День третий

Мия возится со мной с самого утра. Кажется, ее опека достигла своего апогея.

Она пытается занять каждую минуту моего дня, предлагает все новые и новые занятия, чтобы я отвлекся от мыслей об операции.

Это немного помогает, но перед сном все равно хуже всего.

Когда я ложусь в постель, то не могу думать ни о чем больше. Я пытаюсь дышать через нос и выдыхать через рот. Джонас говорит, что дыхательная гимнастика успокаивает. Это ерунда полная.

– Я пойду так, – хочу увернуться, но Мия очень ловкая. Ее пальцы проворно хватают меня за пальто и одним быстрым движением натягивают на меня шапку.

– Дождь собирается, – возмущается она. – Не хватало еще заболеть.

– Какая разница…

– Прекрати, – она повышает голос. Мия разговаривала со мной в таком тоне всего один или два раза, когда я выводил ее своим нытьем или придирками окончательно, и я послушно закрываю рот. – Хватит так говорить, Уильям. А сейчас иди и прогуляйся. – Она затягивает шарф и хлопает меня по плечу.

Я брожу по двору клиники и расшвыриваю сухие листья тростью. Нудное и никчемное занятие, но я считаю крупные камни, которые попадаются мне на пути, и пытаюсь не споткнуться об очередной булыжник.

Это интересно, серьезно. Если тебе три.

Никогда бы не подумал, что мне снова придется таким заниматься. Первые годы в Итоне я часто слонялся в одиночестве. Обучение оказалось не таким радужным, каким его рисовал отец.

Помню, как впервые готовился к отъезду на подготовительные курсы, как собирал чемодан.

Я уезжал из Уоррингтона с тяжелым сердцем, потому что там оставались все мои прежние друзья. Но мама сказала, что я обязательно найду новых.

Я успел ознакомиться с программой обучения, прослушал множество отцовских лекций о том, какими выдающимися людьми становятся выпускники этой школы и сколько из их стен вышло премьер-министров. Перспектива самостоятельной, взрослой жизни вдалеке от родителей волновала и в то же время пугала меня.

Впереди ждало много новых знакомств, но я не сильно об этом задумывался в том возрасте.

Я вполне мог сделаться белой вороной еще в Уоррингтоне, но мои неуемная энергия и вездесущее желание устраивать взрослым пакости сделали свое дело – я стал своим.

В Итоне же учились сплошь дети лордов, или герцогов, или пэров. Напрасно отец считал, что наши деньги помогут мне попасть в высшие круги общества. Мне дали понять, что к чему, очень быстро.

Мы все приехали в кампус в сентябре – уже не дети, но маленькие джентльмены. На каждом форма отутюжена с иголочки, волосы аккуратно уложены. При преподавателях и профессорах мы вели себя до отвращения прилично, и полный бардак начинался, когда ученики расходились по комнатам общежития.

Уже в первую неделю стало очевидно, что все мои однокурсники так или иначе знакомы. Их родители приезжали друг к другу в гости на лето в их огромные загородные дома, они виделись на приемах или посещали одни и те же спортивные мероприятия.

Я пытался шутить. Как же отчаянно я хотел им понравиться. В Уоррингтоне это всегда работало, но не в Итоне.

На меня косо посматривали с самого начала, но нападать не спешили. Шанс выдался в середине октября, на первом матче по регби.

Унизительно это признавать, но контактные виды спорта вовсе не мое. Спустя годы я стал играть вполне сносно, но так и не полюбил регби. Но я не хотел ударить в грязь лицом. Даже не знаю, на что я надеялся тогда.

За несколько секунд до финального свистка я упустил мяч, и наша команда проиграла с минимальным разрывом. Той же ночью мне устроили темную. Просто накрыли подушками, чтобы не осталось синяков, и колотили что есть мочи.

Потом Генри Фицпатрик смачно сплюнул мне под ноги и назвал меня Принцем Уоррингтонским – сыном чернорабочего. Это проклятое прозвище преследовало меня еще года три.

После того случая моя учеба превратилась в настоящий ад. Мне не давали прохода в столовой, не могу вспомнить ни одной пробежки, чтобы мне не подставили подножку и я не угодил в грязь лицом. Я прятал свои конспекты, но их все равно находили и рвали на мелкие кусочки, а потом я краснел и заикался перед всем классом, оправдываясь перед профессором.

Я вернулся на каникулы в Уоррингтон обозленный на весь мир. Раньше я дружил с ребятами из младшей школы, а тут вдруг выяснилось, что за этот год у них появились другие темы для разговоров, другие интересы, общие шутки, о которых мне никто не удосужился рассказать.

Меня не принимали мои новые однокурсники, не принимали бывшие одноклассники. Только Роб и Фрэнк были рады меня видеть, но они всегда казались мне слегка недалекими.

Я тогда сам нарвался. Спровоцировал, наговорил кучу гадостей. Даже не знаю, что я пытался доказать, а главное – кому. Просто хотел обратить на себя внимание таким вот идиотским способом, за что и получил в нос от девчонки. Сплошное унижение.

Много всего было в Итоне. Я бил, били меня. Но, конечно же, ни о чем таком отцу я никогда не рассказывал. Никому не рассказывал, да и зачем?

К тому же такими удивительно паршивыми выдались только первые годы. Потом мы все выросли, и детские склоки ушли на задний план. В спальнях общежития только и разговоров было, что о девушках, машинах, родительских связях.

Мир менялся, а вместе с ним и мы. И вскоре парни из Итона поняли, что в этом новом мире важны даже не сами деньги, а только их количество.

Погода сегодня отвратительная, начинается дождь.

