На первый взгляд мы с Сэм казались полными противоположностями, которые ну никак не могли подружиться. Она была славной девчушкой из большой гайанской семьи, любящей пастельные тона и дизайнерские сумки. У нее была улыбка человека, живущего в большом доме у залива с любящими родителями, – ослепительная, она излучала радость и счастье. Не помню ни единого года, чтобы она не участвовала в каких-нибудь кружках. Она занималась плаванием, играла в лакросс, была чемпионкой трех штатов по математике. В старшей школе она была президентом студсовета, в универе – возглавляла студенческую экологическую лигу Южного Джерси.

Глаза Сэм были похожи на маслянистую лужицу, блестящую на солнце. Но за радужными бликами скрывалось нечто. Темнота. Сумрачная, хитрая тяжесть. Я всегда знала, что за светом прячется тьма. Та ее сторона, которая любила выпивать, материться и терять голову от всех на свете парней с мягкими каштановыми волосами и ямочками на щеках.

История стара как мир: в старших классах она начала выпивать по выходным; потом перешла на травку; потом в четырнадцатом году неудачно напилась на «Бернинг Мэне», вступила в тайные отношения с брокером по недвижимости с Манхэттена, который был вдвое старше ее, и чуть не вылетела из докторантуры.

А два года назад она познакомилась с Девоном в клубе в Майами, и десять месяцев спустя на свет появился Девон-младший.

В итоге она одним махом умудрилась сильно разочаровать родителей, «пустить всю жизнь под откос», встретить мужчину мечты и родить идеального по всем фронтам ребенка.

Я сидела за столом у нее на кухне, прижимая к груди посапывающего Ди-младшего, и разглядывала любовно развешанные фотографии малыша, украшавшие стены их с Девоном шикарного коттеджа прямо у залива Малага. Как и сама Сэм, дом был полон света и радости. И если вам кажется, что я ей завидую, то это не так. За всю жизнь у меня даже мысли не возникало, что я смогу позволить себе дом в двадцать восемь. Ну или в принципе. Из пожиток у меня был только грустный клоун Бастер, с которым мы вместе переживали превратности судьбы.

Каждый раз, заглядывая друг к другу в гости, мы с Сэм готовили наше коронное блюдо – печальный салат. Пользы в нем не было, зато было много наших любимых продуктов. Я рассеянно поглаживала Ди-младшего по спине, то запихивая соску ему в рот, то чипсы себе.

– Все просто, – сказала я, подводя итог грандиозным планам по отвоевыванию второго шанса из лап судьбы. – Шаг первый: найти квартиру за следующую неделю. Шаг второй: въехать и сразу же сесть писать. Шаг третий: сочинить лучшие шутки в жизни. Конец. Легче не бывает.

Сэм вскинула бровь, высыпая вымытые листья салата в большую деревянную миску.

– Так, и что это значит? – Я зачерпнула чипсом гуакамоле. – Анализируешь меня?

– Веришь или нет, Дельфина Мари, но у меня нормальная реакция на это, – она ткнула в меня пальцем, – безумие.

– Бещумие? – прошамкала я со ртом, полным чипсов.

– Да, подружка, – ответила она с укором. – У тебя нет работы. Ты живешь на сбережения – хорошо, что они вообще есть. Но еще они понадобятся на билеты, на связь, на страховку и на выплату студенческих кредитов.

– В смысле «вообще есть»? Я, между прочим, из богатой семьи – две штуки баксов по зимним курткам распихано! – Я выпрямилась, вздернув подбородок. – У меня теперь даже кредитка есть, так-то.

– Поберегись, планета, грядет покупка кресла в форме ладони за шестьсот баксов.

Я застыла с чипсиной в руке.

– Ты же согласилась, что оно классное! Слушай, ну не могу я вечно спать на сраном диване. Он как колыбелька, только размером побольше. И вообще, единственным баром, где я могу отрабатывать шутки, владеет парень, который задирал меня в школе!

