Апрель 1961 года,
Исландия
Серая брусчатка, деревянная скамейка, покрытое разводами стекло, ослепляющий белизной ледник. Горы, блестящее крыло автомобиля, пляж, мои собственные руки, океан.
Я смотрю, смотрю, смотрю.
Жадно впитываю в себя все образы, что попадаются на пути, ладонью сжимаю кожаную обивку заднего сиденья машины, что несет меня в аэропорт Рейкьявика.
Я стараюсь дышать ровно, но не могу выбросить из головы то, что увидел под наркозом. Может, мне это приснилось, или я вспомнил внезапно, или… Эта картина врезается в мой мозг острыми иглами, и я прокручиваю ее опять и опять, пытаясь подавить рвотные позывы.
Пейзаж за окном меняется, и ледник окончательно уступает место редкой зелени.
Когда я очнулся от наркоза, голова жутко раскалывалась, а во рту было сухо. Мои мысли находились в полнейшем беспорядке, но даже тогда я не смел разлепить век.
– Попробуйте открыть глаза, Уильям, – услышал я голос Джонаса. – Давайте же.
Я не пошевелился. По ощущениям, все мое тело сопротивлялось этому простому действию, потому что я боялся узнать ответ.
– У вас получится, – настаивал Джонас. Мне бы хоть каплю его уверенности.
Я задержал дыхание и сделал наконец, как он велел. Даже с плотно закрытыми шторами я почувствовал ужасную резь в глазах и зашипел от боли. Они начали слезиться, и я сразу же их зажмурил.
– Вы снова видите, – продекламировал Джонас, не дожидаясь моего подтверждения. – Поздравляю.
Я растерялся и заплакал.
Попробовал приоткрыть один глаз, затем другой. Часто моргал, пытаясь привыкнуть и поверить, что я больше не слепой. Сначала я запаниковал, ведь силуэты были размыты от слез, а стены операционной казались такими ослепительно-белыми, будто я снова видел проклятый туман.
– Нет, – я стал вопить и шарить вокруг себя ослабшими от наркоза руками в попытке найти хоть что-то, какую-то спасительную соломинку. – Нет, нет!
– Дышите, Уильям, – все повторял Джонас, пока я беспомощно хватал воздух ртом. – Вам нужно дышать. Откройте глаза.
Я замер на мгновение, проглатывая комок, вставший в горле, стал считать до десяти, и каждая цифра приближала меня к неотвратимости моей новой жизни, потому что вдруг мне пришлось столкнуться лицом к лицу с тем, что я так упорно старался похоронить.
– Поспите еще немного, Уильям, – сказал Джонас. – Вам нужно отдохнуть.
– Нет, я… – На меня разом навалилась такая усталость, которой я не чувствовал за всю свою жизнь. Но я не знал, как объяснить ему свой глупый детский страх, я не хотел говорить ему, что боюсь проснуться и понять, что все это было сном, что я все еще слепой. – Я не устал.
Мне часто снились такие сны. Дома и в «Хепне». Они были мучительно реальными, и я радовался, словно ребенок, когда в мельчайших подробностях осматривал каждый самый обыкновенный предмет.
А потом я просыпался и оказывался на своей койке. В полной темноте.
– Вы здоровы, Уильям, – сказал Джонас тогда, как будто наверняка знал, о чем я думаю. – Ваша слепота не вернется. Вы излечились.
Я пытался сопротивляться, но веки слипались сами собой, так что я снова погрузился в глубокий сон. А когда очнулся, вновь ощутил прилив неконтролируемой радости. То же произошло и в это утро. Думаю, что буду просыпаться так еще очень и очень долго, пока не привыкну к тому, что опять могу видеть.
Автомобиль сворачивает на окружную трассу, и я впервые наблюдаю из окна знаменитые черные пляжи. Я раскрываю рот от удивления и красоты. Океан бьется волнами о берег. Он бурный и неистовый в своей первозданной дикости.
– Мы можем остановиться? – прошу водителя. Он глубоко вздыхает. – Время еще есть, – настаиваю я. – Всего пять минут.
Он кивает и молча сворачивает на обочину.
Как только я открываю дверь, в легкие врывается свежий соленый воздух. Я спускаюсь вниз и улыбаюсь неизвестно чему. Нагибаюсь, чтобы захватить пригоршню песка, и наблюдаю завороженно, как тот проходит сквозь мои пальцы.