Я окончательно продрог. Пальцы онемели, а зубы начинают отбивать дробь. Климат в Исландии просто отвратительный, еще хуже, чем в Англии. Промозглый ветер с океана смешивается с обжигающе-холодным со стороны ледника. Не представляю, как кто-то может любить это место.

Я поднимаюсь по знакомым ступеням и открываю тяжелую дверь, ведущую в холл лечебницы. В этот момент на меня кто-то налетает. Кто-то маленький и теплый.

Я инстинктивно хватаю незнакомца за локоть, пока он утыкается носом в мою грудь. Может, это какой-то ребенок? Хотя я никогда не слышал здесь детских голосов.

– О-о, извините.

Все становится на свои места, когда я слышу ее голос.

– Это снова вы. Я мог бы догадаться, – пытаюсь звучать сурово и поучительно, но меня сбивает такое близкое присутствие женского тела.

Я все еще держу ее за локоть, потому что она неуверенно шатается, и я чувствую легкий запах алкоголя.

Ее рука очень тонкая. Даже под грубой тканью пальто я могу с легкостью обвить ее кисть пальцами. Ухмыляюсь про себя, когда вспоминаю, что в первую нашу встречу решил, будто она толстуха.

– Я тоже рада вас видеть, мистер Песочный человек, – она смеется, а я понятия не имею, что это вообще значит. Я уже отпустил ее и сделал шаг назад. – Ужасная погода, – говорит она.

Капли дождя становятся все крупнее, и ветер усиливается. Я понимаю, что глупо просто торчать здесь, но не знаю, что ей ответить. Почему-то не хочу, чтобы она уходила.

Пытаюсь подобрать нужные слова еще несколько мгновений. По моим ощущениям это длится совсем недолго, но она протискивается мимо меня и начинает уходить.

Я судорожно вспоминаю какую-то шутку, возможно, остроумную фразу, но на ум приходит только старая исландская поговорка, о которой слышал от Мии.

– Знаете, здесь говорят, если вам не нравится погода, нужно просто подождать пять минут – и станет еще хуже, – я повышаю голос, чтобы она смогла разобрать мои слова за порывами ветра. Кажется, она уже почти внизу.

– Что?

– Погода, – поясняю я. – Нужно подождать пять минут, чтобы она испортилась.

Чувствую себя полнейшим кретином, если честно, но она начинает смеяться, и наступает облегчение.

Не знаю, откуда во мне проснулась эта смелость, но я решаю узнать, как ее зовут.

Эмма.

Она говорит, что в «Хепне» лечится ее мама, что приходит, чтобы побыть с ней. До ее выписки чуть меньше двух недель.

– Значит, завтра вы тоже будете здесь? – не знаю, зачем спрашиваю все это. Наши случайные столкновения с трудом можно назвать общением, но эта встреча взволновала меня. Возможно, потому что я не общался с девушками очень и очень давно.

– Да. Еще увидимся, Уильям.

Я изгибаю бровь. Прекрасно понимаю, что, скорее всего, она не привыкла общаться с незрячими. Вряд ли ей вообще нужно мое общество, но она говорит это, и внутри меня появляется маленький росток надежды.

Я слышу сквозь порывы ветра, как она спешит к воротам больницы. Калитка скрипит, и раздается лязг шин.

– Еще увидимся, Эмма, – произношу я шепотом и улыбаюсь уголком рта.

День четвертый

– Вы сегодня в отличном настроении, Уильям, с чего бы это? – спрашивает Джонас.

Ухмыляюсь в ответ.

Я проснулся утром и даже не заметил, как пропустил свой ритуал – лежать несколько минут в кровати и надеяться на чудо.

Я начал приводить себя в порядок, как только часы пробили семь. Почистил зубы, причесался, даже воспользовался парфюмом, который мама прислала мне на девятнадцатый день рождения.

– Не знаю, – пожимаю плечами. – Просто решил, что нет смысла думать о плохом. Я надеюсь на положительный исход операции.

– Это замечательно, – отвечает он. – Настрой в нашем деле немаловажен. Кстати, сегодня с утра вам привезли письмо, – говорит Джонас.

– Спасибо, я попрошу Мию его прочесть.

Слышу его глухой смешок.

– Даже не спросите, от кого оно? Вы, должно быть, уже выучили наизусть всех персонажей «Улицы коронации»[8].

Мама знает, что письма мне обычно зачитывает кто-то из персонала. Все важное и личное мы обсуждаем в телефонных разговорах. Но она воспитана на классической английской литературе, она любит писать письма. Даже если и не может сказать в них ничего сто`ящего.

И да, я знаю некоторых персонажей.

– Не вижу в этом ничего смешного, – все равно огрызаюсь я, ведь он явно надо мной издевается.

– Это потому, что вы слепой, Уильям.

Повисает пауза. Даже не знаю, чего мне хочется больше – наорать на него или рассмеяться в ответ.

– В любом случае, – продолжает Джонас, – на конвертах, адресованных вам, всегда значится одно и то же имя отправителя – Виктория Мария Кросби.

Мои плечи тут же напрягаются. Я верчу головой из стороны в сторону, будто собираюсь размять шею, хотя на самом деле просто не знаю, куда себя деть.

– Вам почти двадцать, Уильям. У вас отличное образование, вы умеете себя вести, когда не впадаете в приступы неконтролируемой ярости, – он припоминает мне тот случай в палате каждый чертов раз. – Неужели нет никого во всем мире, кому было бы до вас дело, кроме вашей матери?

– Не повезло, – саркастично отвечаю я. Он может думать что угодно, мне плевать.

– Я знаю, не все складывалось гладко в ваши первые годы в Итоне, но ведь в итоге вы смогли найти общий язык с однокурсниками. Совместные поездки на выходные за город, отдых в закрытых клубах, девушки, все это должно сближать.

