– Уильям, – мама тихо стучит в дверь моей комнаты. Не входит, пока я не отвечаю. – Может, ты спустишься к ужину?
– Спасибо, мама, я не голоден.
Я лежу на кровати прямо в одежде и безразлично изучаю стену напротив. Одной рукой подбрасываю и ловлю маленький кожаный мяч, что полностью помещается в моей ладони.
– Ты почти неделю не выходишь отсюда. У тебя что-то произошло?
Я зло ухмыляюсь, вспоминая все дерьмо, что случалось со мной за последнюю пару лет. И даже событие, которое я не без основания считал одним из самых важных в жизни, теперь омрачено враньем девушки, которая попросту издевалась надо мной все это время.
– Даже не знаю, с чего начать, – отвечаю с сарказмом.
Не хочу грубить маме, она тут ни при чем, но ярость, чувство предательства и злость на собственную глупость отчаянно бурлят во мне, требуют выхода.
– Пожалуйста, давай не будем говорить об этом, – прошу я. – Разговоры ничего не изменят.
– Это неправда, Уильям, – настаивает мама. Подходит ближе и садится на край моей кровати. – Возможно, ты не можешь поделиться чем-то личным со мной, но ведь ты можешь рассказать Робу, например. Нельзя держать все в себе. Если ты откроешься кому-ни-будь…
– Откроюсь? – перебиваю я, поднимаясь с кровати. Запускаю пальцы в волосы, с силой их оттягивая. – Что ты понимаешь под открытостью, мама? Я уже попробовал однажды, ничего хорошего из этого не вышло, – кричу, не в силах остановить поток брани.
Я мучаю себя этим каждую ночь.
В деталях представляю, как Элизабет Мерфи выведывает у меня все секреты, все то, что я ни за что и никогда не рассказал бы ей, будь я зрячим. Как она смеется надо мной после, рассказывая об услышанном своим дружкам.
И вдруг все воспоминания из «Хепна», все то, что я считал светлым и добрым, окрашивается в серые цвета, покрывается гнилью, увядает на глазах.
Мои глупые шутки, мои неловкие попытки понравиться девушке, что ненавидела меня с самого детства, эта нелепая бумажная роза, мое признание, сделанное в нашу первую и последнюю ночь в лечебнице.
Я готов истерично смеяться и рвать на себе волосы. Я готов разбежаться и удариться головой о стену, лишь бы забыть об этом. Лишь бы хоть секунду не вспоминать весь этот позор.
– О ком ты говоришь, Уильям? – тихо спрашивает мама. – Кому ты открылся?
Я качаю головой и устало закрываю лицо ладонями. Ладно, хуже уже не будет. Просто не бывает.
– Я встретил девушку, – говорю. – Там, в «Хепне», в последние дни перед… – осекаюсь, потому что об операции моя мама не знает и не узнает никогда. – Перед моим выздоровлением. Она понравилась мне. Очень понравилась. Мы… – отчаянно пытаюсь подобрать слова, мои скулы краснеют. – Мы стали близки с ней за те одиннадцать дней. Я рассказал ей очень много личных вещей.
Я замолкаю надолго и запрокидываю голову, глядя в потолок. Теперь, когда я произношу все это вслух, собственное поведение кажется мне донельзя глупым и наивным.
Одиннадцать дней – очень короткий срок, а я так отчаянно ухватился за образ девушки по имени Эмма, что с легкостью додумал в голове все ее качества, ее чувства ко мне, ее жизнь в Австралии, которой на самом деле никогда не было.
Это сложно понять тому, кто не находился в одиночестве полтора года. Запертый в палате по собственной воле, в полной тишине и темноте.
– Что произошло потом? – аккуратно подталкивает меня к дальнейшему рассказу мама.
– Она обманула меня, – сухо констатирую факт. – Выдавала себя за другого человека. Делала вид, что не знает меня, хотя мы были знакомы с самого детства. Она тоже из Уоррингтона.
Я не раскрываю никаких подробностей, не хочу называть имен. Мама коротко кивает, понимая, что большего от меня не добиться.
– Ты встретился с ней неделю назад, верно? – спрашивает она. Ровно столько времени я стараюсь не покидать пределов своей комнаты без крайней надобности.
Я отвечаю утвердительно, и она сжимает губы в тонкую линию.
– И что же, – продолжает мама. – Она призналась в том, что это была жестокая шутка?
Я задумываюсь ненадолго, хмурю брови.
– Нет, – качаю головой. – Она сказала, что это была случайность. Сказала, что не хотела продолжать со мной общение, не хотела выспрашивать о моей болезни, но обстоятельства сложились иначе, а потом все вдруг якобы стало слишком серьезным, и она боялась мне признаться. Но я не верю ей. Она очень хорошая актриса.
– Да, – подтверждает мама. – Очень сложно довериться кому-то снова после такого обмана.
Я сажусь в кресло, обнимаю голову руками. Я устал думать об этом. Устал вспоминать каждое слово, неосторожно брошенное во время наших встреч. Хотя слова – это меньшее, о чем мне стоит беспокоиться, учитывая все, что произошло между нами в последние дни.
И при этом самым отвратительным и удручающим я считаю тот факт, что она не перестает мне сниться. Как только я закрываю глаза, то снова вижу берег черного пляжа Исландии. Эмма стоит ко мне спиной, а я не перестаю звать ее.
Только теперь она оборачивается, и это всегда Элизабет Мерфи.
Каждый. Чертов. Раз.
– Она тебе совсем не нравилась? – задает мама вопрос, который вводит меня в ступор. – Та девушка. Ведь вы знали друг друга давно.
– Конечно, нет, – отвечаю я быстро, даже не задумываясь. – Она всегда была раздражающей. В детстве мы с ней совсем не ладили.
Я невольно вспоминаю школьные годы и ее вечно задранный нос. Мерфи наверняка считала себя лучше других с самого первого вздоха, только неизвестно почему. Но потом в голову лезет наш разговор в баре и ее тихое признание. Мои издевательства над ней, постоянные придирки и смешки за спиной, обидные прозвища.
Я и был тем самым парнем. Надо признать, я тоже хорош. Чего уж там, в младшей школе я был настоящим кретином. А она сказала, что все это в прошлом. Что мы были детьми.
– Но вы ведь давно не школьники, – мягко напоминает мама. – Как считаешь, она в твоем вкусе?
– Мама, – протягиваю я и закатываю глаза. Мне делается жутко неловко от этого разговора. И зачем я вообще его начал? – Дело не в этом. Будь она хоть первой красавицей в Уоррингтоне, она меня обманула.
И все же после маминого вопроса я задумываюсь. Помню, что когда впервые посмотрел на нее – действительно посмотрел – в парке, то подметил рассеянно, что Мерфи хорошенькая. Не то чтобы я когда-то считал ее уродиной, просто, наверное, эта концепция была чужда мне в принципе.
Но когда она заговорила… С таким же успехом она могла бы снова дать мне по лицу, только уже на глазах у половины города. Эффект был бы тот же.
Я жутко вспылил. Не помню и половины из того, что наговорил тогда. Но я зачем-то все равно обернулся, выходя из парка. Мерфи сидела на лавочке, а ее плечи вздрагивали так, будто она плачет, и все ее существо было похоже на скомканный бумажный лист, как и остатки нелепого оригами в ее руке.
Мне стало почти жаль. Где-то глубоко внутри возникло далекое ноющее чувство вины, которое умоляло меня вернуться, но я сжал кулаки и решительным шагом направился к выходу.
Я не могу позволить себе думать об Элизабет Мерфи в таком ключе. Она обманщица, наглая лгунья. К тому же это все неважно. Это уже не имеет значения.
– Может, тебе стоит выслушать ее еще раз, Уильям? – спрашивает мама. – Люди совершают ошибки.
Я картинно отодвигаю штору, выглядываю в окно.
– Что-то я не вижу, чтобы она пришла поговорить, мама, – засовываю руки в карманы и опускаю голову. – В любом случае все это большая ошибка.
Я спускаюсь к завтраку, хотя до него еще час. С недавних пор я рано встаю, пытаясь поскорее отделаться от ночных видений с Эммой, которая после превращается в Элизабет Мерфи, которая, в свою очередь, издевается надо мной, громко смеется и тычет пальцем.