Сэм осторожно отложила щипцы для салата, будто боялась на меня наброситься.

– Это он-то тебя задирал?

– Да. Он был мерзким задирой, а вырос красавчиком.

– Ничего подобного. – Она взяла в руки упаковку сыра, а я машинально отдернулась. – Ты сама себе напридумывала мифов.

У меня аж челюсть отвисла.

– Мифов? Я тебе кто, Эзоп? Срочно несите мне каменную скрижаль! Мифы записывать буду!

Она бросила в меня гренкой, чуть не задев поразительно острым уголком.

– Память у тебя дырявая.

– Да он меня задирал! Даже вчера! – Наклонившись, я прошептала: – Он про мой шлем вспомнил.

Сэм, помешивая салат, бросила на меня усталый взгляд, который отточила за годы знакомства.

– Ты один раз поймала его с мягким мороженым и потом три года Рожком называла.

– Ну так… смешно же было, – промямлила я.

– Ты записала его на конкурс талантов…

– Он талантливый музыкант!

– …играть на ложках.

«Упс», – буквально читалось у меня на лице. Но Сэм было не остановить. Она продолжала, одной рукой помешивая салат, а другой посыпая его сыром:

– Он записал тебя в детский хор. Ты пришла к его дому ночью и утыкала газон пластиковыми вилками, чтобы ему потом пришлось их собирать. Он два года называл тебя Патришкой, просто потому, что ты играла героиню мисс Виолы, Патрицию, в «Золушке-младшей». Ты… снова пришла к нему с вилками.

«Неужели все так и было?» Не таким мне запомнился Эдди, ой не таким. Что он точно умел, так это задевать меня до глубины души – никто другой этой уникальной способностью не обладал.

– Сэм, – в отчаянии произнесла я. – Я что, злодейка?

– Нет, – рассмеялась она. – Просто вы любили действовать друг другу на нервы.

Я откинулась на спинку стула и порадовалась, что не оказалась таким уж чудовищем.

– Ну я-то выросла. Насчет него не уверена. – Я повертела в руках пустышку Ди-младшего. – Он так взбеленился, узнав, что я вернулась! Постоянно напоминал, что я считаю Эвергрин дырой.

Сэм бухнула в салат соуса, похлопав бутылку ранча по донышку.

– Дыра и есть. В этом вроде вся суть.

– Спасибо!

– Ты же понимаешь, что Эдди всегда таким был? Вечно бросался защищать то, что любит. – При этих словах что-то во мне пробудилось. Эдди выглядел таким суровым: вечно хмурил густые брови, ходил стиснув зубы, весь напряженный. Даже не помню, чтобы он расслаблялся – разве что когда помогал официантке. И, пожалуй, когда говорил со мной. Его взгляд же смягчился, да? Мне не показалось?

В отличие от Сэм, Эдди никогда не был для меня открытой книгой; я понятия не имела, что скрывается за блеском его чернильных глаз. Но мне до сих пор хотелось добиться его внимания, хотелось ощутить на плече прикосновение пальцев, и от этого становилось стыдно. Но между нами все было просто. Мы не соглашались друг с другом, спорили, иногда оставались наедине – и совсем не ожидали, что случится то, что случилось… Вот и все.

– Типичный токсичный мужик.

Сэм снова оценивающе на меня взглянула, но уже с одобрением.

– Да, но он же был просто несоциализированным ребенком, который не знал, как выразить свои чувства словами.

– Блин, какая ты умная. – Я закатила глаза, сползла со стула и подошла к Сэм, придерживая Ди-младшего. – Как ты со мной вообще дружишь?

Сэм передала мне тарелки.

– Скажи спасибо отличной заднице и шикарным губам, особенно для белой девчонки.

Я сложила свои шикарные губы уточкой, а потом вышла через раздвижные стеклянные двери во двор и пошла к заливу. Сэм потянулась следом, прихватив с собой наш безобразный пир. На пирсе у нее стоял столик, где мы и расположились, глядя на спокойную лазурную гладь залива Малага.