Подхожу ближе. Носки моих ботинок облизывают волны. Этот пляж безлюдный, но вдалеке уже начинаются деревни, и я различаю на горизонте очертания небольшого домика ярко-красного цвета на самом отшибе.
Должно быть, его окна выходят на океан.
Должно быть, там хорошо.
Шофер окликает меня, и я плетусь обратно к машине.
Я не мог не позвонить маме. Мне нужно было поделиться этой радостной новостью с кем-то.
Но я думал, что рейсы из Рейкьявика в Лондон довольно редкие, а оказалось, что ближайший уже сегодня. Конечно же, мама выкупила последнее место за баснословные деньги. Я даже не успел возразить, как она перезвонила и сказала, что уже съездила в аэропорт.
Я еще не знаю подробностей, но отца отпустили несколько дней назад. С него сняли все обвинения, поэтому и срок маминого домашнего ареста подошел к концу.
Я очень рад за нее и все же не могу не грустить по поводу того, что Эмма не пришла. Ни вчера, ни сегодня. Я прождал на улице весь день и не встретил никого, кто бы хоть отдаленно подходил на эту роль по возрасту или телосложению. Я так и остался один.
Вначале я пробовал договориться со старшей медсестрой.
– У нас нет пациентов с таким именем, – отрезала Рита.
– Она не пациентка, – пояснил я. – Она приезжала навестить родителей. Проверьте, наверняка у вас здесь бывает не так много гостей.
Рита округлила глаза, пролистала свой журнал, а потом посмотрела на меня безразлично.
– Мы не выдаем данные пациентов и посетителей посторонним людям.
– Хорошо, – быстро кивнул я, чтобы попытаться найти хоть какой-то выход из этой ситуации. – Тогда скажите, в какой палате ее родители. Они должны выписаться только в понедельник. Я мог бы…
– Это конфиденциальная информация, – повторила она механическим голосом и взглянула на меня раздраженно.
– Да бога ради! – всплеснул руками я. – Может быть, это мои друзья. Я дружил с ними все полтора года, что торчал здесь, а теперь не могу узнать их в лицо, потому что все это время я был слепым, черт подери!
– Вы сами-то в это верите? – спросила Рита с сарказмом, облокотившись на стойку. – У вас не было здесь друзей, мистер Кросби. Вы едва ли выходили из своей палаты. Не морочьте мне голову.
Я открыл было рот, чтобы разразиться бурной тирадой, но тут же захлопнул его, логично рассудив, что ругань здесь не поможет.
Я пытался задобрить ее как мог. Предлагал даже взятку. Ответ был всегда один: «Это конфиденциальная информация».
Она отвечала так, пока ей не наскучило мое общество и она не отправилась по своим сестринским делам.
Разболтать Джонаса тоже не вышло. Он сказал, что это пошатнет авторитет клиники, если вдруг эта мисс просто не хочет со мной общаться, а я выведаю здесь ее адрес и телефон и стану преследовать, словно назойливый кретин.
Но он подал мне идею – я написал записку и оставил ее Мие в надежде на то, что Эмма вернется, что она будет искать меня.
Мы подъезжаем к Рейкьявику, а я не верю, что так скоро вернусь домой.
Было странно увидеть вдруг, как выглядят все эти люди. Все те, с кем я общался на протяжении долгих месяцев. Понять, сходятся ли мои представления о них с реальностью.
С Мией я был прав почти на сто процентов. Она вошла в палату после операции и замерла на пороге, а я широко улыбнулся, каким-то образом догадавшись, что все это время рядом со мной была именно она.
Мия немного полная, низкого роста, на вид лет пятьдесят. Улыбчивая и лучезарная. Она даже заплакала, когда узнала, что операция прошла успешно. Я обнял ее на прощание и долго не отпускал.
С Ритой я промазал и вообще не сразу понял, с кем говорю, пока допрашивал ее на предмет личных данных гостей и пациентов лечебницы. Не ожидал, что она будет сухой маленькой женщиной, ниже меня на две головы, ведь ее командный голос все полтора года разносился по коридорам моего корпуса.
Она так жестко поправила меня у стойки администрации, заявив, что она не сестра, а старшая сестра. Думаю, именно из-за моего невежества у меня до сих пор нет ни адреса Эммы, ни ее домашнего телефона.