Скорее всего, это из-за того, что в моей комнате нет сквозняков. Надо бы почаще выходить на улицу проветриться, чтобы в голову не лезли подобные глупости.
Я беру книгу наугад и снова встречаюсь в холле с Гарольдом.
– Доброе утро, – приветствую я. – Почта? – киваю на газеты и корреспонденцию в его руках.
Его брови вдруг поднимаются в утешительном жесте, будто он жалеет меня.
– Для вас ничего, Уильям. Извините, – пожимает плечами он.
– Я и не… – запинаюсь, чешу затылок. – Я больше не жду никаких писем, спасибо, Гарольд. Хорошего дня.
Выхожу на веранду и устраиваюсь в глубоком кресле. Раскрываю книгу. Ранним утром особенно хорошо слышно пение птиц, я скучал по этому. Перелистываю страницу с неясно откуда взявшимся раздражением. Пытаюсь вникнуть в смысл, но он ускользает. Я со злостью захлопываю том и шумно выдыхаю.
Я больше не жду писем, это правда. Эммы, что я знал в «Хепне», нет и никогда не было.
Я не хочу знать о причинах идиотского поступка, который совершила Мерфи, солгав мне в самом начале. Мне неинтересны ее доводы или извинения. Мне вообще нет до нее никакого дела.
И все же почему-то меня до скрипа зубов злит сложившаяся ситуация. Почти две недели прошло с нашей встречи в парке. Гребаных четырнадцать дней, за которые она не удосужилась прийти сюда, позвонить или даже написать письмо.
Где же ее хваленое раскаяние?
Она говорила так искренне в тот раз, что я едва не купился на ее ложь. Сказала, что влюблена в меня – смешнее шутки не придумать. Но почему-то я из раза в раз вспоминаю ее лицо в ту самую секунду и не могу взять в толк, как человек может так правдоподобно лгать.
Да, мне не стоило кричать на нее, так резко реагировать, но меня можно понять – я был в ужасе от происходящего. Удивляюсь, как вообще смог сказать хоть что-то членораздельное.
Если бы все ее слова были правдой, уверен, Мерфи нашла бы способ связаться со мной. Потому что я ни при каких обстоятельствах не стану писать ей первым.
Сам понимаю, что моя упертость кажется детской прихотью, ведь я тоже повел себя грубо, да и…
Я резко встряхиваю головой, чтобы перестать вспоминать ощущение ее голой груди под моей ладонью.
В любом случае моя гордость не позволит мне сделать первый шаг. И если она решила оставить все это в прошлом, то так тому и быть.
Я сам практически забыл о случившемся, если не считать каждой из ночей, когда мне снится ее лицо.
– Что? – переспрашиваю отца, не вполне уверенный, что правильно расслышал. – Камилла приедет сюда? Но зачем?
Камилла – родная сестра моего бывшего однокурсника, Генри. Миловидная блондинка на год младше нас. И она могла бы даже показаться мне симпатичной, если бы у меня не было удушающей аллергии на всю их семью.
– У нас был разговор с ее отцом недавно. Мистер Фицпатрик сказал, что она будет здесь проездом, вот я и предложил из вежливости, чтобы она остановилась у нас в гостевой комнате. Девушкам не следует ездить одним по ночам.
Большей чуши я в жизни не слышал.
До Лондона, где они сейчас живут с братом, три часа езды. Ей вовсе не обязательно оставаться в нашем доме. Сомневаюсь, что сама она в восторге от этой идеи. Когда я видел Камиллу в последний раз, она расписывала перьевую ручку о чистую накрахмаленную скатерть и исподтишка метала снаряды из овсяной каши в голову горничной. Это было лет семь назад. О том, как она выглядит сейчас, я знаю лишь по фотографиям.
– Составишь ей компанию, чтобы она не скучала, – продолжает Артур. – Забронируй столик где-нибудь, погуляй с ней. Сейчас в Уоррингтоне открылось много новых заведений.
По его тону могу понять, что это вовсе не вопрос или предложение – это прямое указание.
Он давно хотел заполучить ее отца, его капитал в разы превосходит оборот предприятия Кросби, тем более теперь.
Но все, чего Артур смог добиться за эти годы, – лишь небольшие вложения в его новые благотворительные проекты. Я уже понимаю, к чему он клонит, и мне это чертовски не нравится.
– Вряд ли ей нужна моя компания, – отвечаю сухо. – Как и мне ее. Это уже слишком, отец.
Он поднимает брови, будто слышит самую глупую вещь в своей жизни.
– Чья же компания тебе нужна, Уильям? – уточняет он, склонив голову. – Ты молод, я это понимаю. В Уоррингтоне много красивых юных девушек. Но все они хороши только для развлечений, не для женитьбы.
Я хмурюсь, но пропускаю это его замечание мимо ушей. Я слишком зол, чтобы вдаваться в детали.
– Сейчас не Викторианская эпоха, чтобы родители искали своим детям супругов. Ты решаешь, где я буду учиться, где я буду жить. Ты решаешь, каким будет мое будущее, я давно уже с этим смирился. Но вмешиваться в мою личную жизнь я тебе не позволю, – отрезаю я.
– Разве я на чем-то настаивал? – переспрашивает он. – К нам приедет гость, ему нужно уделить внимание. Это правило хорошего тона, Уильям. Мать разве зря учила тебя этикету?
Я грязно ругаюсь себе под нос. Это просто уму непостижимо.
Что бы ни произошло, сколько бы несчастий ни случилось с нашей семьей за эти месяцы, Артур Кросби остается верным себе – всегда и во всем ищет выгоду.
Я вылетаю из кабинета, захлопываю дверь. Прохожу вдоль целой галереи достижений завода Кросби, что украшает стены коридора. Газетные заголовки и журнальные статьи аккуратно вырезаны и вставлены в рамки. Они висят тут столько, сколько я себя помню. Они уже стали частью обстановки, частью расцветки обоев, и я едва ли обращаю на них внимание, проходя мимо каждый день.
Но сегодня я останавливаюсь, краем глаза уловив один из снимков, черно-белое изображение на желтоватой газетной бумаге. Я помню тот вечер – город праздновал годовщину основания завода в последний раз.
На сцене актового зала мэрии несколько десятков человек, и я стою в центре рядом с отцом, а на заднем ряду скромно устроилась она. Мерфи робко улыбается и держит в руках сертификат на стипендию в Оксфорде, которую отец заставил меня вручить ей каких-то полчаса назад.
Издаю короткий смешок. Кажется, даже на снимке, лишенном всяких цветов, она умудрилась покраснеть. Я помню ее платье в тот день и то, как мой взгляд ненадолго задержался на ее голых коленях, когда она кружилась рядом со своими друзьями и радовалась, словно ребенок. Тогда я даже не смог сразу узнать ее, настолько Элизабет изменилась за тот год, что я не был в Уоррингтоне.
Наверняка я нагрубил ей в тот вечер или сказал очередную гадость – чего еще от меня ожидать. Чем дольше я вглядываюсь в эти размытые от мелкой печати черты, тем больше понимаю, что, наверное, я представлял себе Эмму именно так: вьющиеся каштановые волосы, мягкие линии, красивая улыбка, просто никак не мог сопоставить двух этих разных людей.
Я склоняю голову и пытаюсь вспомнить, каким было время до нее, без нее, раньше.
Она нагло ворвалась в мою жизнь, не спросив разрешения. Она буквально налетела на меня и перевернула вверх дном все мое существование. Но только я виноват в том, что она осталась. Я сам умолял ее об этом.
Я задерживаюсь у фото еще на несколько мгновений. Правая рука то сжимается, то барабанит по бедру. Возможно, я действительно был слишком груб с ней в тот день в парке, учитывая…
Прочищаю горло и оттягиваю ворот рубашки. Воспоминания о моем первом опыте теперь имеют вполне осязаемую форму, конкретное лицо, и я не стану упоминать, насколько часто я об этом думаю.
Даже если бы я хотел увидеть ее еще раз, она не оставила ни домашнего адреса, ни телефона, а я продолжаю уговаривать себя, что это слишком сложно – найти одну небезызвестную девушку в нашем маленьком городке.