Я молчу достаточно долго. Мои челюсти сжаты так плотно, что я слышу скрип собственных зубов.

Это не та тема, которую я хотел бы обсуждать с кем бы то ни было. Тем более с Джонасом. Но какая, к черту, разница, если ответы на все свои вопросы он может спокойно найти, изрядно покопавшись у меня в мозгах?

– У меня нет друзей, – говорю так спокойно, что удивляю сам себя. – Наверное, я не умею дружить, так что… Я думаю, обо мне просто забыли.

Когда я оканчивал Итон, мое будущее рисовалось мне в исключительно ярких красках. Без пяти минут студент Оксфорда, наследник целого состояния, от противоположного пола отбоя нет.

После аварии на заводе все свободное время я старался проводить с мамой, пытался ее поддержать. В Уоррингтоне я почти ни с кем не общался. Все мои друзья остались там, в Итоне. Только спустя время я понял, что настоящих друзей у меня никогда и не было.

Это были полезные знакомства, связи, возможности для крупных контрактов между семьями известных промышленников. Это можно было назвать как угодно, только не дружбой.

– Возможно, вы слишком строги к себе, Уильям, – произносит он после долгой паузы. Насколько, должно быть, жалко я выгляжу, что даже такой человек, как Джонас, проявляет ко мне сострадание. – Давайте начнем сеанс.

Среди смутных образов детства я останавливаюсь на одном конкретном. Семейный ужин в поместье Кросби. Унылое мероприятие, лейтмотивом которого вполне мог бы стать реквием. Но сейчас, погружаясь в это воспоминание, я могу сказать, что даже немного скучаю по тем временам.

– В твоем возрасте я и мечтать не мог о том, чтобы учиться в таком заведении. Ты хоть представляешь, сколько это стоит? – спрашивает Артур.

– Да, отец. – Я ковыряюсь вилкой в зеленом горошке, опустив голову.

Начались каникулы после моего первого года вдали от родителей. Я считал дни до возвращения, надеясь забыть об этом кошмаре хотя бы на три месяца. А в итоге каждый раз, сидя за столом с мамой и отцом, мы обсуждаем Итон, моих преподавателей, моих однокурсников и то, что я практически выиграл в лотерею, попав туда.

– У меня был разговор с мистером Бирли на днях. Он сказал, что у тебя отличная успеваемость и что ты неплохо ладишь с другими учениками. Это так?

У меня все еще саднят ребра после последней стычки в раздевалке. Мне наваляли от души, но это ничто по сравнению с хрустом носа Эмета под моим кулаком.

Улыбаюсь, вспоминая этот эпизод, и согласно киваю.

– Кстати, на выходные у меня запланирована поездка в поместье Фицпатриков. Освальд хочет инвестировать в предприятие Кросби и войти в совет директоров.

Вилка выпадает из моих рук, со звоном падает на пол. Я извиняюсь и торопливо лезу под стол.

– Будь аккуратнее, Уильям, – сурово говорит отец. – Я подумал, что неплохо бы тебе поехать вместе со мной. Повидаешься со своим школьным товарищем, что скажешь? – Он прикладывает салфетку к губам и бросает ее на стол. На его лице широкая улыбка, как и всегда, когда он думает, что делает для меня что-то хорошее. – Его зовут Генри, кажется?

Мама ничего не говорит, но смотрит на меня очень внимательно. Она вообще какая-то молчаливая в последнее время.

– Мы ведь уехали из школы только неделю назад, – пытаюсь улыбнуться я. Перед глазами тут же всплывает лицо моего главного обидчика – Генри Фицпатрика. – Я не хочу путаться под ногами. Может, лучше ты съездишь один? У меня большой список литературы на лето, я мог бы…

– Не говори глупостей, Уильям, – поднимает бровь отец и встает из-за стола. – Вы отлично проведете время.

Мы остаемся с мамой вдвоем. Я упрямо гипнотизирую зеленый горошек на своей тарелке, лишь бы не поднимать глаз.

– Не все так замечательно, как считает папа, верно, котенок? – тихо спрашивает она.

Я качаю головой, плотно сжав губы. В моих глазах стоят унизительные слезы, и я ни за что не хотел бы, чтобы мама увидела мою слабость.

– Ты можешь мне рассказать, – мягко настаивает она. – Ты можешь поделиться со мной всем, что тебя тревожит.

Мама говорит, успокаивает, просит, пока внутри у меня все больше разрастается обида на всех вокруг.

– И что тогда? – резко поднимаю голову я. – Если я расскажу тебе все, ты уговоришь отца забрать документы? Он позволит мне вернуться домой? Я не могу там находиться, это невыносимо!

Она устало вздыхает, ее глаза делаются печальными.

– Эти трудности… Как бы ни казалось тяжело сейчас, важно помнить, что они временные, Уильям. Я прошу тебя, поговори со мной.

Я проглатываю тысячи вещей, которые хотел бы ей высказать. Ей и отцу.

Сотни вопросов о том, почему у ребят из начальной школы все иначе. Почему я так много слышал от Фредди, как они с отцом проводят время вместе. Почему Сид со своим папой отправляются на рыбалку каждые выходные. Почему даже мнение Роба и Фрэнка спросили, определяя их в одну из школ, и в итоге отправили вместе, ведь они друзья.

Почему, почему, почему?

Я смотрю на маму глазами, полными слез и обиды, и не понимаю, как единственный во всем мире человек, которому ты можешь доверять, вот так просто решается тебя предать.

Я поднимаюсь из-за стола, задвигаю стул, киваю матери.