А вот Джонас, честно говоря, меня разочаровал. Все это время я мыслил его дьяволом во плоти, человеком с внешностью серийного убийцы, не меньше. Подумать только, сколько всего дорисовывало мое воображение, пока я общался с ним.
Но, конечно же, никаких рогов на его голове или клыков не обнаружилось. Мне даже стало обидно, серьезно. Это как встретить монстра из-под своей кровати и обнаружить вдруг, что это всего-навсего шуршащий от ветра пакет.
Он оказался довольно… обыкновенным? Но я не смог сдержаться и не отпустить шутку в сторону его сшитого по последней моде клетчатого костюма. Это было забавно, правда.
До аэропорта остается всего ничего, а я не отрываю взгляд от скал за окном. Я хотел бы остаться здесь подольше, но мама безумно скучает, и я должен возвращаться. Надеюсь только, что когда-нибудь вернусь сюда снова.
После операции у меня все еще болела голова, а в ушах раздавался странный шум, похожий на треск Ва́тнайёкюдля. Но я не нашел никаких видимых повреждений ни вокруг глаз, ни на голове. Джонас сказал, что операция была точечная, а я должен поблагодарить его за опыт и прекрасно исполненную работу, а не разглядывать свое отражение в зеркале битый час.
Шофер паркуется. Достает из багажника мой чемодан, а я в последний раз полной грудью вдыхаю воздух Исландии.
Оглядываюсь, будто в любой момент могу увидеть Эмму, узнать ее в толпе, понять, что на ее долгое отсутствие в «Хепне» были свои причины и она не просто сбежала. Обнять ее на прощание.
Но, конечно же, этого не происходит, и я захожу в аэропорт.
Мама нервно перебирает пальцами складки платья. Не может присесть ни на секунду – раздает указания вновь нанятой прислуге, куда нужно поставить то блюдо или положить те приборы.
Я наблюдаю за развернувшимся действием из своего угла. Я одет в свежий выглаженный костюм, и между нами троими расстояние в пару метров: я за одним концом стола, отец за противоположным, а мама, как и всегда, где-то посередине, пытается сгладить углы.
Подмечаю с сожалением, как сильно постарели мои родители. Отец осунулся, а цвет его лица отливает пеплом на солнце. Мама очень сильно похудела. Ее руки избороздили мелкие морщинки.
Улыбаюсь тепло, когда она вновь смотрит на меня, будто не может поверить, что я действительно здесь. Отец непривычно молчалив, но все так же холоден.
Его выпустили несколько дней назад. Он еще не успел прийти в форму, но я знаю, что открытие завода уже готовится.
Он распустил прежний совет директоров, как только вышел из-под стражи, ведь те люди пытались засадить его на довольно долгий срок. Пришлось срочно продавать поместье в Уэльсе, чтобы вложить деньги в восстановление цехов, которые стояли без дела почти два года. Теперь он ищет новых инвесторов.
Обо всем этом я знаю, потому что отец начал свой рассказ уже через десять минут после моего приезда. Он коротко пожал мне руку, похлопал по плечу, сказав, что рад моему выздоровлению, а после отвел в кабинет, несмотря на протесты мамы, которая кинулась мне на плечи, как только я вышел из автомобиля.
Напрасно я думал, что долгие месяцы разлуки могут хоть на что-то повлиять. Но это моя семья, другой у меня не будет. И я принимаю отстраненность отца и сдержанную радость моей матери как данность.
– Присядь, – просит Артур, обращаясь к маме. – Прислуга все сделает.
– Сейчас. Я только хотела… – мама отмахивается, продолжает сервировать стол.
– Я сказал – сядь! – внезапно вскрикивает отец, бьет по столу ладонью.
Я вздрагиваю всем телом от неожиданности. Мамины глаза делаются большими и влажными, но она послушно опускается на свое место.
Я откашливаюсь, оттягиваю ворот рубашки.
Он никогда не позволял себе такого общения с мамой. Не знаю, что произошло с ним за эти месяцы заключения, но она явно не заслуживает подобного отношения.
– Хорошо, – кивает он удовлетворенный, что жена выполнила его приказ. – А теперь поговорим. Какие у тебя планы, Уильям? – спрашивает он. – Хочешь все-таки пойти в Оксфорд?
Я сжимаю в одной руке вилку, а в другой нож. Утка с брусничным соусом на моей тарелке выглядит восхитительно, но мне кусок в горло не лезет.
