В пятницу, когда Ба вернулась с работы, мы решили поужинать в любимом месте – закусочной «Пир-Поинт».

И вот мы рука об руку шли по набережной прогулочным шагом, окруженные миллионом парочек, наслаждающихся самым романтичным свиданием в их жизни, и я не могла не заметить, насколько же Эвергрин изменился. Даже не за последние десять лет, а с прошлого лета.

– Уф, – проворчала Ба, взглянув на обгоревших туристов, которые откровенно сосались, прикрывая это поеданием мороженого. – Когда манеры вышли из моды?

– Когда женщинам разрешили носить брюки, – ответила я, окидывая взглядом толпу, идущую нам навстречу, – в той стороне находились игровые автоматы и торговый центр. – Господи, по пятницам всегда было так многолюдно?

– Слышала о цифровых кочевниках? – Ба не ждала, пока я отвечу – я, впрочем, и не собиралась. Я любила бабушкины разглагольствования, как любила ее приверженность расписывать день по пунктам, отказ голосовать на выборах, будь то президентские или любые другие, и любовь к блесткам. – Вот и я нет, – продолжила она. – От Альфонсо о них узнала. Я вообще сначала подумала, что он матерится. Ткнул пальцем в девчонку с синими волосами и такой: «Цифровая кочевница». А я такая: «Ал, невежливо так обзывать демократов». – Она закатила глаза. – Оказывается, так называют молодежь, которую задрало сидеть в городе, и они переехали поближе к природе, а работают на удаленке. – Она утянула меня в сторону, спасая от едущего навстречу велосипедиста. – Разумеется, все едут сюда. Хорошо, что я квартиру давно уже выкупила, иначе работать мне на панели в Атлантик-Сити за еду.

– Работать на панели в Атлантик-Сити, – медленно повторила я, перешагивая через брошенное пирожное.

– «Старбакс» теперь на каждом углу, – продолжала тем временем Ба. – Куда ни плюнь! Мы, блин, на пляже. Какой капучино – пива выпей, пиццу съешь! Спасибо Господу за ребят типа Эдди. – Ба ткнула пальцем в грудь невидимого цифрового кочевника, словно высказывая все недовольства ему напрямую. – На нем весь город держится.

– Он теперь твой лучший друг, погляжу, – сказала я, закусив губу, чтобы не улыбнуться. Мне нравилось слушать, как бабушка хвалит Эдди: радовало, что он стал героем этого города. Перейдя улицу, мы подошли ко входу в закусочную.

Ба кивнула, высвободила руку и толкнула тяжелую дверь.

– О да. Славный парень. Красивый, молодой, но никак не может найти себе девушку, вот и приходится тусоваться со старыми пердунами вроде меня. Я его как-то в магазине заметила – он туда с малышкой пришел, она у него просто прелесть…

Нахмурившись, я прошла за ней в промозглую закусочную.

– С малышкой?

Сонная девочка-подросток в ярко-синем поло приветствовала нас монотонным «сколько вас?», а потом отвела к столику, откуда открывался вид на последний причал пляжа, где дощатый настил официально переходил в песок.

Мы сели за столик. Официантка – Келли, судя по бейджику, – принесла нам два переполненных стакана воды со льдом и два липких меню.

– С малышкой? – повторила я, придержав меню бабушки, пока та его не открыла.

– Да, родная. – Закатив глаза, Ба шлепнула меня по руке. – Со своей дочкой.

– Дочкой? – повторила я. Громче, чем намеревалась. Крепче вцепилась в ее меню. – Он не говорил, что у него есть дочь.

– А ты спрашивала?

– Мне что, каждого мужика спрашивать, есть ли у него дети?

– В твоем возрасте – да, – проворчала Ба. – Она чудесная. Совсем недавно два годика исполнилось.

Два года. Обалдеть. Целый двухлетний ребенок. Миниатюрная версия Эдди – с руками, ногами и его вьющимися ресницами.

– Поверить не могу, что он ничего не сказал.

– С тобой, родная, не всегда весело говорить, – заметила бабушка, изучая ассортимент сэндвичей.