– Спасибо за ужин, – говорю. – Спокойной ночи.

Я не оборачиваюсь, когда она окликает меня. Плетусь по лестнице в свою комнату, падаю на кровать и весь вечер пялюсь в потолок.

То чувство одиночества, ненужности, заброшенности, что было у меня в двенадцать, никуда не делось. Оно прошло красной нитью сквозь всю мою жизнь. Оно и сейчас со мной.

Даже спустя столько лет и десятки людей вокруг я все еще один.

– Все прошло хорошо? – Мия берет меня под локоть, пока мы возвращаемся в палату.

Чаще всего я выхожу из кабинета Джонаса погруженный в собственные мысли, но сегодня все иначе.

Из нашего сеанса я не узнал ничего нового о себе. Какой смысл грустить о прошлом, если у меня все еще есть настоящее? Теперь я чувствую это остро как никогда.

– Да, – отвечаю я и улыбаюсь. – Хотел прогуляться, пока погода не испортилась.

Изо дня в день здесь происходит одно и то же: с утра ненадолго выходит солнце, днем собираются тучи, а ближе к вечеру дует пронизывающий ветер. Обо всем этом я знаю от Мии.

Но если быть честным перед собой, мне плевать на погоду. Я надеюсь вновь встретить Эмму.

Мы говорили очень мало вчера. Она не знает, в каком крыле находится моя палата и каков мой распорядок дня, а я не знаю, когда именно она приходит, чтобы проведать маму.

Поэтому я спешу на улицу сразу после сеанса. Собираюсь сесть на скамейке в центральной аллее парка, чтобы точно не разминуться с ней.

Мия трещит без умолку всю дорогу. Мы давно добрались, я успел переодеться, а она все говорит.

– Подожди-ка, – она останавливает меня у выхода из палаты, когда я уже полностью собран. – Нужно одеться потеплее.

Она вновь принимается за свое привычное дело – натягивает на меня шарф и шапку собственного производства. И вдруг мне в голову приходит мысль.

– Какие они? – спрашиваю я.

– Кто? – Мия останавливает свое копошение. Уверен, что у нее сейчас изогнута бровь.

– Шарф и шапка, – поясняю я. – Я никогда не спрашивал, какого они цвета.

Следует долгое молчание. Думаю, она удивлена моим вопросом не меньше меня самого.

– Красные, – произносит она растерянно. – Они красные, а еще я вышила на них узоры.

Я шумно сглатываю и провожу языком по пересохшим губам.

Вот черт.

– Что… что это за узоры? – мой голос звучит глухо, я готовлюсь к худшему.

– О, там снежинки, несколько видов. – Что ж, это не самое плохое… – А еще олени! – она произносит это победным тоном.

Я прикрываю глаза и глубоко вдыхаю. Пытаюсь успокоиться.

На самом деле я в ужасе.

– Здорово, – говорю я наигранно весело. – Это замечательно.

Когда за Мией закрывается дверь, я быстро стягиваю шапку с шарфом и швыряю их в сторону, будто они отравили меня. Провожу пальцами по волосам в попытке привести прическу в божеский вид.

Стало быть, все это время я разгуливал в красной шапке с оленем, как гребаный идиот.

Волшебно.

По ощущениям я провожу на улице часов семь. Задница давно затекла, и я просто хожу кругами вокруг скамейки.

Два раза из трех мы встречались вечером. Возможно, Эмма приходит перед ужином или сразу после него.

До обеда погода была терпимой, и на улице толпились пациенты. Не люблю, когда вокруг меня много народа. Я надеялся, что смогу различить ее шаги в тишине внутреннего двора клиники или она подойдет сама, когда заметит меня.

К вечеру становится очевидно, что мы не встретимся сегодня. Возможно, у нее что-то произошло?

Не хочу думать, что она увидела меня и даже не поздоровалась. Мы вроде как поговорили вполне нормально в последний раз. Она даже смеялась над моей шуткой.

Вдруг в моем мозгу возникает картина с красной шапкой и вышитым оленем.

Может быть, ей показалась смешной вовсе не моя шутка, а я сам?

День шестой

Я сижу на гребаной лавке третий день.

Сейчас около шести вечера, и мои пальцы давно онемели. Порывы ветра обжигают мое лицо, кончики ушей горят.

По правде говоря, шапка с шарфом, которые связала для меня Мия, были бы очень даже кстати, но я снимаю их из принципа, как только она уходит. Не хочу выглядеть глупо.

Эмма не пришла.

Ни вчера, ни позавчера.

Не знаю, на что я надеялся.

Все эти дни были заняты мыслями о встрече с ней. О том, как я расскажу ей интересные факты об Исландии, которые узнал здесь, как буду говорить с ней об искусстве или книгах, которые успел прочитать до того, как ослеп. Почему-то я уверен – Эмма очень умная.

Но спустя почти три дня я все еще один. На скамейке посреди парка.

Она не могла не заметить меня, если приходила навестить маму, и это значит, что ей просто не нужна моя компания.

Чувствую себя ослом. Напридумывал невесть что.

Проклинаю себя за то время, что провел на холоде и пронизывающем ветре в одном тонком пальто. Начался кашель, а вчера у меня поднялась температура. Не хочу, чтобы во время операции были какие-то осложнения.

Я уже собираюсь бросить все это и пойти в свою палату, когда справа раздаются тихие шаркающие шаги. Почти невесомые. Этот кто-то останавливается позади меня, молчит.

Я сглатываю и сжимаю пальцы вокруг рукояти трости. Возможно…

– Эмма? – зову я тихо, но в глубине души уже не надеюсь на чудо.

– Привет, Уильям, – ее голос разливается теплом в моей груди. Все это было не зря – она пришла.

