралась прийти, но он, похоже, вкладывает в эти слова какой-то свой смысл.
– Я бы хотел пригласить тебя на свидание, – выпаливает он на одном дыхании, будто она может отказать после всего, что произошло между ними в этой комнате.
– Да, – кивает Элизабет и берет его за руку. – Я согласна. Во сколько встретимся? Куда мне нужно подойти? – она уточняет со всей серьезностью, казалось бы, глупые вещи, ведь очевидно, что они в больнице, она может прийти сюда в любое время и найти его на скамейке на центральной аллее, но Элизабет понимает, насколько это ценно для Уильяма – чувствовать себя нормальным.
– Завтра в восемь, – говорит он решительно. – В моей палате. – Ее пальцы на мгновение замирают. – Н-не подумай, ничего такого… Я просто хотел поужинать… только вдвоем, – он оправдывается, наверное, боится ее обидеть своим фривольным предложением. – Я попрошу Мию помочь мне организовать для нас все.
– Я с радостью поужинаю с тобой, Уильям. – Она прекращает его лепет коротким касанием губ и улыбается.