– Я пока не думал об этом, – повторяю то же, что говорил Джонасу. – Сейчас подавать документы бессмысленно, скоро лето. У меня есть еще пара месяцев, чтобы…
– Понятно, – перебивает он раздраженно. – Ты, как и всегда, не можешь принять ни одного решения самостоятельно. Чего еще стоило ожидать.
Зубы скрипят от того, как сильно я сжимаю челюсть.
– Он ведь только вернулся, Артур, – робко пробует мама. – Дай ему время.
– У нас нет лишнего времени, – отрезает отец. – Нужно готовиться к открытию, нужно привлекать инвестиции, заводить новые связи. Ты давно не ребенок, Уильям. Пора начать помогать семье. В твоем возрасте я…
Я ковыряюсь вилкой в утке, снова чувствую себя маленьким ребенком – всегда так чувствовал себя под его взглядом.
Я недостаточно хорошо учусь. Я недостаточно хорошо играю в регби. Я недостаточно хорошо ищу себе новых друзей в Итоне, к которым Артур мог бы отвезти меня на выходные во время каникул, чтобы под удобным предлогом завести разговор с их отцами о выгодном сотрудничестве и вложениях в предприятие Кросби.
Я все делаю не так с самого детства. Я – сплошное разочарование.
Киваю в нужных местах, пропуская большую часть его тирады мимо ушей. Я слышал это уже тысячи раз: рассказы о том, как он начал помогать дедушке, едва ему исполнилось четырнадцать, рассказы о том, как великий и ужасный Томас Кросби ценил своего сына.
Едва держусь, чтобы не хмыкнуть в голос. Судя по тому, что я смог вспомнить на сеансах гипноза, дедушка вовсе не считал отца таким уж незаменимым. Скорее все с точностью до наоборот.
Может, именно поэтому Артур так кричит о своей важности на каждом углу после его смерти.
Я сыт по горло его рассказами, но не позволяю себе подняться из-за стола. Я больше не боюсь его, просто не хочу, чтобы он разозлился и вновь сорвался на маму. Не знаю, чего ожидать от этого нового человека.
Когда он наконец выговаривается, рассказав обо всех своих блестящих планах, а прислуга начинает убирать посуду, я встаю и коротко киваю ему, целую маму в щеку и отправляюсь в свою комнату, пожелав всем спокойной ночи.
Не на такой прием я рассчитывал, возвращаясь домой. Никогда бы не подумал, что мне захочется обратно в «Хепн» когда-нибудь.
Мама окликает меня у самых дверей комнаты. Она опасливо оглядывается, проверяя, не следует ли за ней кто-нибудь. Подходит ближе и сжимает мои руки.
– Уильям, – произносит она, чуть не плача, – не сердись на отца. Он… Ему было сложно эти месяцы в заключении. Ты даже не представляешь, сколько всего ему пришлось вынести.
– Я все понимаю, – лгу. Мое сердце сжимается от боли при одном только взгляде на нее. На то, какой она стала. Как под ее глазами залегли глубокие синяки, как в темных прядях так рано появилась первая седина.
Она провела месяцы взаперти в этом доме в полной неизвестности. Одна, без сына и мужа, без какой-либо гарантии на то, что вся ее жизнь не рухнет уже на следующее утро. О себе я говорить не хочу. Я справился с этим и надеюсь, что остался прежним. А он просто чертов эгоист.
– Я люблю тебя, – обнимаю ее худые плечи. – Все будет в порядке.
Мы прощаемся, и я снова оказываюсь в своей комнате. Провожу руками по занавескам, с интересом заглядываю в ящики стола, будто я здесь впервые, нахожу модель машины, которую подарил мне дедушка много лет назад.
Я улыбаюсь и ставлю ее на столешницу, пальцем привожу в движение. Игрушечные колеса скрипят, скользя по деревянной поверхности взад и вперед. Удивительно, как что-то настолько простое может так сильно увлекать тебя в детстве.
Я сбрасываю с плеч пиджак и валюсь на кровать прямо в одежде, закидывая руки за голову.
Здесь, в Уоррингтоне, время, проведенное в «Хепне», начинает казаться чем-то далеким. А оттого, что я был слепым, эти воспоминания делаются еще более иллюзорными.
Я быстро проваливаюсь в сон, и мне снится мягкий шепот Эммы.
Снится, что она на том самом пляже, который мне посчастливилось увидеть. Она стоит ко мне спиной, а ветер развевает ее кудри.