Я понятия не имею, как мне разобраться со всем этим дерьмом.
– Так что, ты с нами? – спрашивает Роб. Он разлегся на моей кушетке в гостиной, возле телефона, который… Это не имеет значения.
– Даже не знаю, – потираю шею я.
В любой другой ситуации я бы принял его предложение безо всяких раздумий. Еще бы – целый месяц во Франции на берегу моря. Лето, полное развлечений.
– Думаю, отцу нужна будет моя помощь.
Он прыскает и качает головой, как будто только что услышал невероятную глупость.
– Брось, Уильям, – тянет он. – Мистер Кросби сам со всем справится. А мы… – приподнимает он бровь. – У твоих родителей ведь есть там дом, кажется, – замечает он как бы между прочим. – Скажешь, что поедешь проверить, все ли там в порядке, а мы заодно проведем время с пользой в приятной компании. Ты же понимаешь, как много девушек на побережье?
Да, я понимаю. Понимаю, что Роб ошивался возле меня столько, сколько я себя помню, и при каждом удобном случае говорил: «Это сын Артура Кросби, того самого».
Раньше я и сам задирал нос по этому поводу, ведь наша фамилия известна далеко за пределами Великобритании, ее многие знают. Но примерно после тринадцати все это начало меня ужасно раздражать. У меня есть имя – меня зовут Уильям, и я хочу думать, что стою чего-то без упоминаний отца.
– Тебе тут мало девушек? – спрашиваю, лишь бы он отстал от меня со своими уговорами.
По какой-то причине я не хочу уезжать.
По какой-то.
Я ухмыляюсь этой невозможности признаться даже самому себе, что я все еще жду ее письма, или звонка, или…
– Ты их видел? – изгибает бровь Роб. – С кем тут можно познакомиться? С дочерями рабочих с фабрики Кросби?
Почему-то я воспринимаю эту его реплику на личный счет. Точнее, на счет Мерфи, которая всегда была и будет в разы умнее и порядочнее его. И мне не нужно было спать с ней, чтобы понять это. Я всегда это знал.
– А что с ними не так? – спрашиваю резче, чем планировал, но его надменный тон начинает меня раздражать, а манера речи в целом доводит до невроза. – Или ты думаешь, что чем-то лучше только из-за того, что твой отец богаче?
– О-о, дружище, – тянет он, поднимая руки. – Пара месяцев за границей резко тебя изменили. Не помню, чтобы ты когда-нибудь был членом профсоюза рабочих.
На моем виске бьется жила, а в голове только одно желание – чтобы он убрался отсюда как можно скорее. И мне плевать, если это лето пойдет насмарку. Мне плевать. Я просто не хочу больше этого слышать.
Она оказалась рядом, когда вокруг меня никого не осталось. Когда вся моя жизнь пошла под откос и я не видел уже ни единого проблеска надежды. Где были все мои «друзья», когда в одни из самых страшных дней моей жизни только Элизабет держала меня за руку?
– Да, они изменили меня, – отвечаю жестко. – И это была не пара месяцев. Это были гребаные полтора года, за которые ни ты, ни Фрэнк не написали мне ни одного чертова письма. Моя мать была под домашним арестом, отец в заключении, а я едва… – Я останавливаюсь резко. Не собираюсь рассыпаться перед ним в объяснениях или выворачиваться наизнанку. Он не тот человек. – Но вот все стало как раньше и ты снова здесь, – развожу руками я.
Он кивает сам себе, поднимается с кушетки.
– Я понял, приятель, – говорит он. – Ты не в настроении. Поговорим в следующий раз. – Он хлопает меня по плечу, проходя мимо, а я стискиваю зубы, чтобы не отпрянуть от этого прикосновения.
Я шумно выдыхаю и сажусь на кушетку, которая действительно чертовски неудобная и совсем не подходит под мой рост. В который раз кошусь на телефон в попытке отогнать мысли, что постоянно возвращаются к Элизабет. Или к Эмме. Или к ним обоим. Я до сих пор не могу до конца принять тот факт, что это один и тот же человек.
Теперь я знаю наверняка, что мне нужна еще одна встреча, чтобы этот образ наконец перестал раздваиваться, чтобы отделить правду от лжи, пока я не двинулся умом окончательно.
Завтра приезжает сестра Генри. Мне нужно будет занять ее чем-то на день, а после я подумаю хорошенько, с чего начать поиски.
– Спасибо, что пригласили погостить, – сияет Камилла. Я помню ее еще малышкой, но сейчас она выросла. Значительно выросла.
За эти несколько лет она расцвела, превратилась в типичную девушку из обеспеченной семьи – приятная улыбка, но холодный, ничего не выражающий взгляд, тряпки по последней моде и пустая светская болтовня. Да, она действительно дочь своих родителей.
– Не за что, – улыбаюсь вежливо. – Отец сказал, что тебе нужно составить компанию.
Я пытаюсь с самого начала обозначить рамки. Поставить все точки над i, чтобы она не подумала, что ее внезапный приезд сюда вызван моим романтическим интересом, а не алчными побуждениями Артура.
– Да, мне не помешает компания, – отвечает она и звонко смеется. Кажется, Камилла Фицпатрик совершенно не понимает намеков.
Я открываю для нее дверь автомобиля и киваю шоферу. В центре появилось какое-то новое кафе, о котором все судачат, новость об этом даже была напечатана в местной газете. Так что я зарезервировал там столик для нас.
Первой моей мыслью было насолить отцу и отвести ее в пропахший жареной рыбой паб неподалеку от завода, но даже я не настолько коварен. К тому же Камилла всегда была капризным ребенком. Не знаю, насколько изменился ее характер с тех времен, но я отказываюсь слушать ее придирки и недовольства весь вечер.
Машина мчится по улицам Уоррингтона, а Камилла задает мне очередной блестящий вопрос:
– Так ты уже решил, чем хочешь заняться дальше? Генри долго не мог выбрать факультет.
Я поворачиваюсь, чтобы ответить. Ловлю себя на мысли, что она вполне хороша собой и воспитанна. Такая девушка могла бы мне понравиться и, скорее всего, понравилась бы в прошлом, но сейчас наше общение больше напоминает фарс.
Автомобиль тормозит на перекрестке. В салоне повисает пауза.
– Уильям, я правда благодарна, что ты не отказал, – говорит она, открыто встречаясь со мной взглядом. – Я мало с кем общаюсь в Лондоне, а когда Генри возвращается на каникулы, то вечно пропадает с друзьями. Мне очень приятна твоя компания.
– Мне тоже, Камилла, – потираю шею я, чтобы избавиться от чувства неловкости, удивляюсь этой внезапной перемене в ее настроении.
Мы тормозим возле кафе, и я изгибаю бровь. Я вспомнил это место – раньше здесь продавали только пироги и прочую выпечку, а теперь они значительно расширились. За окнами заведения снуют официанты, почти все столики заняты, а интерьер выглядит и впрямь неплохо.
– Я помогу тебе, – подаю руку Камилле, чтобы она выбралась из машины. Открываю перед ней дверь.
Нас тут же встречает управляющий, провожает к приватным столикам за какими-то китайскими ширмами.
Я намеренно выбрал место в уединении. Конечно, я не предполагал, что Камилла станет кидаться едой в официантов, как она делала это в детстве с горничными, просто решил перестраховаться на случай, если она окажется скандальной особой.
– Сейчас подойдет официант, – говорит управляющий и удаляется, коротко кивнув.
Камилла с интересом разглядывает обстановку:
– Не знала, что в Уоррингтоне есть такие места.
– Оно открылось совсем недавно, – отвечаю я. – Город вновь зажил после восстановления завода.
– Деньги решают все проблемы, – пожимает плечами она и произносит это так просто, будто ее слова – прописная истина. И мне вдруг вспоминается разговор с другой девушкой, в совершенно иных обстоятельствах.
Я открываю рот, чтобы ответить, что это не так, но тут же закрываю его, понимая, что не хочу тратить ни свое, ни ее время на пустые разговоры. Пауза затягивается, и я барабаню пальцами по бедру.
– Пойду спрошу… – поднимаюсь с места.
