Сегодня солнечная погода, даже жаркая для побережья Атлантического океана, и Элизабет идет на пляж рано утром, чтобы понаблюдать за все еще спокойными волнами, которые лениво облизывают черный песок.
Они с родителями договорились встретиться только после одиннадцати, у них назначены процедуры, поэтому у нее есть время спокойно выдохнуть.
Она берет длинную корягу и начинает выводить замысловатые узоры на песке. Хочет просто насладиться этим местом. Этими тишиной и спокойствием, но ее мозг не прекращает свою работу.
Он задает ей примерно десяток вопросов в минуту, на которые она сама очень хотела бы знать ответы.
Почему она пригласила Кросби в кино? Почему вообще подошла к нему? Хотя после последнего их столкновения несколько дней назад в дверях больницы клятвенно обещала себе не приближаться к нему и оставить все как есть.
На четвертый день она приехала в «Хепн» рано. Часы едва пробили десять, а она уже стояла у ворот лечебницы.
Внутренний двор был привычно пуст, но она заметила одинокую фигуру на скамейке на центральной аллее.
Уильям сидел, опершись руками на трость, и смотрел в никуда, как и всегда. В тот день он выглядел несколько иначе: более аккуратный, даже нарядный, без своей нелепой красной шапки, несмотря на холод и пронизывающий ветер. Он был похож на себя прежнего.
Она чертыхнулась и попыталась незаметно проскользнуть мимо.
Рациональная часть ее мозга говорила, что он не увидит ее, даже если услышит шаги, но инстинктивно она все равно не хотела попадаться ему на глаза. Ей пришлось обогнуть двор с правой стороны, она вся вымазалась в грязи, а на пальто осталась труха от сухих листьев, зато ее миссия была выполнена.
Они отлично провели день: мама и папа показали ей другое крыло больницы, они пообедали в местной столовой, а Фло даже взяла рецепт фирменных сэндвичей с тунцом у здешнего повара Сеймура.
Когда она отправлялась домой, он все еще был там.
Элизабет не представляла, зачем вообще кому-то проводить весь день на улице, особенно в такую погоду. Почему-то она была уверена, что он не сдвинулся с места после ее прихода. Об этом красноречиво говорили алый цвет его носа и ушей и синий – пальцев.
Ей не пришлось выбирать окольные пути в тот вечер. Во дворе было много народа, она просто стиснула зубы и прошла мимо него с идеально ровной спиной, зачем-то стараясь не дышать при этом, будто бы он мог узнать ее по одному лишь вдоху.
Настоящая глупость.
Он был там и на пятый день.
Элизабет все так же прошла мимо, стараясь ничем не выдать своего присутствия. С утра сделать это было сложнее всего, тогда как вечером оживленные разговоры и смех пациентов заглушали ее шаги.
Еще два дня назад она подумала, что здесь что-то не так. Элизабет не видела его на улице в первое время пребывания в «Хепне». Он начал нести свой караул на лавочке центральной аллеи только после их последней встречи.
Тогда он спросил, придет ли она завтра.
Но…
Нет. Нет, нет и нет.
Не может же он сидеть там и ждать ее, верно?
На шестой день Элизабет крепко задумалась над мотивами его поступков, когда покидала больницу.
Во дворе не было ни одной живой души. Такой мерзкой, отвратительной погоды ей не посчастливилось застать за всю эту неделю: ветер с океана пронизывал насквозь, не помогали ни пальто, ни теплая шапка с шарфом. Тучи сгущались все больше, а низкое небо над Исландией навевало жутковатые мысли о конце света и всемирном потопе.
Она ничуть не удивилась, когда заметила во дворе одного-единственного человека. Серьезно, это было ожидаемо.
Даже издалека было видно, как мелко дрожат его плечи под тонким пальто. Он сидел на той же лавочке, уставившись в пустоту.
Она не хотела разговаривать с ним, втираться в доверие или, упаси бог, вынюхивать. Но ей стало немного тревожно, она ничего не могла с собой поделать.
Может, у него что-то случилось? Она очень сомневалась, что кто-то любит проводить время именно так – сидеть на промозглом холоде, отчаянно добиваясь воспаления легких.
В тот момент она решила проверить одну свою теорию. Просто чтобы убедиться, что она неправа.
Элизабет подошла к нему сзади, как ей показалось, очень тихо. Она сама не знала, что именно собирается делать и будет ли она что-то делать в принципе. Кажется, лучшее решение – просто развернуться и уйти, но Уильям сделал выбор за нее.
Он позвал ее по имени – по ее выдуманному имени, – и ей пришлось себя выдать.
Она смотрела на него, практически не моргая, как на какой-то удивительный экспонат, неизученную доселе книгу.
Она никогда не разговаривала с ним прежде дольше пары минут, и эти их разговоры с большой натяжкой можно было назвать нормальным общением. Это всегда были подколки и тычки, в основном в сторону Фредди и Сида. На нее же он не обращал никакого внимания. И не то чтобы Элизабет этого жаждала.
Но в его голосе было столько облегчения и… радости, когда он понял, что это именно она.
Выходит, ее домыслы, которые она считала чем-то из разряда научной фантастики, оказались правильными. Уильям Кросби провел на улице три дня, чтобы просто поздороваться с ней и спросить, как идут дела у ее мамы.
Его предложение «прогуляться» застало ее врасплох.
Конечно, она не собиралась продолжать с ним общение, но обстоятельства в тот день складывались явно не в ее пользу. Она почувствовала себя виноватой. Почувствовала себя злобной и бессердечной, когда указала ему на очевидные вещи: собирающийся дождь и ужасную погоду для прогулок.
Она даже не поняла, в какой момент ей пришла в голову мысль позвать его в кино. Это вышло совершенно случайно. Поход с родителями на киносеанс все равно сорвался, а он был очень расстроен ее отказом. Уильям пытался скрыть эмоции, но это было очевидно.
Когда он сказал, что она может держать его за руку, Элизабет и вовсе потеряла дар речи.
Весь следующий день ее преследовали смутные сомнения. Брошенное наспех необдуманное приглашение теперь казалось ей ужасной, просто отвратительной идеей. Она металась до самого вечера, пока в итоге не решила, что слово все же нужно держать.
Элизабет благосклонно закрыла глаза на свою первую ложь во спасение, но рассудила, что обманывать кого-то дважды – это уже чересчур.
Так они оказались в крошечном кинозале лечебницы «Хепн» на соседних креслах. Весь фильм она просидела как на иголках.
Из раза в раз ее не покидало ощущение, что вот сейчас он точно узнает ее, поймет, кто она такая, и устроит оглушительную истерику. Будет называть ее наглой лгуньей, но он не узнал.
Он внимательно слушал, пока она делилась подробностями сюжета, и кивал в нужных местах.
Элизабет видела эту киноленту уже много раз, но все равно на самом жутком моменте она едва не вскрикнула, вцепившись в подлокотник соседнего кресла, на котором оказалась рука Кросби.
Она не успела это проанализировать, как он развернул свою ладонь и сжал ее пальцы в ответ.
Это было странно и пугающе.
Пугало главным образом то, что это мимолетное касание каким-то образом смогло ее взволновать. Просто пара секунд, во время которых их пальцы переплелись.
Она уже не помнит, что именно говорила после. Ее разум был затуманен все оставшееся время, а затем она бросила «пока», стоя в дверях лечебницы, когда он зачем-то пошел провожать ее, и унеслась прочь.
Элизабет подставляет лицо под утренние лучи солнца. Щурится. Ей было странно находиться с ним бок о бок вот так, будто между ними никогда не было детской вражды, будто у них не было общего прошлого.
Но это ведь просто общение, рассуждает про себя Элизабет. Они не говорили о личном, не затрагивали неуместные темы. В этом нет ничего предосудительного. Она ни за что не перейдет эту черту.
Сегодня она снова приедет в «Хепн».
Интересно, он ждет ее?
– Мне будет не хватать этого места, – говорит Фло. Элизабет держит маму под руку, пока они прогуливаются по веранде на заднем дворе лечебницы, изучая бесконечное пространство ледника. – Мне уже кажется, что это мой второй дом.
– Мы можем остаться ненадолго, – предлагает Элизабет. – В Вике очень красиво. Не так, как здесь. По-другому. Я сняла домик на побережье, и там черный пляж. Вам обязательно нужно увидеть это.