Я хмуро разглядывала завтраки. На душе было тяжко: я-то наивно решила, что мы с Эдди сделали шаг в сторону дружбы. Он столько всего рассказал – даже о бывшей. Специально меня нашел.

– В голове не укладывается, что ты теперь знаешь Эдди лучше меня.

Ба многозначительно взглянула на меня из-за меню.

– Я здесь живу, Дель. Ты только вернулась. Погоди немного, дай ему пообвыкнуться. Он тяжело пережил разрыв с матерью своего ребенка. До сих пор страдает.

Я закусила губу.

– Страдает, говоришь?

– Они были той еще парочкой. Ее отец – пастор, у матери диабет. А Эдди же у нас музыкант, сама знаешь.

– Профессия дьявола. Прямая противоположность диабету.

– Я к тому, что жизнь рок-звезды их не прельщала. – Ба взяла меня за руку. – Ты Ингрэма вспомнила, да?

Ингрэма? Она думала, что разговор о неудачных отношениях Эдди напомнил о моих собственных. Но нет. Когда речь заходила об отношениях Эдди, я думала только о нем. Неожиданно стало стыдно, что я даже не вспомнила о существовании Ингрэма. К счастью, меня спасла официантка.

– Готовы? – Вежливостью даже не пахло, но уж больно вовремя она подошла.

– Мне диетическую пепси и морских гребешков на гриле, – сказала Ба, жестом императрицы протягивая официантке меню.

Я поморщилась.

– Морские гребешки? В закусочной?

Официантка посмотрела на меня так, будто я только что наблевала себе на грудь.

– Мы вообще-то рыбный ресторан.

– Понятно. – Выдавив улыбку, я передала ей меню. – Мне кофе и завтрак с фотографии, только без бекона. – Как только она ушла, я склонилась поближе к Ба. – Нет, не его. Если честно, я… подумала о Роджере.

– О Роджере?

– Понимаю, мы о нем не говорим, но… Я его десять лет не видела. Нам с тобой обычно так весело, что я о нем просто забываю. Мне из-за этого даже неловко. Это нормальная реакция?

– Нет, – прямо сказала она. – Отцом года его назвать сложно.

– Знаю. Но он все равно мой отец, и он… ну, рядом? – «Живой», хотела сказать я. – Наверное, просто хочу знать, чем он занимается по жизни – хорошим или не очень. Обычно было «не очень», – фыркнула я, теребя в руках салфетку.

Ба недовольно хмыкнула.

– Любишь ты рисковать.

Потянувшись, я взяла ее за вторую руку.

– Обещаю, обидеть меня еще сильнее он не сможет. Просто мозг, видимо, решил проработать все подсознательные проблемы.

Ба внимательно смотрела на меня своими карими глазами, переводя взгляд с нервного переплетения наших пальцев на мое лицо.

– Знаешь, он был другим, когда его встретила твоя мама.

– Серьезно?

Она медленно кивнула, отстранилась и, развернув коричневую салфетку, заправила ее за воротник.

– Он работал автомехаником в Серф-Сити и учился в общественном колледже на водителя грузовика. По выходным играл в группе на бас-гитаре. Я, разумеется, и тогда его не одобряла. – Ба закатила глаза и посмотрела на фонари, тянущиеся вдоль набережной. – Думала, Мишель не может общаться с порядочным человеком. Уж она точно была оторвой. – Она сухо рассмеялась. – Я пыталась на нее повлиять, но потом ей исполнилось восемнадцать, и… Думаю, это с ней он впервые попробовал наркотики. Никогда себе этого не прощу. Уж поверь, я от Роджера не в восторге, но… – Она постучала пальцами по столу. – У него тоже есть мать.

Я откинулась затылком на спинку дивана. На языке вертелся миллион вопросов, но она не просто делилась со мной веселыми историями из жизни. Она рассказывала о собственной травме, и я боялась сломать ее некорректным вопросом. Поэтому просто шепнула:

– Ох ты ж.

– Глупые подростки, что с них взять, – задумчиво заметила она.