Я зову ее, зову изо всех сил, надрывая голос, пытаюсь дотянуться рукой, но всякий раз, когда она оборачивается, ее образ ускользает от меня, просто исчезает. Просачивается, как черный песок сквозь мои пальцы.
И я просыпаюсь с неизменным ощущением потери.
Теперь это снится мне каждую ночь.
– Ты ждешь письма от кого-то? – спрашивает мама.
– Что? – я с трудом отвлекаюсь от чтения. Не брал в руки книгу так давно, что успел соскучиться. Хотя когда-то огромные пыльные тома, что были заданием для летнего чтения в Итоне, навевали на меня тоску и ужас одновременно.
– Письмо, – повторяет мама, присаживаясь рядом со мной на кушетку. – Ты спрашиваешь у Гарольда о почте каждое утро.
Гарольд – наш новый садовник. Мужчина лет шестидесяти, улыбчивый и загорелый. Он забирает почту у ворот дома каждое утро и приносит ее в папин кабинет.
– Ничего такого, – отмахиваюсь. – Просто меня давно не было, вот я и подумал, что кто-то может написать.
Мама кивает медленно, но все так же внимательно меня изучает. Обычно это означает, что она заподозрила меня во вранье.
– Роб возвращается немного раньше из колледжа, – как бы между прочим замечает она. – Я разговаривала с его матерью недавно.
Я лишь мычу в ответ. Сказать честно, я не хочу никого видеть. Я чувствую, что давно потерял всякую связь со своими старыми знакомыми, а к новым я пока не готов.
– Ты столько времени провел вдали от дома, в своей палате, – мягко настаивает мама. – Тебе не мешало бы проветриться, сходить на прогулку с друзьями, а не нести караул у телефона который день подряд.
– С чего ты взяла, что я жду чьего-то звонка? – округляю глаза я в неподдельном возмущении. Все не так. – Просто здесь удобно читать.
– И тебе не стыдно врать матери? – с улыбкой склоняет голову она. – Ты никогда не любил эту гостиную, а эта кушетка, – бьет она ладонью по атласной обивке, – слишком низкая для твоего роста. Так чьего звонка или письма ты так сильно ждешь, Уильям?
Я откладываю книгу. Надуваю губы, совсем как в детстве, потому что она снова победила.
– Хорошо, я позвоню Робу и увижусь с ним, – сдаюсь я. – А ты не станешь ничего больше выпытывать. Договор?
Она улыбается, словно настоящая лиса.
– Договор, – отвечает мама.
И мы скрепляем наше соглашение мизинчиками.
– Я составил для тебя список факультетов, – говорит отец, не отрывая глаза от бумаг. – Там ты сможешь получить подходящее образование и завести нужные знакомства.
Я молча стою возле окна его кабинета, засунув руки в карманы. Наблюдаю, как Гарольд ухаживает за мамиными цветами.
– Может, я сам могу решить, где хочу учиться? – спрашиваю.
Он даже не отвлекается. Не отвечает и вообще никак не реагирует на мой вопрос.
Я невольно сопоставляю сегодняшнюю обстановку кабинета с картинками сеансов гипноза с Джонасом. Удивительно, какими высокими казались мне монументальные книжные стеллажи, каким огромным был дубовый стол, за которым сейчас сидит отец.
А теперь это просто старая мебель в окружении старых вещей. И мне кажется, будто это не я вырос, а уменьшилось в размерах все вокруг.
– Вот, – отец кладет лист на край стола. – Ознакомься и прими решение, – он делает акцент на последней фразе, будто специально издевается надо мной.
– Я хотел поговорить с тобой, отец, – обращаюсь к нему. Возможно, сейчас не лучшее время, но, боюсь, оно может никогда не наступить.
– Я слушаю тебя, – отвечает он безучастно.
– Ты можешь оторваться от бумаг хотя бы на пять минут? – повышаю голос я, не выдержав.
Он поднимает голову, его глаза слегка округляются под тонкими линзами очков, которые он надевает иногда для чтения. Откидывается на спинку кресла.
– Давай, – разводит руками он. – О чем ты хотел поговорить?
Я прочищаю горло, вдыхаю глубоко и выдыхаю через нос, как учил Джонас.
– Я вспомнил кое-что, – говорю. – Насчет того вечера, когда произошла авария, – краем глаза замечаю, как напрягаются его плечи.
– Это дела давно минувших дней, Уильям, – отвечает он.