– Не стоит, – останавливает меня Камилла, мягко касаясь моей руки. Я замираю от этого жеста. – Посмотри, сколько у них гостей. Наверняка официанты сильно загружены. К нам обязательно кто-нибудь подойдет. – Я сажусь обратно, а Камилла подпирает лицо ладошкой. – Давай лучше поговорим еще о чем-нибудь, – просит она. – Ты так интересно рассказываешь.
Я никак не могу понять, что она за человек. Я не уверен даже, что мне нужно это знать. Единственный очевидный для меня факт – Камилла маленький манипулятор. Она очень хорошо чувствует перемены настроения других людей и подстраивается под них, словно вода в ручье огибает препятствия.
Я знаю это и все же ощущаю, как краснеют щеки от редкого комплимента в мою сторону.
Очаровательная улыбка, безупречные манеры, умение поддержать любую тему для разговора – всему этому ее учили с самого детства. Во всем этом теперь я вижу только фальшь.
– Добрый день, – из-за ширмы наконец появляется официантка, краем глаза замечаю ее белый передник. – Меня зовут Элизабет, сегодня я буду обслуживать ваш столик. – Я резко поднимаю взгляд и теряюсь на мгновение. – Впервые у нас? – Она предлагает нам меню, раскладывает на столе салфетки, задает какие-то вопросы, не обращая на меня никакого внимания.
Я судорожно перебираю в голове фразы, с которых собирался начать разговор, но понимаю, что ни одна из них не подходит для такой идиотской, совершенно непредсказуемой ситуации.
– Могу ли я предложить вам наш… – Она выглядит счастливой, пока не понимает, кто именно сидит перед ней. Она шевелит губами, но не издает ни звука. Смотрит на меня большими растерянными глазами.
Камилла что-то говорит, предлагает, но я не слушаю ее. Я смотрю на Элизабет, которая уже делает шаг назад.
– Я подойду позже, – говорит она и практически сбегает.
Я прочищаю горло, расстегиваю верхнюю пуговицу рубашки, потому что внезапно мне становится трудно дышать.
Не могу сосчитать, сколько раз я думал о ней с момента нашей встречи.
Я злился на нее. Я пытался войти в ее положение. Я делал предположения, никак не основанные на фактах, – что-что, а это я умею.
Теперь воспоминания имели осязаемую форму, и каждый раз вместо безликой Эммы в них появлялась улыбка Элизабет Мерфи, до которой я хотел бы дотронуться. Губы Элизабет Мерфи, которые я хотел бы поцеловать. Бедра Элизабет Мерфи, которые…
– Уильям, с тобой все в порядке? – издалека слышу голос Камиллы.
– Да, – киваю. – Я отойду ненадолго.
Я поднимаюсь из-за стола, поправляю пиджак. Нахожу Элизабет сразу же – она со злостью натирает барную стойку, будто та нанесла ей личное оскорбление.
Пока не знаю, о чем собираюсь говорить, да и здесь, в гуще людей, не самое лучшее место. Я решаю предложить ей встретиться завтра, ведь я был к этому готов уже несколько дней, только не знал, как с ней связаться.
– Привет, – говорю, чтобы хоть как-то начать.
Готовлюсь услышать от нее либо извинения, либо грубость в свой адрес, я пока не решил. Никогда не знаешь, чего ожидать от такой девушки. Надеюсь только, что ей не придет в голову снова ударить меня по лицу. На виду у всех это будет довольно неприятно.
Но говорит она совершенно другое:
– Чем я могу помочь, сэр?
Я теряюсь, переминаюсь с ноги на ногу, сбитый с толку ее ответом. Скольжу взглядом по ее фигуре, по застегнутой на все пуговки форменной рубашке и понимаю чертовски странную вещь: я помню ее, каждый изгиб ее тела. Все, до чего я успел коснуться в ту единственную ночь, даже если никогда не думал, что все это время это была она.
– Я хотел сказать, что бы там ни было, я не должен был повышать на тебя голос тогда, в парке… – решаю первым сделать шаг, но она перебивает меня:
– Я совсем забыла предложить вам напитки.
Моя ладонь, лежащая на стойке, сжимается в кулак.
Не понимаю, почему эти ее до отвращения формальные фразы причиняют мне вполне ощутимую боль. Но она говорит со мной так, будто мы чужие. Будто между нами ничего не было.
– Я должен извиниться за свое поведение, – говорю сдавленно.
Не хочу устраивать здесь сцен и создавать ей лишние проблемы с начальством, пытаюсь только достучаться до нее. Пробиться сквозь эту стену холодности и отстраненности.
Она оглядывается по сторонам в поисках кого-то, словно уже ищет пути к отступлению.
– Вашей даме обязательно понравятся наши лучшие десерты.
Не предложение, а обвинение. Мышцы на ее лице напряжены, растянуты в неестественной улыбке, но я вижу, как ее глаза начинают влажно блестеть.
– Элизабет, – пробую я снова.
Я не могу стать причиной ее слез вновь. И я хочу сказать, что мне очень жаль. Что эта девушка не значит для меня ровным счетом ничего, но мы с Элизабет успели узнать друг друга и могли бы попробовать…
Я тянусь к ее ладони, но она резко отдергивает кисть, пряча под барной стойкой, и я снова не могу найти предлога, чтобы взять ее за руку.
Момент безнадежно упущен. Она разворачивается и убегает прочь, снося на ходу одну из официанток. Она даже не оборачивается, когда за ее спиной раздается оглушительный звон стекла.
Я возвращаюсь на свое место, пытаюсь собраться с мыслями. Камилла делается молчаливой. Наверное, заметила, что со мной что-то не так.
Отчаянно ищу решение, как мне вести себя с Элизабет, когда она придет вновь. Ведь она четко дала понять, что не хочет знать меня или разговаривать на людях.
Но Элизабет не возвращается.
Вскоре к нам подходит другая девушка, приносит наш заказ. А я сижу до конца вечера, не чувствуя вкуса еды.
На часах без трех минут восемь, кафе откроется только через два часа, а я уже здесь – околачиваюсь на скамейке напротив проклятых «Пирогов Сью».
Не могу не усмехнуться этой иронии. Когда-то я точно так же ждал Эмму на центральной аллее у входа в лечебницу «Хепн». Радует одно – на улице стоит отличная погода, а я в Уоррингтоне, а не в Исландии, где с легкостью смог бы отморозить задницу даже в конце мая.
Камилла уехала только вчера вечером. Не знаю, что наобещал ей мой отец, но в машину она садилась с очень недовольным видом.
Постепенно к заднему входу в кафе начинают стекаться люди. Я напрягаю зрение, чтобы разглядеть среди них Элизабет, но не нахожу ни одного знакомого лица.
Возможно, она уже пришла? Это похоже на нее. В школе Мерфи приходила на уроки раньше всех, а уходила позже, так что я не удивлен.
Выходит какой-то мужчина, поднимает ставни на окнах. Я наблюдаю за оживленной работой, что идет внутри: кто-то моет полы, кто-то натирает стаканы. Девушка в переднике спускает стулья со столов.
Отбиваю неровный ритм ногой и постоянно кошусь на часы.
Половина девятого, без четверти, девять.
Я так и не нахожу ее за сверкающими на солнце витринами пекарни.
Засовываю руки в карманы и поднимаюсь. Наматываю круги вокруг лавочки, с нетерпением поглядывая в сторону таблички «закрыто».
Время тянется мучительно долго. Пожилой мужчина с балкона напротив уже смотрит на меня с подозрением.
У входа понемногу собираются первые посетители, выстраиваются в очередь, и я начинаю нервничать. Вздыхаю с облегчением, когда кафе наконец открывается, и спешу на ту сторону дороги.
Я пытаюсь пробраться сквозь толпу, какая-то женщина недовольно шикает на меня.
– Извините, мэм, – поспешно бросаю, выглядывая из-за макушек покупателей.
Когда я добираюсь до барной стойки, меня встречает девушка, что обслуживала наш столик позавчера вместо Элизабет.
– Здравствуйте, навынос или хотите позавтракать у нас? – лучезарно улыбается она.
– Нет-нет. – Я вскользь пробегаюсь глазами по ее форме, нахожу бейдж с именем. – Видите ли, Мери, я ищу одну из ваших официанток, Элизабет Мерфи.