– Привет, – пытаюсь подавить улыбку. По звуку шагов определяю, что она становится напротив меня. – Как твоя мама? Идет на поправку? – задаю первый пришедший на ум вопрос, лишь бы она снова не ушла.

– Спасибо, все хорошо, – отвечает она. – В следующий понедельник выписка.

Мне почему-то становится мерзко на душе. Через неделю Эмма будет дома, а я, возможно, умру. Но у меня еще есть эти несколько дней, чтобы почувствовать себя живым, поэтому собираю по крупицам всю свою смелость и дерзко предлагаю:

– Не хочешь прогуляться?

В висках стучит пульс, и я чувствую небывалый всплеск адреналина.

А что я, в сущности, теряю? Только остатки самоуважения.

– Сейчас начнется дождь, – говорит Эмма как-то виновато. Я понимаю, что она пытается отделаться от меня. Сжимаю губы в тонкую линию.

Если бы я мог видеть выражение ее лица, то, возможно, чувствовал бы себя увереннее.

Сейчас же я проклинаю себя за тупость и самонадеянность. Я два раза нагрубил ей и один раз спросил, как ее зовут. Чего я ожидал? Что она захочет проводить со мной время даже в такую ужасную погоду?

– Да, – киваю. – Верно.

Я пытаюсь улыбнуться, но внутри меня будто что-то рухнуло в один миг от ее отказа. Просто никчемный кретин, который ждал незнакомую девушку три дня. Придурок.

Я поднимаюсь с места. Я и так уже замерз и наверняка простудился. С меня хватит всего этого.

– Снова гром, – слышу ее тихий задумчивый голос. Вдалеке раскатисто трещат хребты Ва́тнайёкюдля.

– Это не гром, – отвечаю. – Это ледник. Когда льдины приходят в движение, он дышит.

– Вот как? – удивленно выдыхает она. – А я-то думала, почему здесь постоянно гремит гром, даже когда небо чистое.

– Исландия удивительная, – улыбаюсь уголком губ я. – Я знаю это, даже если никогда не видел.

Поднимается ветер, пробирается за воротник, ерошит волосы. Я запахиваю пальто плотнее.

– Спасибо за разговор, – киваю и разворачиваюсь, чтобы убраться отсюда как можно скорее. Пытаюсь звучать наигранно весело, хотя выходит паршиво. – Сегодня и вправду неважная погода. Извини, что задержал.

– Уильям, – окликает меня Эмма, когда я делаю два шага по направлению к лечебнице. – Мы… мы могли бы сходить на киносеанс завтра, – ее неуверенный голос заставляет меня остановиться. Я оборачиваюсь, и мои брови взлетают вверх. – О, я не хотела обидеть тебя или что-то в этом роде, – начинает оправдываться она. – Просто показывают Хичкока. Ужасы, – поясняет Эмма. – На страшных моментах я всегда зажмуриваю глаза, а в «Психо» их очень много, поэтому мы будем в равном положении. В каком-то смысле…

Ее нервный лепет заставляет меня улыбнуться. Не люблю кино. Тысячу лет там не был, но я пойду, если это единственный способ продолжить наше общение.

– Я согласен, если ты будешь рассказывать мне, что происходит на экране, – с улыбкой заявляю я.

– Но тогда я буду бояться!

Меня веселит ее неподдельное возмущение.

– Можешь взять меня за руку, если тебе станет страшно, – я говорю это прежде, чем успеваю обдумать, и с щелчком захлопываю рот.

Идиот. Я все испортил.

Эмма молчит, и я чувствую себя неуютно. Не нужно было предлагать такое. Я понятия не имею, из какой она семьи, какие у нее принципы и воспитание. Я вполне могу схлопотать пощечину за свое развязное поведение.

Проходит несколько мгновений, прежде чем она произносит:

– Тогда договорились. Сеанс завтра в шесть.

– Хорошо. Я обязательно буду там, ждать тебя.

Пытаюсь не улыбаться слишком восторженно, но не двигаюсь с места, пока не слышу скрип ворот.

День седьмой

До начала сеанса полчаса, а я уже занял нам места. Сижу, бесконечно приглаживая стрелку на брючине.

К Мие я обращаться не решился, ведь она наверняка с легкостью додумает невесть что. А именно мои несуществующие отношения с девушкой, с которой мне едва ли удалось поговорить нормально больше одного раза. Мне ни к чему лишние расспросы.

Поэтому я обратился к парню, что работает здесь. Он провел меня до кинозала от палаты, чтобы я не заблудился. Хорошо, что тот оказался в соседнем крыле и идти не так далеко.

А еще я настоял, чтобы мы несколько раз прошлись по залу. Наши места на третьем ряду, до выхода шесть ступеней вниз, поворот налево, еще десять шагов и широкая двустворчатая дверь.

Правая нога отстукивает неровный ритм, а я облизываю пересохшие губы.

– Шесть вниз, десять налево, – повторяю вслух, задумавшись, и тут же захлопываю рот, прислушиваясь. Вроде бы никто пока не пришел, я здесь один.

Знаю, немного смахивает на паранойю, но я не хочу выглядеть перед ней нелепо, оступиться или упасть.

Минуты ожидания длятся бесконечно, и я погружаюсь в мысли о сегодняшнем визите к Джонасу.

Не знаю, зачем он просит меня вспоминать тот день снова и снова. Мы не в первый раз возвращаемся в пятое июня пятьдесят девятого.

Это была самая обычная пятница. Я позавтракал вместе с родителями, прочел утреннюю газету. Вечером мы собирались встретиться с однокурсниками недалеко от Престона, чтобы прилично надраться, видимо, поэтому я так плохо помню оставшуюся часть вечера.