– И все же я бы хотел обсудить с тобой некоторые детали. Я помню не все, так что…
– Незачем ворошить прошлое, – перебивает он, пытается показать незаинтересованность, но я вижу, что отец начинает нервничать. – Полиция во всем разобралась.
Я не могу не усмехнуться на это его заявление.
– Тебе ли не знать, как работает полиция? – качаю головой я, намекаю на то, что местный констебль нечист на руку.
Артур изучает меня долгим взглядом. Вена на его лбу вздувается. Он поднимается из-за стола и медленно приближается. Он подходит так близко, что наши носы едва не касаются друг друга.
Я давно уже вырос и теперь смотрю на него не снизу вверх, как это было всегда. Я смотрю ему прямо в глаза, распрямив плечи.
– У тебя есть что сказать о том дне, Уильям? – спрашивает он опасным шепотом. – Так вот, лучше держи свои доводы при себе, – выплевывает Артур мне в лицо.
Я теряюсь от возмущения и той циничности, с которой он произносит эти слова. Я ждал от него сожалений, я ждал объяснений. Да чего угодно, только не этого.
– Или ты забыл, на чьи деньги живешь? На чьи деньги ты прохлаждался все полтора года за границей, оставив свою мать?
– Прохлаждался?! – вспыхиваю я. – Ты и понятия не имеешь, что со мной было! Я знаю, тебе были разрешены звонки, но ты не позвонил мне ни разу за эти месяцы.
Да, мы не часто общались с ним и раньше. Не было даже намеков на совместное времяпрепровождение. Никаких разговоров по душам, как у отца сыном, ничего такого.
Но я ждал его звонка. Все эти полтора года я ждал. Он был нужен мне.
После недолгого напряженного контакта глазами он внезапно улыбается, делает шаг назад и по-приятельски хлопает меня по плечу.
– Я все понял, – кивает он сам себе. – Я навел справки об этом докторе Джонасе, что сумел запудрить мозги тебе и твоей матери. Он шарлатан, Уильям. Обыкновенный аферист. Не знаю, что он вбил тебе в голову, только все это чушь.
Он садится обратно в кресло, закидывает ногу на ногу, давая мне понять, что разговор окончен.
– А теперь возьми себя в руки и будь мужчиной, – он стучит указательным пальцем по списку факультетов. – Вот, изучи на досуге. Пора подумать о твоем будущем.
Я выхожу из кабинета, громко хлопнув дверью.
Список остается лежать на отцовском столе.
Я улыбаюсь, слушая очередную историю Роба, пока мы гуляем по центру Уоррингтона.
До конца учебного семестра целый месяц, но Фрэнк тоже смог вырваться на выходные, когда узнал, что я вернулся в город. Мне приятно это, правда. Вспоминаю былые времена и смеюсь над нашими общими шутками.
– Мы решили не доставать тебя, когда все случилось, – пожимает плечами Фрэнк. – У тебя и без нас наверняка была куча проблем.
Я быстро соглашаюсь, не пытаюсь спорить. Я прекрасно знаю, что настоящие друзья так не поступают, но не хочу затевать ссору. По всей видимости, мне все лето придется торчать в Уоррингтоне, и если не Роб с Фрэнком, то я сойду с ума от скуки или бесконечных наставлений отца в скором времени.
– Так что с тобой было? – спрашивает Роб. – Что-то серьезное?
Я рассказываю, что был за границей из-за небольших проблем со здоровьем, не вдаваясь в подробности. Говорю, что сейчас все в порядке и я готов надраться сегодняшним вечером так, чтобы от него не осталось воспоминаний.
Я торможу напротив бара, где раньше стоял музыкальный автомат, хмурюсь.
– Черт, – говорю я. – Здесь вообще все позакрывали? И где нам теперь пить?
На месте того бара теперь кафе-мороженое, в котором куча народа и, очевидно, не разливают алкоголь.
Мы останавливаемся ненадолго, чтобы обсудить дальнейший план действий. Роб предлагает поехать к нему, потому что родители отправились на выходные в Шотландию, а Фрэнк настаивает на недавно открытом пабе, аргументируя свой выбор тем, что там полно девушек.
Я слушаю, как они спорят, пытаясь перекричать друг друга, с той стороны улицы доносится восторженный детский визг.
Я поворачиваю голову и вижу девочку лет пяти, которая тычет в меня пальцем. Только спустя мгновение понимаю, что она указывает на кота, который вертится возле моих ног, и хмыкаю себе под нос.