Элизабет старается не потерять нить беседы, но каждый раз оглядывается по сторонам в поисках светлой макушки.
Что она сделает, если увидит Уильяма сегодня? Наверное, не подойти вовсе было бы неприличным, но в ее душе нарастает тревога, потому что она не любит врать, а сейчас становится очевидным, что выложить всю правду уже не получится.
Она сама загнала себя в этот угол, сглупив в самом начале.
– А еще я хотела встретиться с Карен по возвращении. – Элизабет понимает, что пропустила мимо ушей большую часть разговора, поэтому просто кивает невпопад. – Где ты витаешь?
Мама останавливается и внимательно смотрит. Элизабет никогда не удавалось скрыть от нее самые важные вещи.
– Я… нигде. Просто задумалась, – она поджимает губы и виновато опускает глаза.
– Элизабет, прошу, не закрывайся от меня. Расскажи, что тебя волнует?
Она не считает эту идею хорошей. Главным образом потому, что еще не призналась в этом самой себе.
– Ты какая-то странная после нашего разговора в оранжерее. Ох, – спохватывается Фло, бьет себя ладонями по бедрам. – Это мы с отцом виноваты. Не нужно было выспрашивать у тебя про Сида. Я знаю, расставания могут быть трудными.
Элизабет впору рассмеяться от этого маминого предположения.
Конечно, если бы тот их разговор произошел еще каких-то пару недель назад, она бы и вправду грустила. Но сейчас Элизабет ловит себя на мысли, что не вспоминала о своих первых и единственных неудавшихся отношениях несколько дней.
Она любила Сида, любила всей душой. Они были знакомы с самого детства, и не нашлось бы такого факта, которого они не знали бы друг о друге.
Они были очень разными: Сид веселый, всегда в центре внимания, душа любой компании, а Элизабет тихая и спокойная, друзей можно пересчитать по пальцам одной руки, нос вечно в книге.
Их троица была неразлучна с того злополучного хука с правой на берегу озера.
И в дождь, и в снег, в любую погоду Сид и Фредди приходили за ней, чтобы отправиться гулять.
Всегда вместе, всегда втроем. Они ходили в кафе и отдыхали на том же озере. Учили уроки и прогуливали занятия, против чего Элизабет всегда была настроена решительно, но все равно иногда уступала мальчикам.
Сид появился на ее пороге в канун Рождества пятьдесят восьмого. Волосы взъерошены, на ресницах снежинки, а в руках ветки красного остролиста. Он впервые был один, без Фредди.
Брови Элизабет взлетели вверх, но она решила не придавать этому особого значения, пригласила его войти.
Мама и папа ушли в гости к соседям, оттого их совместное чаепитие сделалось еще более неловким. Сид говорил невпопад, нес какую-то ерунду, из которой Элизабет с трудом могла вычленить связную мысль. Он краснел больше прежнего, хотя она никогда не замечала за ним подобного.
А потом он наклонился и поцеловал ее в щеку. Так быстро и неуклюже, что чашка выскользнула у Элизабет из рук и со звоном разбилась о пол.
Она помнит тот поцелуй, будто все происходило вчера.
С тех пор они стали встречаться. Сначала просто держались за руки, а после уже обнимались у всех на глазах.
Она слышала много разного. Половина Уоррингтона обсуждала за ее спиной подробности такого странного союза, ведь за Сидом увивалось множество девчонок, которые были куда привлекательнее Элизабет, но выбрал он ее.
Фло и Теренс тоже были знакомы с самого детства. По рассказам мамы, они не сильно ладили, хотя ее отец всегда выдвигал другую версию. Но это было неважно, ведь именно так она и представляла себе идеальные отношения – с кем-то, кто знает тебя лучше тебя самой, с кем-то, кто тебя понимает.
Все шло хорошо. Сид поддерживал ее всегда и во всем. Таскал ее тяжелые учебники, подвозил до библиотеки в Престоне, когда в местной не находилось нужных книг. Это были лучшие месяцы в ее жизни.
Когда с мамой произошла беда, Сид не отвернулся от нее. Он вышел на вторую работу, помогал деньгами. И, казалось, их связь медленно, но верно ведет к крепкому и счастливому браку.
Элизабет корит себя только за одно – нужно было сразу понять, что не все сложности можно пережить. Их отношения прошли проверку страшным горем, которое случилось в городе, нехваткой денег, рухнувшими мечтами, а вот расстоянием так и не смогли.
Уезжая из Уоррингтона в первый раз, где-то внутри себя Элизабет уже знала их исход. Знала, но упрямо отрицала действительность.
Ей отчаянно нужен был кто-то, кто смог бы заглушить боль и пустоту, разрастающуюся глубоко в душе.
Престон встретил ее неприветливо, соседки по комнате оказались на редкость склочными и неприятными особами, а работа занимала практически все ее время.
Она ждала вечеров субботы как спасения. Когда Сид приезжал ненадолго, чтобы повидаться с ней, они катались по городу на его машине, болтали, ходили в кино. Они вели себя как обычная парочка, будто у Сида братья не были искалечены в той жуткой аварии, а у Элизабет вся жизнь не пошла под откос.
Они могли целоваться часами, и на те мгновения Элизабет снова чувствовала себя счастливой, нужной, любимой.
Но время шло, и что-то в Сиде неумолимо менялось.
Иногда он пропускал выходные и приезжал лишь пару раз в месяц. Элизабет никому об этом не расскажет, но она запиралась в туалетной комнате на этаже и зажимала рот ладонью, плача навзрыд, пока в дверь не начинали стучать ее разъяренные соседки.
То были не слезы неразделенной любви, скорее слезы отчаяния и безысходности. Вот сейчас начнется новая неделя, и все пойдет по кругу, и ничего не изменится.
Теперь она боялась суббот так же сильно, как и ждала. Боялась снять трубку и услышать, что у Сида вновь возникли неотложные дела и он не сможет приехать.
Свой переезд в Лондон Элизабет приняла со спокойным смирением. Ей было до отвращения очевидно, к чему все идет.
Она не устраивала скандалов, не было сцен. Она сама сказала Сиду, что время пришло. Он был для нее хорошим другом, он был ее любимым человеком, но на этом все.
Она помнит, как готовилась к тому последнему телефонному разговору. Как подбирала слова и переиначивала фразы в своей голове.
Но он отреагировал на удивление спокойно. Сказал, что думал о том же, что это лучшее решение в их ситуации.
Элизабет согласилась. Она положила трубку и даже не заплакала, чем гордится до сих пор. Однако в тот вечер внутри у нее надломилось что-то очень важное. Она не может понять до сих пор, что именно.
Сид был большой частью ее жизни. То ли от этого, то ли потому, что она собирается вернуться в Уоррингтон, Элизабет не заводит новых отношений, хотя попытки были.
Но каждый раз она одергивает себя, напоминая, что уже выучила этот урок. Все закончится так же, если она когда-нибудь сможет уехать обратно домой. Отношения на расстоянии не для нее.
Порой вечерами ей бывает безумно одиноко. Особенно когда новые соседки по лондонской квартире собираются на танцы или свидания. Они укладывают волосы несколько часов кряду, перемеряют горы тряпок, копаясь в своих и чужих шкафах, сплетничают о своих парнях, глупо хихикают.
Она завидует, если быть честной. Но Элизабет думает, что никогда уже не сможет стать такой девушкой.
Она наблюдает за ними со своей кровати пятничным вечером, уткнувшись в очередную книгу.
Элизабет знает, что соседки считают ее странноватой. Они давно перестали приглашать ее куда-либо, ведь у нее нет лишних денег даже на поход в кино, что и говорить о кафе, а для танцев в ее гардеробе не приспособлено ровным счетом ничего. Это выяснилось на одной из первых ревизий, когда девушки обнаружили на полке в шкафу одно-единственное пристойное платье – Фло подарила его по случаю вручения стипендии.
Еще недавно воспоминания о Сиде вводили ее в уныние и гарантировали испорченное настроение на весь оставшийся день. А теперь это только светлая грусть.
Элизабет не знает, как все могло поменяться так быстро.
– Это ведь из-за Сида, я права? – переспрашивает мама, вырывая ее из мыслей.
– Нет, все в порядке, – ободряюще улыбается Элизабет и сжимает ее ладонь в руке. – Теперь и вправду все хорошо.
Она неловко оправдывается и изо всех сил пытается не замечать скептический взгляд матери. Остаток прогулки проходит в разговорах о скором отъезде в Англию, о планах на будущее и возвращении Фло к работе.