Улыбка тут же сходит с ее лица. Она смотрит на меня так, будто на ее глазах я выпотрошил щенка, не меньше, и я неловко откашливаюсь, стараясь сделать дружелюбный вид, насколько это возможно.
– Ее здесь нет, – отрезает Мери и тут же разворачивается. Она идет вдоль длинных стеллажей с напитками, попутно поправляя бутылки, а я пытаюсь поспеть за ней.
– Сегодня не ее смена? – уточняю. – Вы не подскажите, в какие дни…
– Она здесь больше не работает, – останавливается наконец Мери. Разворачивается ко мне. – Уволилась позавчера.
– Что? – Я стою, пораженный этой новостью. В моей голове десятки мыслей. – Может, вы могли бы дать мне ее домашний адрес? Видите ли, мы старые знакомые, и я хотел бы навестить ее.
Она смеряет меня взглядом, полным издевки и скепсиса.
– Да, – кивает головой она. – Конечно. Я раздаю адреса сотрудников любому, кто попросит.
Она вновь устремляется дальше, набирая на поднос приборы и солонки с перечницами. Я следую за ней по пятам.
– Послушайте, Мери, это очень важно, – умоляю я.
– А я ведь помню вас, – говорит она. – Элизабет обслуживала ваш столик прямо перед тем, как бросить все и сбежать посреди рабочего дня. – Она останавливается и тычет пальцем мне в лицо: – Не знаю, что вы сказали ей или сделали, но она была очень расстроена. Не думаю, что Элизабет захочет вас видеть.
Мои плечи побежденно опускаются, но я не могу уйти отсюда ни с чем. Не сегодня.
– Мери, – вновь пробую я. – Я виноват перед ней. Я был несдержан и груб, когда мы говорили в последний раз. Я думал, что имею на это полное право, но теперь мне жаль. И я просто хочу извиниться.
Она смотрит на меня примерно минуту, что-то решая. Закусывает щеку изнутри.
– Я не знаю ее адреса, – в итоге отвечает она. Я меняюсь в лице. – Но… Хорошо, ждите меня здесь. – Она убегает в подсобку, а я остаюсь стоять посреди суматохи утреннего кафе.
Мери возвращается скоро и зачем-то просит меня подойти к черному ходу.
Я мешкаю недолго, но в итоге делаю, как она велит. Пробираюсь сквозь ряды деревянных ящиков из-под фруктов, металлических баков и какого-то мусора.
Я напряженно жду, гипнотизирую дверь взглядом. А когда она наконец открывается, думаю, что ошибся и вот-вот должен выйти кто-то другой.
– Уильям? – обращается ко мне женщина лет сорока. На ней белоснежный китель повара, кудрявые каштановые волосы забраны в высокий пучок.
Я вглядываюсь в ее черты, пока до меня не начинает доходить, с кем я разговариваю. Вот черт.
– Здравствуйте, – сглатываю, чтобы смочить пересохшее горло. – Вы, должно быть, мама Элизабет? – Я протягиваю руку, но она повисает в воздухе, так и оставшись без ответа.
– Что вам нужно? – резковато спрашивает она без лишних прелюдий. С этой женщиной лучше не шутить.
– Я ищу Элизабет, – отвечаю. – Но мне сказали, что она уволилась.
– Верно, – кивает она.
Повисает пауза, я осматриваю каждый ящик поблизости, лишь бы не встречаться с ней взглядом.
– Мне нужно поговорить с ней. Вы не подскажете, где я могу найти ее?
Она молчит целую вечность, а после задает вопрос, который сбивает меня с толку:
– Вы ее любите?
– Что? – переспрашиваю от недостатка слов. – Я хотел бы извиниться за свое поведение, поговорить о случившемся.
Она вешает на плечо вафельное полотенце, что все это время держала в руках, и разворачивается на каблуках.
– Ей не нужны ваши извинения, мистер Кросби. Оставьте мою дочь в покое.
– Подождите! – кричу я ей вслед. – Миссис Мерфи!
Но она уже исчезает в темных коридорах кухни.
Проходят дни, сменяются неделями, а я все слоняюсь по улицам Уоррингтона в надежде встретить ее случайно.
Мама начала задавать вопросы, ведь до этого я не выходил из своей комнаты, а сейчас практически не появляюсь там.
Идти к миссис Мерфи снова я не решаюсь. Похоже, она серьезно настроена против меня.
Элизабет пропала, как сквозь землю провалилась. Я узнал ее домашний адрес недавно, но, когда приехал туда, оказалось, что в этом доме уже год как живут другие люди.
Я ищу ее лицо в толпе из раза в раз. Мое сердце на мгновение замирает, когда я вижу девушку с темными кудрявыми волосами, но это снова оказывается не она.
Я почти отчаялся найти ее, мне пришлось вспомнить обо всех наших общих знакомых, с которыми, возможно, она общается до сих пор. Но Фредди сказал, что она не звонила ему несколько месяцев, перед этим посмотрев на меня странновато, а остальные понятия не имели, где ее искать.
Я был удивлен, когда получил ценный совет от Фрэнка. Вообще-то, я не собирался встречаться с ними после нашего разговора с Робом. Но за годы их крепкой дружбы я успел забыть, что Роб и Фрэнк – это все же два разных человека.
Я был немало удивлен, когда он сказал, что был плохим другом. Он попросил прощения и предложил начать все сначала, на что я согласился без раздумий, взявшись за его протянутую ладонь.
Так за пинтой пива я разболтал ему все. Сначала его брови взлетели вверх, а потом он просто пожал плечами, как будто вся эта дикая история была для него очевидна. Он сказал, что слышал, будто отца Элизабет снова взяли на завод, а значит, у Артура должны храниться где-то документы с его данными и новым домашним адресом.
И вот я здесь. Воровато выглядываю в окно, чтобы вовремя засечь, как подъедет к воротам его автомобиль, и попутно перебираю ящики.
Отец делает копии практически всех документов. Я уверен, что список сотрудников тоже должен храниться у нас дома. Вот только где именно?
Я открываю каждый шкаф, бегло прохожу взглядом по названиям. Счета, сметы, накладные на покупку оборудования. Все что угодно, только не то, что я ищу.
Я дергаю нижний ящик стола, но он не поддается. Хмурю брови и пробую вновь. Мне становится интересно, что он там прячет. Раньше он никогда не запирал ящики.
Я поднимаю лампу и заглядываю под нее, поднимаю увесистую чернильницу, верчу в руках пресс-папье, пока в небольшой вазе не звенит на самом дне маленький ключ.
Вставляю его в замочную скважину и медленно поворачиваю. Не могу описать своего разочарования, когда внутри оказываются всего лишь бухгалтерские отчеты.
Я достаю пухлые стопки документов, механически перелистываю их в надежде на зацепку, а после натыкаюсь взглядом на конверты, похороненные на самом дне ящика.
Все это письма, на каждом из которых аккуратно выведен отправитель.
Элизабет Мерфи. Элизабет Мерфи. Элизабет Мерфи.
Медленно опускаюсь в кресло, не веря своим глазам. Они запечатаны, у моего отца хватило чести хотя бы на то, чтобы не читать их.
Я сглатываю и беру канцелярский нож, с трепетом вскрываю первое. Мои глаза бегают от строчки к строчке, пока я читаю послание, отправленное мне Элизабет недели назад.
Оно пропитано нежностью и отчаянной надеждой на встречу.
Здравствуй, Уильям.
Теперь я вижу, что твоя обида на меня намного больше, чем я могла себе представить. Или, быть может, это не обида вовсе и ты живешь дальше, пока я никак не могу отпустить все, что с нами произошло.
Моя ладонь сжимается в кулак. Как бы я хотел сказать ей о том, что это неправда, прямо сейчас. Но я останавливаю себя от немедленного звонка и заставляю продолжать читать, когда во втором письме нахожу ее новый номер телефона.
Я вспоминаю, как жутко злилась на тебя в первое время. Мысль о том, что ты сидишь совсем один целыми днями на пронизывающем ветру, не давала мне покоя, хотя я упорно заставляла себя проходить мимо, ведь мне должно было быть все равно. Но это не так. Это никогда не было правдой.