Мама занималась садом, отец курил сигару на веранде. А в субботу я проснулся и узнал, что на заводе произошла авария. Тем утром закончилась наша старая жизнь.

Я думаю, это один из извращенных способов лечения моего доктора.

Ведь каждый раз я хочу крикнуть, что вот сейчас произойдет непоправимое. Я хочу встряхнуть родителей, чтобы они не вели себя так спокойно. Я хочу бежать со всех ног, чтобы предупредить, чтобы спасти хоть кого-то.

Но это только воспоминание. Оно никогда не меняется, ничего не происходит. И я из раза в раз рассказываю Джонасу о том, что случилось в тот день.

В зале появляются первые зрители, и я тут же выпрямляюсь и прочищаю горло. Не знаю, есть ли среди них Эмма. Наверное, нет. Судя по всему, это пара пожилых леди и еще один мужчина.

– Сьюзен, вы уверены, что вам нужно это смотреть? – узнаю голос старшей медсестры. – Фильм довольно жестокий.

– Рита, если бы вы видели молодого человека, которого показывают в самом начале… Мне не просто нужно, но и необходимо это смотреть. Я в третий раз прихожу, – кокетливо смеется Сьюзен.

Мимо меня проходит какой-то пациент, и я оборачиваюсь на звук его шагов.

– Простите, не подскажете, через сколько начнется сеанс?

Он молчит несколько секунд. Наверное, задается вопросом, к чему слепому сидеть в кино.

– Пять минут осталось, – отвечает он.

Я все больше нервничаю, прислушиваюсь к голосам в зале. Навскидку здесь всего человек шесть, и все они трещат без умолку, обсуждая какую-то ерунду.

Проходит минута, две. Не может быть такого, чтобы Эмма не пришла, ведь она обещала. Судя по всему, зрители уже расселись по своим местам, но я слышу у входа чьи-то шаги.

– Прости, – раздается ее тихий голос. – Я немного задержалась.

– Привет, – улыбаюсь я, чувствуя небывалое облегчение.

– Здесь хороший зал, – говорит Эмма, присаживаясь рядом. – Совсем небольшой, но почти как настоящий, – смеется она.

– Ты была с мамой? – спрашиваю, чтобы заполнить неловкие паузы, хотя прекрасно знаю ответ на свой вопрос.

– Да, – подтверждает Эмма. – Вначале я хотела сходить с ней, но мы все же решили, что ей лучше не волноваться.

– Чем она больна? – спрашиваю и тут же мысленно бью себя по лбу. Что за кретин? – Не отвечай, я не должен был спрашивать.

– Все в порядке, – после недолгого молчания заверяет меня Эмма, но из ее голоса тут же пропадает всякая веселость. – У нее случались приступы раньше. Она могла пугаться, кричать, плохо контролировала себя. Доктор Джонас говорит, что такое бывает на фоне сильного стресса. Сейчас все это в прошлом.

Я киваю, словно механическая игрушка, как будто не умею ничего другого. Не нужно было заводить эту тему. Я уже собираюсь извиниться, но она говорит шепотом:

– Свет погасили, сейчас начнется.

Я чувствую плечом тепло ее тела – настолько близко мы сидим, в зале темно, а вокруг почти никого. Шепоты и тихие переговоры доносятся только с дальних рядов.

Первые звуки практически оглушают меня. Я кладу руку на подлокотник между нами и испытываю немного досады оттого, что не нахожу там ее ладони.

На экране уже пару минут идет диалог, а Эмма молчит.

– Ты обещала рассказывать, – напоминаю я шепотом.

– О, да, – откашливается она. – Конечно. Показывают главную героиню. Она… она со своим парнем.

Я изо всех сил напрягаю слух, чтобы не пропустить ни одного ее слова.

– Как выглядит главная героиня?

– Блондинка, волосы выше плеч, кудрявые, – она наклоняется, чтобы мне было лучше слышно, ее дыхание невесомо касается моей щеки. От такой близости я слегка теряюсь.

– И во что она одета? – спрашиваю хрипло.

Повисает недолгая пауза. Слышу тяжелый выдох возле своего правого уха. Да что там происходит?

– Она в юбке и… и она в бюстгальтере. Вот, – выпаливает Эмма на одном дыхании.

Мне начинают нравиться походы в кино, определенно.

Обычно я не веду себя подобным образом, но ведь она сама предложила, поэтому я имею право спросить.

– И чем они сейчас заняты? – уточняю я, тогда как из колонок раздаются отчетливые звуки поцелуев. Я едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться.

– Ох, перестань, – цокает возмущенно она. – И так ведь все ясно!

Шиканье с первых рядов заглушает мой смех. Эмма извиняется, а я вовсю веселюсь. Странно, но мне так легко с ней, что кажется, будто мы знакомы много лет.

– Не имею ни малейшего понятия, – заверяю я, за что получаю неодобрительное ворчание. – Ты часто бываешь в кино? – меняю тему, чтобы не смущать ее еще больше.

– Раньше да, – говорит она тихо. – Сейчас я почти нигде не бываю. Из-за болезни мамы я много работаю, на развлечения совсем нет времени.

– И где ты работаешь? – спрашиваю, изгибая бровь. Мне ничего не известно о размерах зарплат. В своей жизни я не проработал ни дня.

– Я работаю на телеграфной станции, – отвечает Эмма. – Телефонисткой.

– Вот как? – поворачиваюсь на звук ее голоса. – Должно быть, это весело. Общаться с людьми, соединять разные города и страны.

– Да уж, – хмыкает она, и я не могу не заметить нотки сарказма в ее голосе. – Я ухожу на работу к восьми, а возвращаюсь около одиннадцати вечера. И так шесть дней в неделю. Сплошное веселье!