Она находит Уильяма на том же месте ровно в два.
– Расскажешь мне?
Сегодня хорошая погода, и Мия принесла для меня пару сэндвичей прямо на улицу.
Мы сидим на лавке центральной аллеи, на том же месте, где я встретил позавчера Эмму. Надеюсь, она придет сегодня.
– Что ты хочешь услышать? – Я откусываю небольшой кусок и прислушиваюсь к шагам и голосам вокруг. Не хочу случайно пропустить ее появление.
– Например, почему ты поселился на улице, – язвительно спрашивает Мия. – Почему ты больше не носишь мой подарок и так приятно пахнешь.
Я смеюсь и едва не давлюсь хлебом.
– Я всегда приятно пахну, – заявляю я. – И сегодня тепло, ты ведь не станешь обижаться, если я не буду надевать твою шапку в жару?
– С жарой это ты преувеличил, – цокает она. – Всего-то пять градусов.
– Для «Хепна» это настоящее лето, – я пожимаю плечами и отпиваю кофе.
Вокруг нас толпятся пациенты. Они шумят и смеются, и впервые я чувствую себя здесь своим.
– Как кино? – спрашивает Мия безразличным тоном, и я изгибаю бровь.
– Следила за мной? – я возмущен. Знаю, она переживает, но должны же быть хоть какие-то границы личного пространства.
– Вот еще, – фыркает Мия и подливает мне кофе из термоса, я чувствую приятный аромат. – Просто было дежурство Сэма, вот он и рассказал.
– Не ревнуй, – я смеюсь, и она щипает меня за плечо. – Ты всегда будешь для меня единственной.
Звонкий голос Мии согревает меня изнутри. Никогда бы не подумал, что сумею вот так сдружиться с женщиной намного старше меня. Наверное, отсутствие матери сказывается.
– На твоем месте я бы назначила встречу сразу, а не сидела, как олух, весь день на ветру, – поучительно говорит Мия.
– Мы просто знакомые, – отвечаю я. – Встретились случайно несколько раз, а вчера она предложила посмотреть ужасы. Сказала, что закрывает глаза на страшных моментах, поэтому видеть мы будем одинаково.
– А она выдумщица, – хихикает Мия. – Ну а ты?
– А что я? – не понимаю вопроса.
– Куда ты позовешь ее сегодня?
Я обдумываю ее слова еще несколько мгновений. Вообще-то, у меня не было никакого плана. Я просто все еще надеюсь, что она не пройдет мимо меня. Так далеко я не загадывал.
– Я-ясно… – тянет Мия. В ее голосе усталость и толика осуждения. Как будто она разговаривает с маленьким ребенком. – Как насчет нашего буфета?
– Не думаю, что это хорошая идея, – вспоминаю свой первый и последний поход в бар и невольно кривлюсь. Не хочу опозориться.
– Я не заставляю тебя надираться до чертиков, Уильям, – упорствует Мия. – Одна пинта еще никому не навредила.
– Ты говоришь не как медик, – я улыбаюсь и поворачиваю голову в ее сторону, на звук голоса.
– Я говорю как человек, которому уже далеко за… – она осекается, а потом кокетливо добавляет: – за семнадцать. И я знаю толк в свиданиях. Собрался заморозить бедную девочку? Весь вечер ошиваться на лавочке?
– Сомневаюсь, что она захочет провести со мной весь вечер, – невесело ухмыляюсь. – Вчера это было просто совпадение, понимаешь? Никто не говорил, что она теперь обязана общаться со мной каждый день или еще что-то в этом роде.
– Ты не узнаешь наверняка, пока не спросишь, Уильям. – Она хлопает меня по бедру и забирает бумажные пакеты и пустой стаканчик.
Я остаюсь один.
Я не очень люблю обсуждать с кем-то свои проблемы или чувства, я к этому не привык. Но с недавних пор многое изменилось. Тем более Мия видела меня в самых разных состояниях. Она знает обо мне такое, что я не расскажу никому и никогда. Сомневаюсь, что разговор о незнакомой девушке сильно удивил ее. К тому же Мия дала ценный совет. Я действительно не обдумывал свои действия заранее. Было бы очень глупо просидеть здесь весь день, а после встретить Эмму и просто сказать «привет».
Пожалуй, бар подойдет отлично.
Представляю, как это было бы, если бы я мог видеть. Я не знаю, какие у нее черты лица, насколько полные ее губы или какого цвета глаза, но я уже решил для себя, что ее волосы каштановые, вьющиеся.
Я представляю, как красиво они переливаются в солнечных лучах, отдают золотом. Она улыбается мне, а я улыбаюсь в ответ.
– Привет.
Я едва не подпрыгиваю от неожиданности. Не думал, что она появится так скоро.
– Привет, Эмма! – Я резко вскакиваю со скамейки, как истинный джентльмен в присутствии дамы, и тут же шиплю от острой боли. Должно быть, мы столкнулись лбами. – Прости, прости, я не хотел. – В одной руке сжимаю трость, а второй вожу перед собой. Пытаюсь то ли отстраниться, то ли найти ее, но вокруг лишь пустота. Кретин.
– Ничего страшного, все в порядке. – По ее голосу понимаю, что в порядке далеко не все. Если мне было так больно, даже не представляю, как досталось ей. – Я просто подошла поздороваться. – Я слышу, как она делает шаг назад, и внутри нарастает паника. – Ладно, я, пожалуй, пойду.
– Эмма, подожди, – пытаюсь скрыть отчаяние в собственном голосе. – Я хотел пригласить тебя, то есть предложить, я… – Все идет не так с самого начала. Как только ушла Мия, я планировал обдумывать, что скажу, еще несколько часов. Рассчитывал, что у меня еще будет время перед ее приходом. – Здесь бар, – это все, что мне удается выдавить из себя.
– Я знаю, – ее голос звучит недоумевающе.
– Ты когда-нибудь пробовала местный шнапс? – спрашиваю я.
– Да.
Разговор заходит в тупик.
– Может, выпьешь со мной?
Если вы думали, что слепота сказывается в основном на бытовых вещах и способности делать что-то самостоятельно, то нет. Самое ужасное в потере зрения то, что ты не можешь видеть лицо и эмоции человека, с которым говоришь. Особенно если это девушка.
Особенно если эта девушка тебе нравится.
– Если у тебя нет других планов, я имею в виду, – оправдываюсь, как осел.
Она отвечает лишь спустя несколько мгновений, показавшихся мне гребаной вечностью:
– Нет. У меня нет планов, Уильям. Я с удовольствием выпью с тобой.
Элизабет оглядывается по сторонам и закусывает губу. Мысли в ее голове устраивают переполох.
В баре при клинике немноголюдно, основная часть пациентов еще на процедурах, так что они с Уильямом удобно устроились за столиком, скрытым от посторонних глаз раскидистыми искусственными пальмами в огромных кадках.
Напитки должны принести с минуты на минуту. Между ними повисает неловкое молчание. Натянутое и душное. Кросби не спешит начинать разговор, а она молчит, опасаясь сболтнуть лишнего.
В кино было намного проще: на экране постоянно менялась картинка, и Элизабет описывала ее Уильяму, не боясь сказать что-то не то. Сейчас все иначе. Насколько же глупо она будет выглядеть, если выдаст себя?
– Так, значит… – протягивает он. – Лечение скоро заканчивается, ты уезжаешь домой?
– Верно, – кивает Элизабет. Вчера они не обсуждали почти ничего, кроме сюжета фильма. Она не учла тот момент, что в барах принято говорить о жизни.
– А откуда вы приехали? – похоже, он намерен узнать всю ее биографию сегодня, и Элизабет выпаливает первое, что приходит на ум:
– Австралия. Мы приехали из Австралии.
– Здорово, – он улыбается уголком рта. – Никогда там не был. Там красиво?
Она прищуривает глаз и спешно перебирает в голове все, что успела усвоить из школьной программы о странах Содружества. Нужно было выбрать что-то менее экзотичное.
– Да, замечательно, – отвечает Элизабет, вспоминая яркие картинки в учебнике, которые с упоением рассматривала годы назад. – Там столько солнца, намного больше, чем здесь. Всюду зелень, а еще коалы. – Он изгибает бровь, и она смеется. – Такие маленькие серые медвежата, они очень забавные.