Почерк идеально ровный. Как если бы она переписывала черновики десяток раз. Не удивлюсь, если так и было, и поражаюсь внезапно, насколько же хорошо я знаю ее на самом деле.
Мне часто снится, как я иду по пустой аллее, ведущей к главному входу в лечебницу. Я ищу тебя глазами, зову, но ты не отвечаешь. Наверное, я уже начинаю смиряться с тем, что ты никогда больше мне не ответишь, но я не могу не задаться вопросом: когда перестанет так сильно болеть?
Я закрываю глаза, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями, и чувствую, как эти строчки душат меня.
Выражение ее лица в тот день в кафе, ее натянутая улыбка, ее блестящие от слез глаза. Она думала все это время, что я читал ее письма и молчал. Наверняка решила, что я вот так просто оставил эти дни в «Хепне» в прошлом, нашел кого-то другого, забыл…
Я не слышу лязга шин под окнами дома, погруженный в чтение.
Улыбаюсь уголком губ, когда натыкаюсь на последнее. В нем она клянется, что не хотела бы меня знать, только я чувствую, что это неправда. Иначе она не сбежала бы. Иначе не говорила бы со мной так в нашу последнюю встречу. Я болван, который снова все испортил.
– Что ты здесь делаешь? – спрашивает отец, едва оказываясь на пороге кабинета. – Ты копался в моих документах?
Я склоняю голову вбок, осматриваю его фигуру от макушки до носков его кожаных ботинок. И внезапно мне становится все ясно. Все, что я знал об этом человеке раньше, только отказывался принимать, потому что он мой отец, а другого у меня никогда не будет.
– Я нашел тут кое-что, – трясу над головой вскрытыми конвертами. – Надеюсь, ты забирал их, чтобы передать мне, – говорю с сарказмом, потому что уверен – ничего такого он и близко не планировал.
Отец проходит внутрь и кидает пиджак на диван. Он разминает шею и открывает бутылку виски, наполняет бокал.
– Откуда ты узнал? – спрашиваю, потому что он, видимо, собирается продолжать делать вид, будто ничего не происходит. – Отец, – повышаю голос я.
– Твоя мать сказала, что ты расстроен чем-то после приезда, – говорит он ничего не выражающим тоном. Опускается на диван и закидывает ногу на ногу, отпивая свой виски. – Сказала, что это из-за какой-то местной девушки. Что еще за чушь ты вбил себе в голову, Уильям? – обращается он ко мне. – Элизабет Мерфи? Даже если бы у нее хватило мозгов поступить в Оксфорд, она не стала бы для тебя подходящей партией.
Мои брови взлетают вверх.
– Хватило мозгов? – переспрашиваю я. – Не потому ли она не поступила, что все твои благотворительные программы закрылись после аварии?
– Это не имеет никакого значения, – отрезает Артур. – Ее мать наверняка моет где-то полы, а отец простой рабочий на моем заводе. О чем ты вообще думал, связываясь с ней?
– Простой рабочий, значит, – хмыкаю себе под нос. – Интересно, что бы сказал на это дедушка.
– Вот только не надо, – начинает заводиться он. – Я – глава семьи, и мои слова – это истина. Так было и так будет всегда, только если ты не хочешь остаться без денег и на улице, Уильям. Посмотрим, насколько хватит твоих романтических чувств в социальном жилье для рабочих.
Не могу передать, насколько мне отвратительно каждое его слово.
Раньше я видел в нем отца, стараясь не замечать других его черт, а теперь только алчного и изворотливого дельца, который не остановится ни перед чем, лишь бы спасти собственную задницу.
– Ты ведь продал поместье в Уэльсе не для того, чтобы вложиться в завод, верно? Кто-то видел тебя в тот вечер? – спрашиваю, откидываясь на спинку стула, бездумно постукиваю канцелярским ножом о дубовую поверхность стола, оставляя на нем глубокие борозды. – Или ты забрал не все документы? Наконец договорился о размере взятки с констеблем?
– Думай, что говоришь, мальчик, – опасно шипит он.
– Знаешь, а я все гадал, почему совсем не помню тот вечер, – продолжаю я, не обращая ни малейшего внимания на его ярость. – Я думал, что напился с друзьями, а с утра не мог вспомнить и половины, хотя я никогда не страдал провалами в памяти.
– Мне безразлично, Уильям, что ты помнишь, а что забыл, – отвечает он холодно. – Это не имеет значения. Полиция во всем разобралась, – снова повторяет он, будто это заявление разом стирает все его грехи. – Или ты хотел бы, чтобы твой отец гнил в тюрьме? Чтобы завод, который так отчаянно пытались обанкротить эти идиоты из правления, закрылся навсегда? Чтобы люди, такие, как отец твоей Элизабет, остались без работы и сдохли от голода в какой-то подворотне? Этого ты хочешь, Уильям?
Я смотрю на него неверяще. Пытаюсь различить в этих жестких, холодных чертах родного для себя человека, но не нахожу ни единой зацепки.
– Нет, – отвечаю спокойно. – Я этого не хочу. Я надеюсь только, что никогда не стану похожим на тебя.
Я поднимаюсь из-за стола, собираю в стопку письма, предназначавшиеся мне.
– Уильям, вернись немедленно! – кричит он мне вслед.
– Скажи, ты правда считаешь, что поступил правильно тогда? – пробую я в последний раз. – Неужели ни разу за все эти месяцы ты не раскаялся в том, что натворил?
Он улыбается широко и почти безумно. Как человек, у которого нет никакого сострадания, и меня невольно передергивает.
– О-о, – тянет он. – Теперь я понимаю, Уильям. Тебе бы хотелось, чтобы я тоже остался там, под завалами, верно? Тогда бы ты смог сам распоряжаться собственной жизнью. Тогда управление заводом перешло бы в твои руки.
Я открываю рот, но тут же захлопываю его. Мне нечего ему сказать. Больше нечего. И я тихо прикрываю за собой дверь с чувством, что никогда больше мне не отмыться от этого разговора.
Снаружи стоит гул, но за толстым стеклом отцовского кабинета тишина.
Я наблюдаю, смотря сверху вниз, как по распределительным каналам течет расплавленный металл. Работа на заводе не останавливается ни днем ни ночью, и каждый час здесь находятся почти две сотни человек.
Отец обещал подвезти меня в Престон, где мы с однокурсниками собирались напиться до беспамятства, отмечая окончание Итона. Об этом я, конечно же, умолчал, но с радостью согласился на его предложение, ведь мы и так редко видимся.
– Оставь, – говорит он, когда я тяну руку к выключателю, чтобы он не портил глаза под тусклой настольной лампой. – Мне сейчас некогда. Сегодня старший смены Уитфорд, он не перестает заваливать меня своими просьбами и вопросами при каждой встрече. Так что лучше нам остаться незамеченными.
Я хмыкаю себе под нос. Жду, когда он заберет нужные документы и мы поедем.
– Боже мой, – вздыхает отец. – Эти олухи не в силах ничего решить самостоятельно. Одни жалобы, требования, бесконечные профсоюзы… Не знаю, на сколько еще хватит моего терпения.
Отец брюзжит по привычке. Да, он практически не отдыхает, пропадая здесь целыми днями и привлекая новые инвестиции, но я знаю, что ему нравится руководить.
На часах половина одиннадцатого. Скорее всего, попойка давно началась без меня, но я не сильно расстроен по этому поводу. Не так часто мы говорим с ним о чем-то, кроме работы или учебы. В машине как раз будет время.
– Я почти закончил, – говорит он, хотя я вижу еще целую стопку бумаг на подпись.
– Ничего страшного, – отвечаю. – Я не тороплюсь.
Внезапно я слышу чей-то крик, такой громкий, что он доходит до моего слуха даже сквозь закаленное стекло.
Я опускаю взгляд вниз. Прищуриваюсь и пытаюсь разобрать, в чем дело. Один из рабочих стоит возле печи, машет руками, подает знаки остальным, но в цеху слишком шумно – никто не обращает на него внимания.
– Отец, – напряженно зову я. – Кажется, что-то происходит.