Я теряюсь на мгновение и чувствую себя полным болваном, совершенно не приспособленным к жизни. Все, чем я занимаюсь сейчас – стараюсь заполнить неловкие паузы, пытаясь понравиться девушке, которая, очевидно, смеется над моими глупыми репликами.

– Здорово, – неловко подбадриваю я. – Ты большая молодец. И, наверное, сильно устаешь.

Она молчит, а я чувствую себя неуютно. Как будто сказал или сделал что-то не то. Скорее всего, так и есть.

– Ерунда, – бросает она. – Просто… – Я слышу, как она прочищает горло. – Неважно, все в порядке, – говорит Эмма наигранно воодушевленным тоном. – Давай лучше вернемся к фильму.

И я с облегчением выдыхаю.

Эмма продолжает рассказ о девушке, которая заселилась в странный отель. Я отчетливо чувствую ее дыхание на своей щеке и крепче цепляюсь за подлокотник.

– Там, в окне, силуэт женщины, – уточняет она. Наклоняется ближе, чтобы не повышать голос и не тревожить других зрителей, которые и так уже не в восторге от нас.

Не знаю, что приводит меня в замешательство больше – слишком интимная обстановка и ее шепот возле моего уха или же долгое отсутствие общения с девушками. Только по ощущениям все мое лицо пылает.

– Скажи честно, ее убьют в конце? – поворачиваюсь, чтобы спросить, и в нос бьет запах цветочного шампуня.

Эмма шикает на меня. Говорит, чтобы я не забегал вперед, ведь так пропадет весь интерес, но я сомневаюсь, что это произойдет. Мне чертовски интересно, что будет дальше.

– Вот сейчас… – она задерживает дыхание, когда с экрана раздается пронзительный крик.

По всей видимости, она пытается вцепиться в подлокотник, но находит там мою руку. Она замирает на мгновение, но я уже переворачиваю ладонь и сжимаю ее пальцы в ответ.

Это касание длится недолго – какие-то доли секунды. И все же я чувствую, как отчаянно бьется мое сердце. Не помню, когда в последний раз я ощущал настолько остро хоть что-то, кроме боли и страха.

– Извини, – смущенно говорит она, отнимая руку.

– Ничего, – отвечаю. – Я ведь сам предложил.

Фильм продолжается, а я пытаюсь успокоить сбившееся дыхание. Хорошо, что в кинотеатрах темно – никто не увидит моей глупой улыбки.

Эмма теперь держится на расстоянии, и это не может не расстраивать. Но я успел запомнить, как ее локоны щекотали мою шею, когда она придвигалась ближе. Как ее грудь на мгновение коснулась моего плеча, из-за чего я едва не подпрыгнул от неожиданности.

Знаю, это странно, но когда ты не видишь, любое, даже мимолетное прикосновение ощущается в десятки раз острее.

– Так это частный детектив? – стараюсь справиться с нахлынувшими чувствами.

– Да, – шепчет Эмма. – Арбогаст приехал в отель, чтобы узнать, что случилось с Мэрион Крейн.

Я уже давно потерял нить сюжета. Честно говоря, мне нет никакого дела до происходящего на экране. Если когда-нибудь Эмма спросит меня об этом, мне будет очень-очень стыдно, потому что я не смогу вспомнить ровным счетом ничего.

– Это был Норман! – восклицает она под конец фильма, будто не смотрела эту картину несколько раз. – Это был он все это время.

Я улыбаюсь уголком губ. Это было… странно и волнующе. Наш поход в кино я запомню надолго, потому что очень давно я не испытывал таких противоречивых чувств.

В зале зажегся свет, и зрители поднимаются с мест. Я определяю это по шумным переговорам и комментариям во весь голос.

– Ну, – говорит Эмма. – Мне пора.

– Да, конечно, – вскакиваю с места, но тут же замираю, проговаривая про себя: шесть вниз, десять налево.

– Что? – переспрашивает Эмма, и я понимаю, что сказал это вслух.

– Нет-нет, – отмахиваюсь я. – Ничего. Пойдем.

Я могу расслабиться, только когда оказываюсь в коридоре. Путь до моей палаты занимает всего несколько минут. Я вожу клюшкой перед собой, чтобы не наткнуться на неожиданное препятствие, и бесконечно прокручиваю в голове наш возможный прощальный диалог.

– Мне сюда, – внезапно говорит Эмма, и я понимаю, что мы остановились у входа в холл. – Спасибо за компанию.

Я часто моргаю. Не ожидал, что мы так быстро дойдем. Что она начнет прощаться так скоро.

– Да, – говорю я наигранно весело. – Спасибо за вечер.

Я не успеваю обдумать следующую фразу. Не знаю, как дать ей понять, что завтра я свободен. Как и в любой день недели, вообще-то.

Эмма прощается, а я остаюсь на пороге лечебницы, отчаянно сжимая клюшку в правой руке.

Она не сказала ничего о завтрашнем дне. Не пообещала, что мы снова встретимся. Но я все еще стою посреди холла лечебницы и не спешу уходить.

Я просто хочу побыть обычным парнем, что сводил девушку в кино, еще хотя бы несколько минут.

Я лежу в своей кровати и шумно втягиваю воздух через нос. Пытаюсь успокоиться, но все равно улыбаюсь.

Я все еще отчетливо чувствую тепло ее дыхания. Слышу ее мягкий, приятный голос.

Эмма показалась мне взрослой и рассудительной не по годам, но такой трогательной. Она работает практически круглыми сутками, чтобы оплачивать лечение матери, и при этом смущается от простого касания руки. От одного только упоминания поцелуя.