– Я бы хотел посмотреть, – мечтательно произносит Уильям, и у Элизабет внезапно колет в груди. – Но как же ты узнала об этой клинике? Я слышал, что Джонас ездил с лекциями по Европе, но до Австралии он вроде бы еще не добрался.
Она морщит нос и чертыхается. А вот и он – первый прокол.
– Я с родителями приезжала в Лондон однажды, – сочиняет на ходу. – По делам, – расплывчатое определение, чтобы избежать дальнейших вопросов.
– Ваше пиво, – бармен Мадс, с которым она знакома благодаря папиной любви к горячительным напиткам, ставит перед ними два бокала. Элизабет рада этой минутной передышке.
– Я из Уоррингтона, – говорит Уильям, когда Мадс удаляется.
– Вот как? – она пытается сделать удивленный и заинтересованный вид. Вспоминает, что обычно принято спрашивать у незнакомцев, чтобы они не поняли, что вы их обманываете. – И чем ты занимаешься в Уоррингтоне?
– Я давно там не был, – Уильям хмурит лоб. – Я здесь уже полтора года. Прохожу лечение.
Она закусывает губу, и руки сами тянутся к кутикуле на большом пальце. Она одергивает себя в последний момент, чтобы не начать сдирать кожу.
– Есть успехи? В твоем лечении, – поясняет она.
Элизабет не хочет задавать Уильяму никаких личных вопросов. Это гадко и неуместно с ее стороны – выведывать тайны у человека, с которым они никогда не были друзьями, но, если она не будет разговаривать вовсе, их молчание станет еще более неуютным.
– Доктор Джонас хочет кое-что попробовать, но… – его лицо в один момент становится нечитаемым, а губы образуют тонкую линию. Она прекрасно понимает, что ему неприятно это обсуждать с посторонним человеком. – Ничего важного, впрочем. Давай лучше выпьем, – он достаточно быстро берет себя в руки и натягивает улыбку, а после поднимает бокал с пивом, пролив немного на себя и стол.
– О, ничего страшного, – Элизабет хватается за салфетку и промокает столешницу, а после, почти не задумываясь, тянется к его руке и аккуратно стирает капли пива с его кисти и манжеты рубашки. – Вот, теперь все в порядке.
Она смущенно улыбается от своего внезапного порыва и обращает внимание на Уильяма, у которого поразительно покраснели скулы.
– За знакомство, – произносит она наигранно воодушевленным тоном и чокается своим стаканом о его, который Уильям все еще держит на вытянутой руке.
– Ты где-то учишься сейчас? – спрашивает он, опуская пиво на стол. – Какой-то университет в Австралии?
Элизабет отводит взгляд. Мешкает, прежде чем ответить. Хотя все, что она может рассказать, – только воспоминания о несбывшейся мечте. Таких историй сотни, тысячи по всему миру.
– Нет, – говорит она. – Я очень хотела поступить, вот только со стипендией не сложилось. Но я не виню никого. Даже если бы я ее получила, то вряд ли смогла бы совмещать учебу с работой.
– Я тоже хотел поступить в Оксфорд, – ухмыляется Уильям. – Но ничего не вышло, по очевидным причинам.
Алкоголь помогает расслабиться. Нет, она вовсе не пьяна, просто… просто все становится немного легче и проще. Будто они обыкновенные парень и девушка, которые случайно встретились, а после решили продолжить знакомство в баре по соседству.
– С тобой очень интересно, – уверяет Уильям. – У тебя наверняка было много друзей в школе.
Элизабет кашляет, поперхнувшись. Она не слышала ничего более нелепого уже очень давно.
– Это неправда, – протестует она. – На самом деле все было с точностью до наоборот. В школе я была ужасной заучкой. Меня все дразнили, никто не хотел дружить со мной.
Уильям хмурит брови. Она бы рассмеялась сейчас, если бы вся эта ситуация не была настолько абсурдной.
– Не может быть, – качает головой он.
– Представь себе, – пожимает плечами Элизабет. Сейчас она находит несомненные плюсы в своей поддельной личности. – Один парень особенно доставал меня. Он тоже хорошо учился, но считал своим долгом подколоть меня при каждом удобном случае. С его подачи все это и происходило.
– Тебя это сильно обижало? – спрашивает он вполне серьезно, и Элизабет вдруг понимает, что разговор перестает быть шутливым.
– Да, Уильям, – отвечает она, поражаясь собственной честности. – Да, меня это обижало. Я никогда не показывала этого, но… наверное, я хотела дружить с ним и с остальными ребятами. Я не понимала, почему они не принимают меня. В школе я чувствовала себя очень одиноко.
– Он просто идиот, – безапелляционно заявляет Кросби. – Настоящий кретин.
Кажется, Уильям уже пьян. Об этом красноречиво говорит его немного заплетающийся язык.
– Он тоже был ребенком, – отвечает она, смотря на того самого парня. – Все мы сильно изменились.
Она замолкает, погружаясь в собственные мысли, и отвлекается, лишь когда Уильям начинает говорить:
– Знаешь, мне это знакомо.
– Брось, – качает головой она. Понимает, что ей попросту нагло лгут. – Ты ведь… – она осекается, чтобы не сболтнуть лишнего. – Я в это не верю. Ты не похож на человека, которого доставали в школе.
Она видит, как Уильям ухмыляется. Крутит в руках пинту, прежде чем продолжить.
– Я учился в Итоне, – говорит он. – Это частная школа в Великобритании. У моего отца денег достаточно, но… – Уильям замолкает ненадолго. – Я никогда не чувствовал там себя своим. В Уоррингтоне я учился в обыкновенной начальной школе, мне очень там нравилось. Но, уехав, я стал чужим для всех вокруг.
Элизабет пугает это внезапное откровение. Главным образом потому, что она находит между ними слишком много сходств.
– Но сейчас все иначе, верно? – спрашивает Уильям. – У тебя наверняка есть парень, который может тебя защитить.
Она с удивлением наблюдает, как Кросби старается сделать самое незаинтересованное лицо. Получается у него из рук вон плохо.
– Ужасная попытка, – говорит Элизабет, расплываясь в улыбке. – Совсем никудышная.
– Что? – он хмурит брови, строит из себя оскорбленную невинность.
– Если ты пытался узнать, есть ли у меня кто-то, мог бы спросить напрямую. – Она перекатывает янтарную жидкость в бокале, следит за оставшимися пузырьками, что лопаются, достигая поверхности.
Элизабет никогда бы не позволила себе кокетничать так открыто, но… Сейчас это не она – это Эмма.
Уильям прочищает горло, явно нервничает.
– Хорошо, – кивает он. – Ты с кем-то встречаешься?
– Нет, – отвечает Элизабет, наблюдая за тем, как слегка расслабляются его плечи. – Иначе я не сидела бы здесь с тобой.
Он бормочет что-то невнятное и меняет тему разговора. За беседой проходит час, затем другой. Она не замечает, как быстро летит время, так легко оказывается в его компании.
– А потом мне так влетело от отца, – Уильям рассказывает историю, о которой она не знала, ведь они тогда не общались.
У нее уже сводит живот, но, когда он замолкает и Элизабет немного успокаивается, она обращает внимание на его серьезное лицо и пенку от пива, которая ровным слоем покрывает его верхнюю губу.
У нее начинается новый приступ истерического смеха.
– Ты-ты ведь смеешься не надо мной? – Уильям пьян, и он очень забавный в таком состоянии. Такой непосредственный и открытый.
– Прости. – Она переводит дыхание, а после снова хихикает. – Просто тебе очень идут твои усы.
Она указывает пальцем на его губы и держится за саднящие ребра. Выражение его лица строгое и собранное. Он изгибает бровь, но выглядит не очень-то сурово со своей пенкой.
– Значит, любишь мужчин с усами? – уточняет он вполне серьезно и слегка приподнимает подбородок, будто гордится своим новым приобретением.
– Нет, – протестует Элизабет. – Конечно, нет, – смеется она и тянет к нему руку раньше, чем может обдумать последствия своего поступка. – Знаешь, ты без них намного симпатичнее, – она аккуратно касается ладонью его скулы, и Уильям чуть заметно вздрагивает от неожиданного контакта.
Элизабет нежно проводит большим пальцем по пенке, стирает ее, задевая при этом его губы.
Уильям застывает. Кажется, он даже не дышит, и Элизабет спешно отдергивает руку, понимая, что перешла границы дозволенного.