Он так занят документами, что просто машинально кивает в ответ. Рабочий делает шаг в сторону, чтобы дотянуться до громкоговорителя, а я вижу яркий блеск расплавленного металла, что сияет сквозь тонкую трещину многотонного ковша.
– Отец! – кричу я.
Он резко оборачивается, поднимается с места, видя мое напуганное лицо, но не успевает сделать и пары шагов, как раздается оглушительный треск.
Поток огненной смеси в считаные мгновения сносит парня, что хотел всех предупредить.
Я немею от шока и ужаса увиденного. Все мое тело парализовано.
– Черт, – слышу издалека голос отца. – Черт возьми!
Люди внизу в ужасе разбегаются, но в самом эпицентре их слишком много, оттого начинается давка. Я в панике оглядываюсь на отца, который бездействует, судорожно вспоминаю все, что когда-либо слышал от дедушки о работе завода.
Металл растекается, занимая собой почти все свободное пространство. К потолку цеха начинает подниматься едкий дым.
– Сделай что-нибудь! – ору я.
Все это происходит за считаные секунды, которые утекают сквозь пальцы, и никогда в жизни я еще не чувствовал себя таким беспомощным.
Рабочие внизу заблокированы в той части, откуда нет выхода, они зажимают лица обрывками одежды, потому что дыма становится слишком много, кто-то из них отчаянно указывает в нашу сторону.
– Нужно включить аварийную вентиляцию, – догадываюсь я, вспоминая, что пульт управления находится прямо под этим кабинетом, на несколько этажей ниже. – Нужно спуститься и…
Отец резко хватает меня за рукав. Только сейчас я замечаю, что все это время он не пытался им помочь, не искал выход – он выгребал документы из ящиков стола.
– Ты не понимаешь, что счет идет на минуты? – я отчаянно требую, чтобы он взял себя в руки и предпринял наконец хоть что-нибудь. И я не могу поверить в то, что вижу сейчас. Я просто…
– Да, Уильям, – отвечает он жестко. – Я понимаю. И сейчас нам нужно собрать документы и убраться отсюда как можно скорее.
– Да что ты такое говоришь? – вырываюсь из его хватки и уже дотягиваюсь до дверной ручки, как внизу раздается первый взрыв.
Я затыкаю уши руками и жмурюсь. Я потерян и дезориентирован около минуты. Открываю и закрываю рот, чтобы вернуть возможность слышать.
По комнате разлетаются документы и отчеты, что выпали из рук отца.
На каждом из них я вижу даты вывода из эксплуатации комплектующих, частей станков, ковша, который только что треснул. Все эти даты давно просрочены.
– Оставайся здесь! – орет он. – Не смей открывать дверь!
Уже практически не разобрать, что творится внизу, из-за взвеси мелкой пыли от взрыва и дыма в воздухе. Но еще едва уловимы силуэты людей, которые умирают прямо сейчас в ужасных муках, когда к их ногам подбирается расплавленный металл.
– Уильям, посмотри на меня! – требует отец. – Ты ничего не видел, ты меня понял?
И все же я вижу, как они падают один за другим от удушья, словно ничего не весящие оловянные солдатики.
Я вижу, как их лица искажаются в немом крике, но ни один звук не доходит до моих барабанных перепонок, ведь я оглушен.
Я вижу, как плавится кожа на их руках, скручиваясь и сжимаясь, будто сгорающий дотла клочок бумаги.
Я вижу это.
– Ты ничего не видел! – повторяет отец.
Я моргаю часто и двигаю челюстью, чтобы зрение и слух вернулись. И я начинаю различать каждый предсмертный стон и хрип, такой оглушительный, что от этого нас не может защитить даже толстое стекло.
– Ты ничего не видел! – слышу его голос.
Я хватаюсь за ручку двери, не понимая толком, что делаю. Затыкаю нос и рот подолом рубашки, но не успеваю пройти и двух шагов – перед глазами начинает темнеть.
В последнее мгновение я чувствую руки, которые подхватывают меня перед падением. Рвано хватаю ртом свежий воздух, когда мы оказываемся на пожарной лестнице.
– Забудь об этом, Уильям, – звучит в моей голове. – Ты ничего не видел.
А через несколько секунд раздается новый взрыв.
Я стою возле черного входа, а в моей руке зажат букет желтых нарциссов. Снова пришлось просить Мери помочь мне в организации встречи с миссис Мерфи.
Я позвонил по номеру, который Элизабет оставила в своем втором письме, но женщина на том конце провода ответила, что она уехала несколько недель назад в Лондон, а новый адрес ей неизвестен.
Я очень сильно сомневаюсь в этом, но понимаю, почему она не дала его первому попавшемуся типу.
Придирчиво осматриваю букет, который Гарольд собрал по моей просьбе с утра. Я не злюсь на него, прекрасно понимаю, что это приказ отца – доставлять всю почту лично ему. Его маниакальное желание все контролировать лишь усилилось.
После скандала с отцом мама долго просила прощения, но извиняться ей не за что. Знаю, она рассказала обо всем Артуру из лучших побуждений. Она за меня переживала, даже не подозревая, чем все это обернется в итоге.
Дверь открывается, и я широко улыбаюсь, машинально пряча за спиной букет.
– Доброе утро, миссис Мерфи, – киваю я.
Она склоняет голову вбок.
– Что вам нужно, Уильям?
Я протягиваю букет без особой надежды на то, что она его примет.
– Это вам, – глупо киваю на желтые нарциссы, будто она может не понять сразу. – Я пришел просить у вас помощи. – Она не двигается с места и ничего не отвечает. По всей видимости, решает, что делать со мной дальше. – Произошло недопонимание. Дело в том, что я нашел письма Элизабет только вчера вечером. Я понятия не имел, что она писала мне.
Ее лицо вытягивается от удивления, но миссис Мерфи не спешит сменять гнев на милость.
– Спасибо, – спустя мучительную минуту ожидания отвечает она, принимая цветы. – И чего же вы хотите?
– Я знаю, что она уехала в Лондон. Мне нужен ее новый адрес, – прошу с надеждой, ведь диалог вроде бы завязывается.
Она кивает сама себе, смотря то на меня, то на букет, а потом говорит:
– Пойдем.
Я медлю еще пару мгновений, но быстро нагоняю ее в два широких шага в глубине темного коридора.
Мы сворачиваем на большую шумную кухню, такую светлую, что в первые мгновения это ослепляет меня.
Миссис Мерфи наливает воду в кувшин, опускает туда букет. Вижу, как она улыбается уголком губ, тщательно расправляя каждый цветок.
– Фартуки лежат там, – небрежно кивает она в сторону стеллажей.
Я не сразу понимаю, что она имеет в виду, другие повара с интересом на меня поглядывают.
– У меня много работы, Уильям, – говорит она, уперев руку в бок, что так сильно напоминает повадки ее дочери. – Если вы хотите, чтобы я с вами болтала тут, то не стойте столбом, помогайте!
Я послушно киваю и плетусь за фартуком. Понятия не имею, какая помощь ей требуется. Во всем, что касается кулинарии, я полный профан. Но я сделаю все, что она скажет, лишь бы получить адрес Элизабет.
Снимаю свой пиджак и надеваю через голову простой белый фартук. Даже не хочу представлять, насколько нелепо выгляжу сейчас.
Складываю запонки в карман и засучиваю рукава рубашки.
– Мне нужно помочь с этим, – говорит миссис Мерфи, указывая на огромный чан с картофелем. Мои брови ползут вверх.
– Хорошо, – сглатываю я и прикидываю в уме, как мне перетащить все это к плите и каким образом оно там уместится, если большинство конфорок уже занято. – Его нужно потушить или что-то в этом роде? – За моей спиной раздается громкий смех. Кажется, я слышу какие-то выводы насчет того, что я безнадежен.
– Его нужно почистить вначале, мистер Кросби, – вовсю веселится мама Элизабет. Я отворачиваюсь быстро, чтобы она не заметила, как покраснело мое лицо.
Я сажусь на табурет, беру в руки первый попавшийся нож и принимаюсь за работу. Я совершенно забываю, зачем вообще сюда пришел. Я напряжен настолько сильно, что по моему лбу стекает капля пота.