Она удивительная. Не думаю, что когда-либо встречал таких девушек.

Интересно, какая она? Почему-то я думаю, что Эмма брюнетка и ее волосы вьются. Запах ее цветочного шампуня преследует меня до сих пор.

Провожу ладонью вниз по животу и закусываю губу.

Вспоминаю, как мы с ней сидим в полупустом темном зале. Она наклоняется ближе, чтобы рассказать мне об очередной сцене, а я не могу запомнить ни слова, я представляю, как ее губы нежно касаются моего уха, моей шеи.

Я старался держать себя в руках все два часа, не придавать этому большого значения, но… Эмма не носит лифчик, я сразу это понял. Она отстранилась уже через пару мгновений, но ощущение ее груди возле моего плеча все еще со мной. Она небольшая. Наверное, с легкостью могла бы поместиться в мою ладонь.

Я закрываю веки и глубоко вдыхаю. Развязываю шнурок на пижамных штанах.

В моих фантазиях Эмма не отнимает своей руки, как она сделала это в зале уже через несколько мгновений. Она придвигается ближе, и вторая ее ладонь ложится на мою шею.

Я представляю, что в зале мы совсем одни. Эмма пугается, а я пытаюсь ее успокоить, притягиваю ближе и глажу ее спину. Она дрожит в моих руках и утыкается носом в мою шею. Дышит отрывисто и часто.

Я спускаю штаны к бедрам.

Я не должен этого делать, все это неправильно, но у меня нет сил и желания останавливаться. Я так давно не общался с девушкой, что успел забыть, каково это – отчаянно подыскивать остроумную фразу, способную ее впечатлить. Теряться и краснеть от неуместно брошенной шутки. Задерживать дыхание от случайной близости.

Я лежу в своей кровати, плотно закрыв веки. Мои бедра напрягаются, из горла вырывается сдавленный хрип.

Я представляю, как в кромешной тьме кинотеатра нахожу ее губы. Я уверен, что они цвета спелого персика. Не розовые или алые, ей бы это не подошло. Эмма замирает, а после отвечает мне. Сначала нежно и робко, а после со всей страстью.

Я думаю, как забрался бы пальцами под ее джемпер и провел по тонкой талии вверх, по ребрам, до нижней части груди. Думаю, ее кожа очень нежная. Не может быть иначе с девушкой, которая так хорошо пахнет.

Эмма всхлипывает и подается вперед. Перебирается ко мне и усаживается сверху, на колени, не разрывая поцелуя.

Набираю скорость.

Жаль, что я не знаю, как она выглядит, и никогда не видел ее лица, но меня может довести до финала одно лишь воспоминание о ее голосе и груди, которая мимолетно коснулась моего плеча во время киносеанса.

Я задираю ее джемпер. Я бы хотел узнать, какая она. Прекрасно понимаю, что это невозможно, но никто не может запретить мне представлять ее.

Я часто дышу. Левая рука сжимает простыню. Я кусаю губу, чтобы не застонать и не перебудить всех в этом крыле. Пытаюсь сосредоточиться и делаю медленное движение рукой. Чувство стыда заставляет мои щеки пылать. Знаю, что это глупо и жалко. Я жалок.

Тем временем Эмма из моей фантазии уже оказывается в этой комнате. На моих простынях. Я наваливаюсь на нее сверху, и пружины прогибаются и скрипят под весом наших тел. Она просит, чтобы я не останавливался.

На самом деле я представлял, что она делает это, еще когда Эмма рассказывала мне про Альфреда Хичкока.

Моя ладонь в точности повторяет ритм моих бедер в фантазии.

Под веками вспыхивают белые огни, и я с хриплым стоном кончаю себе на живот. Пытаюсь выровнять дыхание, хватаю воздух ртом. Представляю, что она лежит рядом и я играю с ее мягкими локонами. Она говорит, что все было замечательно, что ей было хорошо со мной.

Проходит несколько минут, и от былого возбуждения не остается и следа, лишь разочарование. Наверное, только мужчины могут считать, что хуже, чем смерть, может быть только смерть в статусе девственника.

В девятнадцать.

Если бы мне сказали об этом несколько лет назад, я бы решил, что это гребаная шутка. Но нет. Все так, как есть.

В пятнадцать я еще не думал об этом.

Нет, не стоит врать себе хотя бы сейчас. Я начал думать об этом лет с тринадцати. Фантазировал, представлял. Вот только в Итоне было совсем не до того. Ежедневные занятия, тренировки и жизнь в кампусе оставляли мало свободного времени.

После окончания школы мои мысли были заняты совсем другим: нужно было поддержать маму и попытаться вытащить отца из тюрьмы. Я не выезжал из Уоррингтона.

А после никто не хотел ко мне прикасаться. Когда произошла авария, все члены семьи Кросби стали изгоями. Слепота, очевидно, не помогла найти мне любовь всей жизни. Я просто заперся в своей палате.

Сейчас я лежу и думаю об Эмме.

Если бы я был немного смелее, возможно, мне удалось бы взять ее за руку или поцеловать в щеку на прощание. Я назначил бы встречу на завтра и сделал хоть какой-то комплимент, а не стоял бы столбом. Но мне не хватило духу.

Если бы это могло быть правдой… Но у меня есть всего неделя до того, как она уедет и мы расстанемся навсегда. Семь дней, каждый из которых делает меня на шаг ближе к смерти. Или к излечению, но я стараюсь не думать об этом.

Я бы многое отдал за то, чтобы провести с ней еще немного времени. Не думаю, что могу надеяться на что-то большее.

Но я хотел бы узнать, каково это – быть с женщиной.

Пока я еще жив.