– Так лучше, – говорит она, но ее голос почему-то хриплый, будто она только что поднялась с постели.
– Спасибо, – напряженно произносит он.
Элизабет встряхивает головой, отгоняя наваждение.
– Что ж, мы отлично посидели. Думаю, мне пора, – она вытирает вспотевшие ладони о ткань джинсов и поднимается. Пора убираться.
– Хорошо, – он просто кивает, но почему-то она слышит в его голосе нотку разочарования. – Я провожу тебя.
– Нет, не нужно, я могу сама…
– Эмма, – перебивает Уильям, – позволь мне проводить тебя, – он говорит это с какой-то странной решимостью, и Элизабет не спорит.
Легкое опьянение вмиг сходит на нет. Всю дорогу до главных ворот они проводят в молчании.
– Там были зеркала? – Кросби внезапно задает свой странный вопрос, когда они останавливаются у ограды.
– Что? – переспрашивает она.
– В баре. Там есть зеркала?
Она округляет глаза, но все же пытается вспомнить интерьер и внутреннее убранство буфета.
– Не знаю, – пожимает плечами. – Вроде бы нет.
Элизабет изгибает бровь, когда на лице Уильяма появляется ухмылка. Он всегда улыбался так в школе – уголком рта, и это значит, что он задумал нечто коварное.
– Значит, ты, скорее всего, тоже разгуливаешь сейчас с усами от пива и даже не подозреваешь об этом, – он уже в открытую смеется, и Элизабет улыбается ему в ответ, пока рука Уильяма не находит ее ладонь.
Смех застревает в горле, когда он осторожно ведет пальцами по предплечью, выше по плечу, пока не достигает ее шеи. Она уже поняла, что он хочет сделать.
Его рот приоткрывается, испускает тихий выдох, когда Уильям находит подушечкой большого пальца ее губы.
Он проводит по ним, и Элизабет прикрывает глаза – настолько это странно и одновременно интимно и волнующе. С ней такое впервые.
А еще ей стыдно за то, что она постоянно кусает свои губы. Она знает, что они не такие нежные, как у Уильяма. Они обветренные и сухие, но ему, кажется, все равно. Он слишком погружен в свое занятие.
– Спасибо за вечер, Эмма, – его голос вырывает ее из внезапного гипноза.
Элизабет часто моргает, пытаясь прийти в себя.
– Да, отлично провели время, – отвечает она, но не может кивнуть, потому что его рука все еще на ее шее.
– Спокойной ночи, – говорит Уильям, но не отстраняется, как она думала.
Напротив, он склоняется ближе и оставляет легкий, почти невесомый поцелуй на ее щеке.
– Спокойной ночи, Уильям, – шепчет Элизабет.
Уильям Кросби был заносчивым засранцем, богатеньким маменькиным сынком. Он не выбирал выражения, обращаясь к ее друзьям, и непременно задирал нос, считая себя лучше других.
Она помнит, как нервничала в день объявления о стипендии, выделенной ей на обучение в Оксфорде. Артур Кросби продолжил дело своего отца, он занимался благотворительностью даже в больших объемах, помогал многим людям, и все же в городе его недолюбливали, считая человеком двуличным и трусоватым.
Элизабет не сильно над этим задумывалась. Она была безмерно благодарна за предоставленную возможность, а все кривые взгляды и пересуды, направленные на нынешнего главу предприятия, списывала на то, что его отец, Томас, имел среди местных жителей непререкаемый авторитет. Его любили и уважали абсолютно все, а потому его внезапная смерть стала шоком и настоящей личной трагедией для семей многих рабочих.
В последнее воскресенье апреля пятьдесят девятого на городской ярмарке, собранной по случаю очередной годовщины основания завода Кросби, ей должны были вручить символический сертификат – грант на обучение, который она получит, сдав выпускные экзамены Грамматической школы и вступительные в Оксфорд.
Это было преждевременно, ведь основная подготовка ей только предстояла, но Артур Кросби настоял. Он был уверен, что такую новость нужно непременно озвучить на празднике, посвященном его заводу, ведь именно семья Кросби выделяла эти средства.
Элизабет жутко нервничала. Кажется, все вокруг были уверены в ее поступлении на тысячу процентов. Все, кроме нее самой.
Это стало бы самым страшным позором в ее жизни – получить практически полную стипендию и не сдать экзамены.
Эти мысли следовали за ней везде и всюду на протяжении недели, чем бы ни была занята Элизабет. Делала ли она уроки, помогала ли маме или занималась домашними делами.
Но это неудивительно, ведь на ее плечах лежала огромная ответственность – впервые кому-то из такой глуши, как Уоррингтон, удалось забраться столь высоко.
Письмо о поступлении в Оксфорд казалось таким близким и недостижимым одновременно. Она просыпалась в холодном поту, вскакивала и больше не могла уснуть, наматывая круги по комнате. Ей снилось, что она провалила экзамен, что в поступлении ей отказано, что весь город смеется над ней и ее несбывшейся мечтой.
Вручать сертификат ей должен был сам Артур Кросби на праздничном вечере в местной мэрии.
Она так накрутила себя, что почти заплакала, когда мама принесла для нее подарок – легкое платье чуть выше колен бледно-сиреневого цвета. Оно было замечательным, оно струилось легкой волной вокруг ее ног, нежно прикрывало плечи.
– Ты будешь самой красивой, доченька, – пообещала Фло и поцеловала ее в лоб.
Всю ночь перед знаменательным днем Элизабет в голову впивались неудобные мамины бигуди. Она не могла взять в толк, как женщины добровольно идут на подобные жертвы изо дня в день?
Она подвела глаза и накрасила губы, чем занималась крайне редко, только по праздникам. Она хотела выглядеть безупречно, хотя внутри Элизабет с каждой минутой нарастала необъяснимая паника.
Ведь когда о стипендии будет объявлено во всеуслышание, пути назад уже не будет.
Не то чтобы Элизабет собиралась сдаваться, вовсе нет, просто факт того, что о ее намерениях пойти в Оксфорд узнает весь город, накладывал на ее хрупкие плечи дополнительный груз обязательств и всеобщих ожиданий.
Уже перед дверьми мэрии она едва не упала в обморок от количества народа, собравшегося под ее окнами. И тут выяснилась еще одна не слишком приятная деталь – вручать сертификат ей должен не Артур Кросби, а его сын.
Артур, по всей видимости, решил, что это будет символично. Двое молодых людей одного возраста. Он из семьи крупного фабриканта, она – рабочих этой самой фабрики. Оба поступают в Оксфорд.
Воплощение сказки наяву, равные возможности для всех, оглушительный успех благотворительных инициатив предприятия Кросби.
Элизабет заметила Уильяма, как только вошла в зал.
Он о чем-то переговаривался с отцом и выглядел не слишком довольным возложенной на него «честью» и тем, что его заставили притащиться сюда из Лондона на выходные.
– О, Элизабет, – окликнул ее Артур. Она уже успела проклясть себя за то, что вовремя не смылась, смешавшись с толпой. – Как я рад вас видеть! – Она улыбнулась натянуто, так, если бы у нее внезапно заболел живот, и поплелась к ним, еле передвигая ноги. Под взглядом мужчин из семьи Кросби ее небольшие каблуки-рюмочки вдруг показались ей до жути неудобными, платье из восхитительного превратилось в нелепое и не давало ей свободно вздохнуть. О прическе, сотворенной с помощью маминых хитростей, она вообще предпочла бы умолчать. – Вы ведь помните моего сына, Уильяма?
– Конечно, – скромно улыбнулась Элизабет, переводя взгляд на младшего Кросби. Тот был хмурым и недовольным. Его лицо красноречиво говорило о том, что она оскорбила его одним своим видом. – Как тут забыть.
– Вы прекрасно выглядите сегодня, – широко улыбнулся Артур, осматривая ее с макушки до пят. – Правда ведь, Уильям?
Брови Уильяма взлетели, скрывшись за светлой челкой. Он явно так не считал. Но он всегда был воспитанным засранцем, так что, слегка откашлявшись, все же ответил:
– Конечно, отец. Я сам хотел это сказать, – и ухмыльнулся так, что у Элизабет заскрипели зубы.
– Я наслышан о ваших успехах в учебе, мисс Мерфи, – продолжал Артур, не обращая ни малейшего внимания на недружелюбную атмосферу, повисшую в воздухе. – И откуда в такой хорошенькой головке столько умных мыслей? – усмехнулся он, ничем не уступая в язвительности своему сыну. От таких комплиментов впору удавиться.