Сэм откупорила сидр и поднесла бутылку к губам, откинувшись в кресле.

– Как бабушка отреагировала на твое увольнение?

Я застыла со щипцами над тарелкой.

– Упс.

– Дель. Ты настолько уверена, что сможешь вернуться, что даже не стала ей говорить?

– Во-первых, эй, обидно вообще-то! Во-вторых, я не специально, клянусь. Честно забыла, – поспешно возразила я. – Столько всего навалилось. Сначала Ингрэм, потом Сайрус с его машиной, «Брэйнвейв» – Ба, кстати, очень обрадовалась, когда про него узнала.

– Для Весов ты поразительно взбалмошная.

Я ткнула в ее сторону щипцами.

– Ты просто мало нас знаешь.

После этого разговор перешел на другие темы, но из головы не шла мысль о том, что Сэм, наверное, права. Та, видимо, заметила мое задумчивое настроение, потому что замолчала, и мы продолжили есть в тишине. Какой мне Нью-Йорк? Весь мой план держался на жвачке и зубочистках. Денег едва хватало на «Брэйнвейв» – а как мне писать новый расчудесный материал, если я буду весь месяц искать квартиру или работу? Сердце снова сдавило, как тогда, когда я свернула на пляж и пошла плавать.

Ди-младший проснулся и заплакал. Сэм взяла его на руки.

– Пойдем, покормлю тебя, – прошептала она ему в висок, чмокнув в пухлую щечку.

Напоследок я пожала его маленькую ножку и отпустила.

– Буду скучать, персичек, – сказала я, когда они пошли в дом.

Стоял чудесный августовский денек. В воздухе висела душная влажность, но солнце скрылось за облаками из сахарной ваты, подарив нам короткую передышку. На заливе было спокойно и тихо. Ничего лишнего – только любимая подруга и чайка, пытающаяся вытащить из мусорки кусок пиццы. Закрыв глаза, я откинулась на спинку кресла, подставляя грудь солнцу.

Давно я не позволяла себе так расслабиться.

Давно не была дома.

Если точнее, то с Рождества. В тот раз я чуть не опоздала на автобус – паром из Манхэттена в Джерси долго тащился за катером, на котором какие-то выпивохи распевали песни Фрэнка Синатры. А двадцать седьмого декабря я снова уехала – на этот раз в Балтимор, выступать на местном фестивале.

Я не избегала Эвергрина как такового – но при мысли о том, чтобы сюда вернуться, на душе скребли кошки. Ба эту тему не поднимала: лучше других представляла, что Эвергрин – это не только солоноватый запах океана, причудливые бары и непонятно откуда берущиеся мужички вроде Альфонсо.

Это бродящие по берегу призраки прошлого, уголки души, которые я заперла на замок в восемнадцать лет.

– Вы с Роджером общаетесь? – спросила я, когда Сэм вернулась. Она нахмурилась, покачивая на руках малыша.

– С твоим отцом?

Я кивнула. Перевела взгляд на залив.

– Надо бы ему сказать, что я в городе, пока мы не столкнулись.

– Ты по нему… скучаешь? – осторожно спросила она.

Я выдавила тонкий смешок. Живот свело от смущения.

– Да ну, что ты. Просто интересно. Мы с ним… – «десять лет не общались». Я даже вслух это произнести не могла. Он иногда мне писал, пытался хоть как-то поддерживать связь, но на этом все. Никакие «Ты выросла такой сильной женщиной, я очень тобой горжусь» не изменят факта, что в эту женщину мне пришлось вырасти из-за него. – …сто лет не общались, – закончила я.

– Но это же не значит, что ты не можешь скучать.

Я помотала головой.

– Да нет, просто вспомнилось. – Я не хотела думать о Роджере и еще больше не хотела думать об Эдди. Мне нужно было писать шутки. Веселые, смешные, хорошие шутки. – Фигня всякая в голову лезет.

Но две шипастые лозы стискивали мысли силками.