Официантка принесла нам напитки и быстро ушла, оставив благодарности висеть в пыльном воздухе.

Я разбавила кофе сливками.

– У него сейчас все хорошо, – нарушила молчание Ба. – Он завязал. Живет сейчас в «Оушенфронте», трейлерном парке у залива. – Многозначительно взглянув на меня, она погрузила соломинку в ледяные глубины пепси.

Я не собиралась мчаться к Роджеру сразу после обеда, но как только Ба сказала название трейлерного парка, во мне взыграли все комплексы, связанные с отцом. Открыв карты, я вбила в поиск «Оушенфронт». Оказалось, что официально он называется президентским парком и ехать до него пятнадцать минут.

Навигатор вывел меня на проселочную дорогу и отправил блуждать среди зарослей ковыля и узких мостов, соединяющих между собой разрозненные районы округа Малага, разделенные болотами, заливом и океаном. Навигатор вел меня все дальше и дальше: миновав среднюю школу, библиотеку и католическую церковь Святой Агнессы, я выехала на двухполосное шоссе, тянущееся вдоль береговой линии перпендикулярно заливу. Других машин не было; опустив окно, я втянула носом солоноватый воздух, пытаясь унять стук сердца.

Какое-то время спустя дорога выпрямилась и вышла на мост, где навигатор сказал повернуть налево сразу после заправки (разумеется, это была «Вава») и ехать прямо, пока впереди не покажутся железнодорожные пути.

Тогда-то я его и увидела – небольшое поселение, состоящее из одинаковых домов на колесах, укрытых огромными соснами и красными кедрами; скромные домики нежно-рыжих и бледно-розовых оттенков, выстроившиеся один за другим по обе стороны длинной извилистой велосипедной дорожки. А еще все здесь явно питали нежные чувства к ветрякам: они были воткнуты в цветочные горшки буквально у каждого дома.

Выглядело поселение очаровательно. Здесь бы с радостью провел пенсию любой одинокий мужчина – или, черт бы с ним, прожил в блаженстве всю жизнь. Велосипедная дорожка заканчивалась поляной с костровищем и столиками для пикника – видимо, туда приезжали туристы.

Я заглушила двигатель, остановившись в начале дороги. Все дома здесь были выкрашены в розовый, и хотя некоторым не помешала бы мойка, они не выглядели заброшенными.

Маленькая девочка с косичками и в блестящих резиновых сапожках таскала к кострищу ветки. За ней присматривала болтающая по телефону женщина, сидящая на скамейке для пикника. Судя по пижамным штанам, они жили рядом с полянкой. Бросив в костер особенно крупную ветку, девочка радостно завопила и побежала к женщине.

Для ребенка здесь было просто чудесно.

К горлу подступил ком. «Оушенфронт» был полной противоположностью грязных мрачных однушек, в которых Роджер жил раньше. Видимо, он все-таки сумел взяться за ум – как раз к моменту, когда я сама стала взрослой. И мне он об этом не сообщил.

Я задумалась, где живет Эдди, какой ремонт он сделал в комнате дочери. Были ли у нее блестящие резиновые сапожки?

Я стиснула руль, не сводя с девочки глаз. Челюсть ныла от силы, с которой я сжала зубы.

У меня было прекрасное детство. Без Роджера. Без Мишель. Без всех их проблем. Я выросла в прекрасной квартире, у меня была своя комната. Каждые выходные я проводила на берегу, выискивая ракушки и пуская «блинчики» по воде. На одиннадцать лет Ба подарила мне укулеле, такую же блестящую, как сапожки той девочки, – прямое доказательство того, что никто мне больше не нужен.

Есть такие люди. Настолько добрые, что эта доброта заполняла все прорехи.

Женщина в пижамных штанах поймала мой взгляд и улыбнулась, не отрывая от уха телефон. Я улыбнулась в ответ, но сомневалась, что эмоции отразятся во взгляде. Когда она отвернулась, я привалилась к рулю, позволяя жжению на сердце добраться до глаз. А затем – развернулась и уехала прочь.