Элизабет поблагодарила обоих и, извинившись, вернулась к родителям.
В тот вечер Уильям передал ей сертификат на будущий грант под одобрительные крики зевак и вспышки камер. Его ладонь коснулась ее для рукопожатия лишь на доли секунды, а после он отдернул ее так быстро, будто Элизабет была чем-то недостойным.
– Спасибо, мистер Кросби, – выдавила сквозь зубы она и умчалась прочь со сцены, пока этот гад не решился сделать ей еще один «комплимент», но уже при всех.
Еще долго ее преследовали ночные кошмары об Уильяме Кросби и его кривоватой ухмылке, с которой он выкрикивал оскорбления и идиотские шутки в ее адрес прямо со сцены.
– Я возьму вот этот.
На кассе небольшого деревенского магазинчика, где продается, кажется, все на свете, только она и еще одна старушка, которая пыталась выбрать лучший картофель из ящика минут сорок, не меньше. Ровно столько же, сколько она подбирала бальзам для губ, хотя их тут всего два.
– Этот отличный, – говорит продавщица. – Настоящее спасение в нашу ветреную погоду. Особенно если вы собираетесь с кем-то целоваться, – она подмигивает, и Элизабет чувствует, как ее щеки становятся обжигающе горячими.
– Спасибо. – Она хватает свою покупку и вылетает на улицу за доли секунды.
Она не…
Это…
Она не собирается ни с кем целоваться. Просто ей стало неловко за себя и собственную неряшливость вчера. За свои искусанные и обветренные губы. Ей давно нужен был этот бальзам, просто времени для похода в магазин не находилось.
Она поднимает глаза к небу и шумно выдыхает. Эти треклятые бальзамы продаются в Лондоне на каждом шагу, и незачем обманывать себя.
Она не хочет думать, почему так спешит в «Хепн». Она не хочет знать ответа, потому что он в любом случае не будет правильным.
Все, что она делает в последнее время, неправильно. От начала и до конца. От лжи во благо до неуместных прикосновений к губам парня, который никогда и ни за что не должен был появиться в ее жизни.
Она отгоняет эти мысли, стараясь сильно не зацикливаться на происходящем. В конце концов, она не сделала ничего дурного. Пока что не сделала. Этим Элизабет успокаивает себя, когда садится за руль. Когда заводит машину и мчится к «Хепну» на полной скорости, в упор не замечая того факта, что родители освободятся от дневных процедур только через пару часов после ее приезда.
Элизабет чувствует себя за рулем уже вполне спокойно, в отличие от первых дней.
Она бьет пальцами по рулю в такт музыке и насвистывает себе под нос. Искоса смотрит в зеркало заднего вида, но дорога пуста, как и всегда, а от стекол отражаются яркие солнечные лучи, хотя на улице еще достаточно холодно.
Она тормозит у ворот лечебницы, паркует автомобиль. Элизабет издалека видит фигуру в черном пальто с тростью.
Она находила его здесь каждое утро, начиная с четвертого дня. И все равно всякий раз ее сердце на мгновение замирает от мысли о том, что вот сегодня его может не быть. Элизабет не смогла бы объяснить даже самой себе, почему так происходит.
– Привет, – говорит она, подходя к скамейке.
Уильям оборачивается на звук ее голоса, на его лице тут же расцветает улыбка.
– Здравствуй, Эмма, – отвечает он, поднимаясь. – Ты сразу к родителям или… – он не заканчивает свой вопрос. Переминается с ноги на ногу, неловко вцепившись в трость.
– Дорога заняла немного меньше времени сегодня, – врет она, ведь выехала раньше специально. – Родители пока на процедурах, так что мне нечем пока заняться.
Уильям кивает и приглашает ее прогуляться по центральной аллее. Они неспешно идут вдоль скамеек и редких клумб полупустого парка.
– Ты слишком легко одет, – замечает она, обращая внимание на его покрасневшие уши. Сама Элизабет плотнее кутается в шарф и шмыгает носом, потирая заледеневшие ладони. – Где твоя нарядная шапка? – не может не подколоть она. – В первые наши встречи ты был в ней.
Уильям хмыкает и качает головой:
– Прекрати издеваться!
– Я вовсе не издеваюсь, – протестует Элизабет. – Она и вправду мне понравилась. Она… э-эм… привлекает внимание, – наконец-то находит подходящее определение северным оленям она.
– Это подарок, – поясняет Уильям. – Ее связала для меня Мия, моя медсестра. Я никогда не спрашивал о цвете или деталях. А когда додумался, то пришел в настоящий ужас, – смеется он. – Только представь, насколько велик был мой шок от того факта, что я столько месяцев разгуливал по лечебнице в шапке с нелепыми северными оленями?
Элизабет пожимает плечами и совершенно бездумно бросает:
– А мне она показалась милой.
Она косится на Уильяма, который подозрительно затихает. Ей кажется, что теперь его скулы красные не только от ветра.
– Как твоя мама согласилась уехать так далеко? – спрашивает он. – От Австралии до Исландии лететь… Сколько, кстати, нужно лететь?
Элизабет прищуривается, прикидывая в голове возможные цифры, но понимает, что понятия не имеет о длительности трансатлантических рейсов.
– Мы летели с пересадкой, – поясняет она. – Через Лондон. К тому же мама здесь не одна. Доктор Джонас настоял на том, чтобы ее сопровождал папа. Все время реабилитации они были здесь вдвоем.
Уильям хмурит брови, о чем-то размышляет.
– Это здорово, – в итоге говорит он. – Они наверняка не скучали все это время. Для пациентов тут много развлечений. Но ты все равно молодец, что приехала. Здесь… здесь бывает довольно одиноко.
Элизабет смотрит под ноги, наблюдает, как Уильям ловко расшвыривает тростью мелкие камни.
– К тебе никто никогда не приезжал? – Элизабет давно не следит за новостями из Уоррингтона. Она не знает, разрешено ли его матери теперь покидать страну. Артура Кросби вроде бы еще не выпустили из-под стражи. Но наверняка у Уильяма есть друзья. Те же Роб и Фрэнк, с которыми они были неразлучны с самой школы.
Он внезапно спотыкается, и Элизабет инстинктивно хватает его за плечо, хотя видимых препятствий на дороге она не заметила.
Уильям благодарит ее и крепче сжимает в руке свою трость.
– С этим все сложно, – расплывчато поясняет он. – У моих родителей пока нет возможности приехать, но мама звонит часто и пишет мне письма – их читает Мия или кто-то из персонала. А отец… – осекается он. – Не знаю, почему он ни разу со мной не связался, хотя у него есть возможность. Должно быть, своей болезнью я не оправдал его ожиданий.
– Что ты такое говоришь? – поворачивается к нему Элизабет в полной растерянности от таких слов. – Как можно винить кого-то за болезнь? Ты ведь в этом не виноват. Я уверена…
– Ты не знаешь моего отца, – перебивает Уильям. – В нашей семье не принято показывать чувства, сопереживать, поддерживать. – Он замолкает ненадолго. – Не будем об этом. Расскажи лучше о своем любимом месте в Австралии.
Этот вопрос ставит Элизабет в тупик.
– Ну-у… – тянет она, отчаянно подыскивая нужный ответ.
– Место, где ты любишь бывать или посещала лишь однажды, но оно тебе запомнилось, – предлагает Уильям. – Что угодно.
Элизабет прикидывает варианты в уме. Даже в Великобритании у нее, пожалуй, не найдется подобного места. Раньше она ответила бы не задумываясь – Уоррингтон. Но ее родители не живут там уже год, их дом давно продан, а прежние связи оборвались.
Престон она никогда не любила – первые месяцы разлуки с родителями дались ей нелегко.
А что до Лондона… Она и не знает ничего, кроме своей квартиры, которую с трудом можно назвать жильем мечты, и работы.
Так что она начинает рассказ о месте, которое никогда не видела, но которое наверняка смогло бы стать ее любимым.
– В штате Виктория есть Великая океанская дорога, – говорит Элизабет. – Она очень длинная, и с нее открываются потрясающие виды. Почти как здесь, только иначе – теплее, солнечнее. Она ведет к уединенному пляжу, где никогда не бывает людей. Там, в воде, стоят Двенадцать Апостолов – известняковые глыбы, что образовались тысячи лет назад. Строго говоря, их всего девять, – вспоминает она главу из учебника по географии. – Наверное, местные власти решили, что это будет звучать внушительно.