Утираю его рукавом рубашки и опасливо оглядываюсь по сторонам. Никто уже не обращает на меня внимания, все заняты делом, но отчего-то я думаю, что непременно получу затрещину, если кто-то из поваров заметит, что мой чищеный картофель получается квадратным и в несколько раз меньше своего прежнего размера.
Я откидываю шкурку в одну сторону, а готовые картофелины в другую. Кажется, у меня начинает получаться.
– Итак, – говорит миссис Мерфи, не отрываясь от теста. – Как так вышло, что вы не получили ни одного из писем?
– Мой отец, – отвечаю просто. – Он решил, что мне нужно думать об учебе, а не о романтике. – Я осознанно опускаю все те гадости, что он сказал мне вчера. В них нет ничего правдивого.
– Аа, – тянет она, понимающе кивая. – Родители всегда думают, будто лучше знают, что нужно их детям. Элизабет дала мне понять, что вы ее не простили. Что же изменилось? – допрос продолжается.
– Я, – пожимаю плечами. Ловлю на себе ее заинтригованный взгляд. – Наверное, изменился я сам. После произошедшего я долго не мог прийти в себя. Когда я узнал, что общался с кем-то из Уоррингтона, то пришел в настоящий ужас, понимаете? – поднимаю голову я, и она коротко кивает в ответ. – Тем более что мы никогда не были дружны с вашей дочерью. Я чувствовал себя обманутым, все никак не мог отпустить эту обиду. Я думал, что если она так хорошо притворялась тогда, в «Хепне», то с легкостью могла бы соврать и во время нашей встречи здесь, в парке. Но я… – прочищаю горло, упорно сверлю взглядом искалеченную картофелину у себя в руках. – Я скучал по ней. И теперь мне кажется… я потерял ее навсегда.
Миссис Мерфи молчит, раскатывая тесто. Ее руки в муке, а волосы от пара и жары скрутились в мелкие завитки, совсем как у ее дочери.
– Элизабет была сама не своя почти все две недели, что пробыла с нами в «Хепне», – наконец заговаривает она. – Только спустя время я начала понимать, в чем дело. Это вранье делало ее замкнутой и молчаливой, я видела, как что-то буквально сжирает ее изнутри. Но были дни, когда она улыбалась так открыто, совсем как в детстве, и спешила избавиться от нас с отцом, вечно куда-то сбегая. Теперь-то я понимаю, – оборачивается она ко мне, – что Элизабет торопилась на встречу с вами, Уильям.
Мне вдруг становится тепло на душе от этих слов. Значит, не я один это чувствовал. Значит, все это было правдой.
– Но ей было тяжело, – продолжает миссис Мерфи. – Очень тяжело. И имею в виду не последние два месяца, а последние два года.
Я отрываюсь от чистки. Внимательно слушаю рассказ о том, как Элизабет пришлось уехать в Престон, а потом в Лондон. Как она отказалась от всего, отказалась от своего будущего, чтобы помочь родителям, и во мне вдруг возникает неистовая потребность защитить ее.
– Я была практически беспомощна из-за болезни, – говорит она. – Теренс проводил со мной все свободное время, так что зарплата Элизабет стала нашим единственным доходом. Она никогда не жаловалась, никогда не просила ничего для себя, а ведь она была такой юной, когда все это случилось. Совсем еще ребенок.
Миссис Мерфи глубоко вздыхает и прямо встречается со мной взглядом.
– Она хотела признаться вам, Уильям, но побоялась. Вы можете ее винить, но Элизабет просто хотела быть счастливой хотя бы те недолгие две недели. Она надеялась, что делает счастливее вас. После вашего разговора… Не думала, что еще хоть раз увижу ее в таком разбитом состоянии. Мне было больно на это смотреть.
Я откладываю нож и шумно выдыхаю.
– Я никогда никому не доверял, миссис Мерфи, – говорю честно. – Не думаю, что у меня когда-либо были настоящие друзья, с которыми я мог бы поделиться всем. Но я открылся девушке по имени Эмма, а потом я узнал, что все это было выдумкой, что ее никогда не существовало.
– Что вы собираетесь делать, если я дам вам адрес, Уильям? – спрашивает она. – Принести извинения? Скажу сразу, это сделает ей лишь хуже. Она только начала новую жизнь. Только начала забывать, какую боль ей принесло общение с вами.
– Я не знаю, – признаюсь, опустив голову. – Возможно, она даже не захочет меня видеть или говорить со мной, но я должен попробовать. Я не хочу больше думать об Эмме, я хочу узнать Элизабет Мерфи.
Она отворачивается, продолжая готовить, а я чувствую, будто провалил какой-то важный экзамен. Но через несколько минут миссис Мерфи отодвигает в сторону тесто, вытирает мучные руки и достает из переднего кармана ручку с небольшим блокнотом.
– Вот, – протягивает она. – Вчера Элизабет сняла квартиру. Это ее новый адрес.
Я тянусь к листку, не веря собственной удаче.
– Спасибо, миссис Мерфи, – благодарю я. – Спасибо вам большое.
– Фло, – улыбается она. – Меня зовут Фло.
Я аккуратно сворачиваю записку с адресом и бережно складываю ее в карман, совершенно позабыв о том, что все мои пальцы выпачканы в земле. Мне нет до этого никакого дела.
Радуюсь, словно ребенок. С гордостью смотрю на проделанную работу, ведь я почистил половину картофеля, пока Фло не говорит:
– Хорошо, что мы решили все так быстро – хоть что-то из наших запасов удастся спасти, – указывает она на нетронутые клубни.
Моя улыбка вмиг сходит с лица, пока миссис Мерфи заливисто смеется.
Элизабет не знает, как и почему это происходит, но ее зрачок безошибочно выделяет в толпе людей черный костюм. Высокая стройная фигура и светлая челка, небрежно спадающая на лоб.
Она не может дышать, кажется, целую вечность. Она не ожидала встретить его в центре Лондона – она давно перестала его искать. И вот это происходит. В самый неожиданный момент застает ее врасплох.
Элизабет вдыхает глубже, стараясь успокоиться, тянется пальцами, чтобы испортить свой новый маникюр, но вовремя останавливает себя.
Она на этой стороне, а Уильям на той, и между ними четыре полосы оживленного движения. Вик жалобно скулит оттого, как сильно Элизабет сжала его в своих объятиях, растерявшись, когда Уильям повернул голову в ее сторону.
Раздается сигнал, и люди устремляются вперед, но ноги Элизабет наливаются тяжестью, и она не может заставить себя сделать ни шага, она паникует всерьез. Ведь может статься, что Кросби оказался здесь, возле ее новой квартиры, совершенно случайно, и она малодушно хочет растянуть этот момент, прожить еще хотя бы несколько секунд, в которых возможен другой исход.
Уильям ждет тоже, и, когда толпа людей рассеивается, а машины все еще стоят, замершие на перекрестке, она может разглядеть его фигуру целиком.
Черные брюки, черные ботинки, одна рука небрежно покоится в кармане. Элизабет опускает взгляд и видит что-то, что заставляет ее сердце ускорить свой ритм.
Это… это бумага. Белый лист, сложенный причудливым образом.
Уильям крутит его в пальцах какое-то время, а после поднимает к груди, чтобы Элизабет смогла рассмотреть лучше.
Все остальное вдруг делается странно неважным, незначительным, потому что в руках Уильяма роза. Маленький бумажный цветок. Точно такой же, какой он сделал для нее в их последнюю ночь в Исландии.
Она спохватывается только через десяток секунд, когда светофор уже переключается на красный и пешеходы терпеливо ждут новой возможности перейти дорогу.
Она боится принять этот знак на свой счет и ошибиться. Это разобьет ей сердце.
Но Элизабет следует взглядом по его плечам, по складкам его пиджака и шее, находит красивые очертания его губ. Только теперь она может дышать, потому что Уильям смотрит на нее и улыбается. Нежно и искренне, как улыбался Эмме много дней назад.
Элизабет встречается с ним глазами, и все становится на свои места. Недели пустоты и горечи меркнут перед великолепием этого момента, потому что одним своим взглядом Уильям обещает ей, что ничего еще не кончено, что они могут вернуться к началу.
Она улыбается в ответ и делает шаг навстречу, когда вновь загорается зеленый сигнал светофора.