Безразлично пробегаю взглядом по детям, столпившимся у входа в кафе, и возвращаюсь к разговору. Запоздало отмечаю, что увидел знакомое лицо. Кажется, это была Мерфи. Лишь на секунду задумываюсь, откуда у нее весь этот выводок.
В споре побеждает Фрэнк, и мы отправляемся в паб.
Музыка там и вправду приятная, а пиво вкусное. Роб то и дело приглашает к нашему столику кого-то из девушек, хотя сам несколько часов назад настаивал на том, чтобы мы устроили попойку в его доме, который больше похож на склеп с антиквариатом, если говорить начистоту.
Я пытаюсь быть галантным и даже смешно шучу иногда, если судить по улыбкам наших спутниц, которые звонко смеются от каждой моей реплики. Пиво ударяет мне в голову.
– Отец хочет взять меня с собой туда следующим летом, – выделывается Роб. Из кожи вон лезет, чтобы впечатлить дам, рассказывая о морских путешествиях в далекие страны.
– Да, я слышала об этом! – говорит Меган, или Майя, или… Вокруг нашего столика в этот вечер крутится слишком много девушек. – Там скалы на пляже или что-то в этом роде. Это место находится в Австрии.
– В Австралии, – машинально поправляю я, и улыбка медленно сходит с моего лица.
– О да, точно! – подтверждает М… Неважно. – Всегда их путаю.
Я допиваю свою пинту и заказываю еще по одной для всех. Морщусь от горького привкуса пива или же от компании, которая медленно, но верно становится мне в тягость, я сам не понимаю.
Большую часть дня я провожу, крутясь возле телефонной трубки на первом этаже. Я читаю там книги, я там обедаю, там я пытаюсь заняться какими-то текущими незначительными делами, убеждая себя, что вовсе не жду звонка.
Это выглядит глупо, и является глупостью на самом деле, потому что Эмма ничего мне не обещала, а я все никак не могу свыкнуться с мыслью, что человек, проявивший ко мне немного доброты, ничего мне не должен.
Девушка справа кладет руку на мое плечо, и я мелко вздрагиваю от этой нежелательной близости. Сказываются старые привычки, когда я еще был слепым.
– Да, мы хотим поехать! – радостно сообщает она, когда Роб приглашает всех к себе домой на ночные купания в бассейне, и поглядывает в мою сторону.
Все эти разговоры только пустая болтовня, но я подмечаю каждое слово, каждую мелочь, которая вновь заставляет меня вспомнить об Эмме. О ее рассказах про Австралию или о нашем первом поцелуе в запертом на ночь бассейне.
Мне делается здесь душно, я хочу уйти. Я допиваю свое пиво, лгу, что завтра рано вставать, и с легкостью нахожу еще с десяток отговорок под недовольное ворчание и порицания всех присутствующих.
Я возвращаюсь домой, принимаю душ и спускаюсь вниз. В гостиную, где стоит телефон. Кидаю на него короткий взгляд и беру очередную книгу. Глаза слипаются от выпитого, я едва ли могу разобрать текст, и вдруг в голову приходит мысль: только сейчас я вспоминаю, что в Австралии совсем другое время. Я готов ударить себя по лбу от осознания собственной тупости.
Надо бы узнать о разнице в часовых поясах и принести сюда подушку с пледом, если понадобится.
Мой караул возле телефонной трубки продолжается несколько дней. В понедельник я поднимаюсь с постели рано, едва выходит солнце. Спускаюсь вниз и застаю в холле Гарольда.
– Доброе утро, – здороваюсь, всматриваясь с надеждой в кипу газет в его руках, пытаюсь выискать то, что так отчаянно жду.
– Здравствуйте, Уильям, – широко улыбается он. – Хорошо, что я встретил вас. Передам лично в руки.
Он протягивает мне конверт без имени и обратного адреса, который я принимаю дрожащей рукой. Благодарю его и практически сбегаю, кивнув на прощание, чтобы как можно быстрее остаться в одиночестве.
Я разрываю конверт и жадно вчитываюсь в строчки, не веря своим глазам. Я перечитываю их вновь и вновь, пока горничная не начинает греметь посудой, накрывая на стол к завтраку.
Прячу письмо в карман, как только слышу чьи-то шаги.
Это мама, и я желаю ей доброго утра, не в силах скрыть глупой улыбки.