– Так и есть, – улыбается Уильям.
– Там можно забыть обо всем на свете, – продолжает она. – Там спокойно и тихо. Можно часами сидеть и просто слушать шум моря. Наблюдать за волнами. Пропускать сквозь пальцы песок, – она описывает место, которое видела лишь на картинке, так убедительно, что начинает верить в свой собственный обман.
Элизабет не понимает, как некоторые люди живут двойной жизнью. Так легко можно сойти с ума.
– Я обязательно приеду туда когда-нибудь, – произносит Уильям. – Ты покажешь мне все?
Она изучает его профиль. Ровный нос, серые глаза, ресницы, что не уступают в длине ее собственным. Она смачивает пересохшее горло, прежде чем пообещать то, чего никогда не случится:
– Конечно, Уильям.
Они замолкают, как будто оба понимают, что все это только несбыточные мечты. И для него, и для нее.
– Да что же это, – хмурится Элизабет, когда он вновь спотыкается. – Давай лучше… – Она осторожно берет его за руку, и Уильям тут же переплетает их пальцы. Она готова поклясться, что видит тень ухмылки на его лице. – Не могу представить, насколько это, должно быть, трудно, – рассеянно замечает Элизабет.
– Ты всегда можешь закрыть глаза и проверить, – улыбается Уильям.
– Извини, – качает головой она. – Это было глупо. Я не подумала.
Он идет молча, и Элизабет решает, что разговор на этом окончен, но Уильям говорит:
– Несложно начать ориентироваться на ощупь. Сложно принять тот факт, что тебе вообще это нужно. Наверное, я не могу это сделать до сих пор, – опускает голову он. – Поэтому редко выхожу из своей палаты.
Элизабет искоса наблюдает за движением его горла, когда Уильям сглатывает. Его рука крепко держит ее ладонь.
– Мама сказала, что это должно помочь, – говорит он, приподнимая вверх свою трость и потрясывая ею в воздухе. – Она заказала эту штуковину за какие-то безумные деньги у мастера из Лондона, но я упрямился до последнего, словно маленький ребенок. Несмотря на шишки на моем лбу, несмотря на ссадины и синяки, – ухмыляется он. – Я курсировал по дому, упорно делая вид, что мне не нужна никакая трость. Тем самым я хотел доказать и ей, и себе самому, что моя проблема временная.
Он выдыхает, и горячий воздух превращается в невесомый прозрачный пар.
– Но очень скоро увечья начали приносить значительный дискомфорт. Я все еще плохо ориентировался даже в своем собственном доме среди бесконечных комодов, секретеров, ваз и книжных стеллажей, – говорит Уильям. – Наверное, тогда я и осознал, что могу остаться таким навсегда. Когда моя ладонь впервые коснулась металлической рукояти трости. В тот день я понемногу начал терять надежду.
Элизабет закусывает губу. Она не ожидала от него такой откровенности и не представляет, что тут можно ответить.
– Но сейчас ведь немного проще? – пытается подбодрить Элизабет. – В первую нашу встречу мне показалось, что ты отлично ориентируешься во дворе лечебницы.
– Так и есть, – улыбается он, хмыкая себе под нос.
– Но ты же… – начинает она, имея в виду его неловкие спотыкания минуты назад.
– Просто не мог найти предлога, чтобы взять тебя за руку, – отвечает Уильям, нежно проводя пальцем по тыльной стороне ее ладони.
Элизабет сжимает вторую руку, с силой вонзая в кожу короткие ногти. Ей вовсе не нравится это ощущение – то, как ее сердце ускоряется от его прикосновений.
На самом деле ей становится по-настоящему страшно.
– Ты сегодня какая-то загадочная, – подмечает мама, раскладывая пасьянс. – Задумчивая, но улыбчивая.
– Хорошая погода, – пожимает плечами Элизабет.
Они устроились в комнате досуга. Первое, на что обратила внимание Элизабет, когда зашла сюда, – стеллажи, заполненные всевозможными головоломками, шахматными играми, шашками, пазлами. Здесь можно пропадать часами, если нечем заняться.
– У Теренса уже должен закончиться сеанс массажа, – оглядывается мама на часы. – Надеюсь, он не зашел совершенно случайно к Мадсу. Путь от массажного кабинета сюда лежит через буфет, к сожалению. В это время там всегда собираются эти любители азартных игр, – закатывает глаза Фло.
– Он знает, что ты знаешь? – спрашивает Элизабет.
– Конечно, нет, – качает головой она. – Я приберегу этот козырь на крайний случай. В этом и заключается залог счастливой и долгой семейной жизни, – улыбается Фло, выкладывая очередную карту на стол.
– Вот уж не думала, что семья строится на обмане, – замечает Элизабет.
– Наверное, я неправильно выразилась, – отрывает глаза от пасьянса Фло. – Когда вы в браке столько лет, можно позволить себе не замечать каких-то мелочей. Делать вид, что ты не знаешь о чем-то, чтобы не затевать скандалов. Это совсем другое. А на лжи построить отношения невозможно, – вздыхает мама.
Элизабет невольно передергивает.
– Но иногда ведь бывает ложь во благо, – тихо произносит она. Водит кончиком пальца по узорам дерева на столе. – Иногда просто нет возможности сказать правду, и тогда лучше промолчать.
Рука Фло замирает над разложенными картами. Она внимательно смотрит на дочь, изучает ее пронзительным взглядом, какой бывает лишь у мозгоправов или матерей.
– Нет, Элизабет, – отвечает Фло на удивление серьезно. – Ложь во благо – чистая утопия. Я врала отцу, врала тебе, врала самой себе, в конце концов, что с моим здоровьем все в порядке. Я хотела защитить вас. И посмотри, к чему это нас привело, – разводит руками она.
– Есть разные ситуации, – качает головой Элизабет. – Бывают случаи, когда вранье – единственно возможный вариант.
– Неужели? – склоняет голову вбок Фло. – Это какие же, например?
Элизабет сводит брови к переносице. Хочет что-то сказать, но не находит подходящих слов. Она примеряет мамины фразы к себе, и то, что видит в итоге, ей вовсе не нравится.
– Ложь вскрывается рано или поздно, – говорит мама. – И она в любом случае сделает кому-то больно. Вопрос только в том, как далеко она тебя заведет.
Она отворачивается к окну и тяжело вздыхает. Собственные мысли и переживания Элизабет накладываются на мамины слова, которым она всегда доверяла.
Уильям здесь совсем один. Он одинок, она уверена.
И Элизабет одинока тоже, вот только она может его видеть и осознавать, с кем именно общается, а он нет. Если бы он знал, он не подпустил бы ее к себе и на метр. И почему-то ей становится неприятно.
Будто бы она не знала этого раньше.
Вчерашний вечер был ужасной ошибкой, их разговоры по душам и это прощание она с легкостью могла бы списать на опьянение. Но как объяснить себе ее отчаянно бьющееся сердце сегодняшним утром? Все зашло слишком далеко. Элизабет еще больнее осознавать это оттого, что она начинает проникаться к Уильяму Кросби.
Она никогда не считала его непривлекательным, ведь у нее есть глаза, но думала о девушках, сохнувших по нему, с ноткой сочувствия.
Он вел себя паршиво, общался грубо и холодно. В целом Элизабет всегда гордилась тем, что может судить людей не по одной лишь внешности – она способна заглянуть глубже, увидеть больше этих несчастных.
А теперь… теперь она не знает, что и думать.
– Элизабет, – зовет мама. – Ты говоришь о чем-то конкретном или это все еще гипотетический спор о папе и его игре в криббедж?
– Не обращай внимания, мама, – отвечает Элизабет. – Это просто глупости. Я сама не знаю, что несу.
Она улыбается и продолжает беседу, хотя мысленно уже совсем не здесь.
Нужно дать ему понять, кто она, так или иначе. Уильям будет зол, а она оскорблена, она уверена, не один десяток раз. По крайней мере, так будет лучше.
Наверное.
Он ей не нравится, никогда не нравился, просто она не хочет делать больно еще одному человеку.
И это новая ложь, которую Элизабет вновь принимает за чистую монету.
– Мне нужно поговорить с тобой, – заявляет Элизабет без лишних прелюдий.
