Я захлопнула за собой дверь. Бабушка сидела за столом – листала журнал, который отложила при моем появлении.

– Мне кажется или ты выросла?

Я бросила сумку у двери.

– Я тут узнала кое-что интересное.

– Что такое, солнце? – Она снова открыла журнал, лизнула указательный палец и перевернула страницу.

– Роджер сказал, что вы общаетесь. Часто. Даже по кафе ходите.

Палец замер на глянцевой странице.

– Бывает, да.

– Я с восемнадцати лет игнорировала родного отца, а ты с ним кофе распиваешь? Весело получается, – сказала я, разуваясь буквально на лету. Меня потряхивало от злости.

– Ой, Дель. – Ба закатила глаза, будто это я тут несла какие-то глупости. – Ну выпили мы кофе три разика за последние десять лет.

– Но каждый год при этом общались?

– Не знаю! Я не считала.

– Он знал о фестивале. Знал, что я жила в Куинсе, – начала перечислять я, загибая пальцы. Гнев – праведный гнев! – захлестывал все сильнее.

Ба подняла очки на макушку.

– Он звонит – я отвечаю. Он интересуется твоей жизнью – я отвечаю. А что надо делать? Врать?

– Знаешь, кому ты соврала, Ба? Мне. – Я ткнула пальцем в грудь. – Я столько лет с ним не общалась, потому что думала, что мы обе считаем его плохим человеком.

– Он и есть плохой человек! Никто же не спорит. – Она бросила очки на стол знакомым пренебрежительным жестом. – Я просто не хотела поднимать эту тему. Тебе вроде нравилось, что я тебя защищаю?

Я стиснула зубы, отвечая нападением на нападение:

– Сначала выясняется, что ты дружишь с Эдди. Теперь – что вы заодно с Роджером. Больше ничего рассказать не хочешь? Третьего мужа нигде не прячешь?

– Какая моча ударила тебе в голову?

– Он мой отец, а мне пришлось мольбами вытаскивать из тебя его адрес!

– Ничего подобного. Ты могла просто взять и спросить.

Я невесело хохотнула.

– Господи, что у нас за разговор такой бредовый?

– У тебя был его номер, Дельфина. – Бабушка повысила голос, недовольно поджав розовые губы. – Не надо делать из меня чудовище, которое не давало тебе общаться с отцом.

– А зачем мне с ним общаться, если ты постоянно твердишь, какой он ужасный? – крикнула я. – Ты ведь каждый мой негативный поступок списываешь на его влияние!

– Я не хочу сейчас это обсуждать…

– А придется! – перебила я. – Придется.

Ба замерла. Я никогда не повышала на нее голос. Никогда не кричала и не устраивала скандалы, даже когда была злым одиноким подростком.

– Только он помнит Мишель такой, какой ее помню я. – Она начала медленно собирать вещи – очки, журнал, чашку с кофе. – Вот так. Довольна? С бывшим мужем я не общаюсь. Ты практически ее и не помнишь. Но она моя дочь. Что мне надо было делать? Просто забыть?

Она замолчала, будто ждала от меня ответа.

– Я не знала…

– Я и не ожидала. Ты была ребенком, нуждалась во мне. Разве я могла тебя этим нагружать? – Ее губы дрожали, но она сдерживала слезы, безотрывно глядя на меня сухими глазами. – Сейчас у Роджера все в порядке, но он бедствие, а не человек, и ты не раз уже о него обжигалась. Но он любил твою маму. Он был с ней рядом, когда она… – Умерла от передоза. Само слово было ядом. Мы не произносили его.

– Ты никогда не рассказывала, как он любил маму. – Я отчаянно цеплялась за гнев, не желая сбавлять обороты. – Если бы я знала, то…

– Хватит! – Она втянула носом воздух, цепляясь за стул, будто одно слово выпило последние силы. – Я не хотела, чтобы ты тосковала по очередному родителю, которого нет рядом.

Правда оказалась хуже любого оскорбления. Ба все понимала. В каком-то смысле я действительно тосковала по Мишель. Тосковала по жизни, которую могла прожить с ней. Тосковала по корням, о которых никогда не узнаю. Мне не хватало ее. Не хватало как человека.

Но у меня была мама. У меня была Ба.

– Я… Я скучаю по маме, – сказала я. Но мой голос дрогнул, надломился – и Ба услышала. Склонила голову, глядя на меня с пониманием.

Теперь и я солгала тоже.