– У тебя что-то случилось? – хмурится Уильям. Он сидит на том же месте, будто ему вовсе нечем заняться здесь.
– Да… – начинает она. – То есть нет. – Элизабет замолкает и оглядывается по сторонам. Слишком шумно, слишком много народу. – Давай уйдем отсюда.
Она обвивает его локоть и прижимается ближе, ведет Уильяма к ботаническому саду, где они встретились во второй раз.
Элизабет подбирает подходящие для такого разговора слова, но никак не может их найти. Мама была права во всем: если уже сейчас ей так сложно сказать правду, то Элизабет не хочет знать, что будет дальше.
– Что-то с твоими родителями? – встревоженно уточняет Уильям.
– Как ты думаешь, как я выгляжу?
Должно быть, ее вопрос застает его врасплох, потому что он резко останавливается. Они уже внутри, и вокруг ни души, только редкие шорохи листьев. Элизабет решает начать издалека.
– Я-я не знаю, – он растерян.
– Но ты ведь наверняка представляешь, как выглядят люди, которых ты не можешь видеть, – Элизабет понимает, что ведет себя грубо, но то, что она собирается сказать дальше, в любом случае во сто крат хуже.
– Да, – он сжимает губы в тонкую полоску. Уильяму явно неудобно об этом говорить. – Да, я представляю.
– И что же насчет меня? – она давит на него, чтобы покончить с этим как можно скорее. Видит, что он теряется.
– Я думаю, что у тебя темные волосы, – произносит он спустя несколько мгновений. Уильям облизывает губы и прочищает горло. – Думаю, что они вьющиеся и что они отливают золотом на солнце.
Она изгибает бровь. Удивительно, как точно он описал цвет ее волос. Возможно…
– Что еще? – требует Элизабет.
– Я не знаю, стоит ли… – Он нервничает и сжимает в правой руке трость.
– Говори. – Она понимает, что излишне резка с ним, поэтому добавляет чуть мягче: – Говори, я не обижусь в любом случае.
– Ты напоминаешь мне одну девушку из прошлого, – выдыхает Уильям, и у нее замирает сердце. Кажется, она не слышит его стук почти минуту, пока он не продолжает: – Но я уверен, ты намного красивее. Она никогда мне не нравилась.
Она не знает, почему это происходит.
Не знает, почему внезапно становится так больно. Почему она хочет плакать и кричать, хотя была готова ко всему: к оскорблениям, ругани, его привычной брезгливости.
«Она никогда мне не нравилась», – отдается в ее голове.
– Посмотри на меня, – жестко требует Элизабет. – Знаешь, говорят, что незрячие люди видят руками, – поясняет она. – На ощупь могут понять, каковы черты человека, его фигура, губы или разрез глаз. Посмотри на меня, Уильям.
Она наблюдает за тем, как дергается его горло. Нервно и отрывисто. Как он медленно откладывает трость в сторону и осторожно протягивает руку. Она делает шаг вперед.
Элизабет задерживает дыхание, когда его ладонь находит ее плечо, затем вторая.
Он не торопится. Кажется, решает изучить все досконально, и она с силой сжимает челюсти, только бы не разреветься, как последняя идиотка.
– Посмотри на меня, – шепчет она, когда он легко касается ее шеи, большими пальцами очерчивает линию скул, затем ведет указательным по переносице до бровей.
Элизабет закрывает глаза, чтобы он смог дотронуться до них, чтобы определил все несовершенства и неточности в ее чертах. Все, что она когда-либо считала некрасивым или неуместным.
Он проводит по ее волосам, а после уделяет внимание губам. Она приоткрывает рот, дышит громко и отчаянно, хватаясь за эти последние моменты близости с ним, как за что-то спасительное, невероятно ценное, хотя еще несколько часов назад думала, что распрощается с ним без особых сожалений.
– Посмотри на меня, Уильям, – она повторяет это, словно молитву, пока он изучает ее лицо и переходит к ключицам.
«Она никогда мне не нравилась».
Он поймет. Еще чуть-чуть, совсем немного…
Но он продолжает. Его ладони рисуют только ему известные узоры на ее плечах и шее. Он сомневается еще несколько мгновений, но потом уводит их вниз, обхватывает ее талию.
Если бы он хотел, то с легкостью смог бы свести пальцы вместе, немного надавив, она очень сильно похудела за последний год.
– Посмотри, – отчаянно просит она.
Только сейчас она понимает, что его ладони застыли на верхней границе ее ребер, прямо под грудью, и своей последней фразой она буквально дала ему разрешение продолжить.
Что ж, хуже не будет. Он наверняка уже не в восторге.
Она чувствует, как мелко дрожат его пальцы. Задыхается, когда он накрывает ладонью ее правую грудь, неуверенно исследует каждый дюйм ее тела.
Его губы приоткрываются, и он испускает тяжелый выдох.
Кровь шумит в ушах так сильно, что, кажется, это может с легкостью оглушить ее.
Ее глаза плотно закрыты, она не хочет видеть неприязни или разочарования в его лице, она и так знает, чем все это кончится.
Элизабет не сопротивляется, она сама ему это позволила.
Она уверена, что ее фигура оставляет желать лучшего – тощая и костлявая, что ее грудь недостаточно большая, чтобы заинтересовать хоть кого-то, что в ее чертах десятки изъянов, но Уильям почему-то все еще не остановился.
– Ты такая красивая, Эмма, – выдыхает он спустя несколько минут, показавшихся ей часами. – Очень красивая.
– Ты не знаешь меня, – всхлипывает Элизабет, когда он делает шаг навстречу и заключает ее в объятия. – Ни разу меня не видел. Если бы… – она не может правильно формулировать мысли, когда он зарывается носом в ее волосы, жадно вдыхая. Это совсем не то, на что она рассчитывала, затевая этот разговор. – Если бы ты увидел, если бы узнал меня настоящую…
– Я знаю, что ты веселая, умная и очень добрая, – начинает Уильям. Он обнимает ее так крепко, что она не может сдвинуться с места. – Я узнаю твой голос из сотен других. – Он проводит ладонью линию по ее позвоночнику, и Элизабет инстинктивно выгибается, прижимается ближе к нему, хватаясь непослушными пальцами за лацканы его пальто. – И теперь я знаю, что ты очень красивая. Я представлял тебя именно так.
Элизабет очень сильно сомневается в правдивости его слов, ведь еще несколько минут назад он сказал, что она, настоящая она, никогда ему не нравилась. Почему-то она уверена, что он имел в виду именно Элизабет Мерфи, девушку из далекого прошлого, давно забытую.
– Не уходи, Эмма, – говорит Уильям, и это почти мольба. – Ты нужна мне.
Она закрывает глаза и утыкается носом в его ключицы, пытается заглушить свои всхлипы в колючей ткани его пальто.
– Я не думаю, что…
– Пожалуйста.
Его мольба ставит точку во всех ее метаниях. Во всех противоречиях и попытках рассказать правду.
В конце концов, что им остается? Всего лишь пять дней.
Она давно привыкла ставить себя на последнее место, забывать о собственных желаниях и проблемах, жертвовать.
А после она уедет в Лондон и попытается забыть, ведь она никогда не знала Уильяма таким – открытым, добрым, смешным, ранимым.
Но все это не для нее, это для Эммы – девушки, что коротает вместе с ним одинокие холодные вечера где-то на краю света.
Пусть так. Только пять дней.
Элизабет покидает больницу, когда на улице уже темно. Она захлопывает дверь автомобиля, что есть сил давит на газ. Лязг шин и рокот мотора эхом отражаются от глыб ледника.
Она включает музыку и барабанит по рулю пальцами, хотя сейчас это больше напоминает нервный тик. Она подпевает и качает головой в такт – по радио играет Bobby Darin «Dream lover».
– Все в порядке, – зачем-то говорит она вслух. – Он ничего не значит для меня.
Раздаются первые аккорды припева.
– Ведь я хочу такую девушку, – поет Элизабет сбивчиво, – которую назвал бы своей.
Видимость ухудшается, и только спустя несколько мгновений она понимает, что это вовсе не от отсутствия освещения на дороге или тумана – она плачет.
Элизабет резко выворачивает руль вправо, тормозит на обочине. Она глушит мотор и опускает голову на руль.
Песня все продолжает играть, пока ее плечи сотрясаются от беззвучных рыданий, а она уговаривает себя, что это пройдет.