В понедельник утром, не успела сойти роса, я заявилась в «Бильярд» с ноутбуком, вынырнув из тумана подобно паломнику. Вечером накануне мне написала Мисти: она спрашивала, съезжаю я или нет, и если да, то вещи нужно забрать до вторника.

Вот умела она чувствовать атмосферу.

Мисти я отвечать не стала – вместо этого написала Ингрэму и попросила передать, что приеду за вещами во вторник. Тот, видимо, пассивную агрессию оценил, потому что пригласил «обсудить ситуацию» за чашечкой кофе.

Я толкнула дверь «Бильярда» носом, оставив отпечаток в форме ноздри – сил, чтобы открыть ее руками, не было. Эдди в надвинутой на голову серой шапке сидел в дальнем конце бара с кружкой в руках. Задумчиво сощурившись и поджав губы, он смотрел в ноутбук и рассеянно накручивал на палец прядь вьющихся волос.

«Этот мужчина – отец, – думала я снова и снова. – У него есть ребенок». Ребенок, который во всем на него полагался. Увы, это привлекало меня только сильнее. Эдди стремительно превращался в человека, которого хотелось бы видеть рядом в трудную минуту. Он был таким переменчивым – то холодно отпускал подколки, то окружал теплой заботой. И все равно я понимала, что именно из-за этой изменчивости меня к нему раньше тянуло.

Да и сейчас.

Неужели я правда собиралась просидеть с ним наедине восемь часов, борясь с постоянным шквалом противоречивых мыслей? С чего я вообще решила, что это хорошая идея?

Но не успела я найти в себе силы сбежать, как Эдди оторвался от экрана и заметил меня. Наши взгляды пересеклись; я до сих пор прижималась лбом к стеклянной двери, и он с ухмылкой подошел и открыл ее.

– Забыла, как работают двери?

– Кофе не выпила, – прохрипела я. – Руки не работают.

– Все ясно, – провозгласил он, пропуская меня в бар. – Ты у нас кофеманка.

Я с трудом переступила через порог, едва найдя в себе силы закатить глаза.

– Ты чего, решил математикой в восемь утра заняться?

– Инвентаризацию провожу. Чую, кто-то из официантов подворовывает у меня зельцер.

– Ну и молодец, – сказала я, закидывая ноутбук на барную стойку.

– Гений, – согласился Эдди. Он возился с лаймами, переставляя их с места на место, и косился на меня с нерешительностью укротителя змей. – Давай-ка налью тебе кофе.

В знак благодарности я «стрельнула» в его сторону пальцами. Потом прошла целая вечность, но он все же вернулся ко мне с керамической кружкой, доверху наполненной чернейшим кофе.

– Gracias por el café[31], – сказала я, крайне невыразительно пародируя тягучий испанский бабушки.

Эдди фыркнул, прислонившись спиной к стене, где стояли полки с бутылками и касса.

– De nada[32]. Ты всегда такая тихая по утрам?

Я буркнула нечто неразборчивое. Честно сказать, я даже без кофеина не была такой тихой. Просто нервничала.

Он кивнул, снова ушел, а потом вернулся с полным кофейником, который аккуратно поставил передо мной.

– Он в твоем полном распоряжении, Тим Аллен[33].

Я открыла ноутбук, бросив на него благодарный взгляд.

– Дай мне тринадцать минут, и я буду фонтанировать харизмой, обещаю.

– Лучше не надо, – сказал он и обошел барную стойку, возвращаясь за собственный ноут. – Я люблю тишину.

Я покосилась на него, осторожно ступая на территорию дружеских подколок.

– Ты, погляжу, бодр и весел.

Он пожал плечами, опускаясь на барный стул.

– Привык рано вставать.

Слова повисли в воздухе. Я все думала, не скажет ли он, что это из-за ребенка. Но он молча печатал, напевая себе под нос.

– По какой-то конкретной причине? Или тебе так нравится смотреть, как встает солнце? – поинтересовалась я, поднося лицо к кружке и отхлебывая кофе.

Эдди перестал печатать.

– У меня вопрос, Дель. Во сколько, по-твоему, встает солнце?

– Не знаю. В восемь? – буркнула я.

Первым пунктом плана на сегодня было посмотреть записи своих старых выступлений и выписать шутки, в которых фигурировал Ингрэм – или любой другой парень, если уж на то пошло. После этого можно будет отредактировать их, перебрать и собрать сет по кусочкам. Вставив в уши наушники, я принялась за работу.

Утро прошло в дымке унижения – я в муках смотрела свои выступления, то и дело подливая себе кофе. Один раз даже выпила стакан холодной воды, который подтолкнул в мою сторону Эдди.

Где-то в половине двенадцатого он поставил передо мной тарелку с тостами. Ее край впечатался в крышку ноутбука с жутким стуком, вырвав меня из оцепенения. В процессе просмотра я натянула капюшон толстовки на голову и затянула завязки, так что поле зрения ограничивалось небольшим отверстием.

– Тост, – пробурчала я, самой себе напомнив пещерного человека, быстро запихнула хлеб в рот, а потом снова вернулась к шведскому столу позора.

Чисто технически шутки были смешные. Опытным путем было установлено, что с чувством юмора у меня все в порядке. С каждым новым выступлением я держалась на сцене все лучше. Люди всегда смеялись. Но, господи, я так по себе прошлась! Душу наизнанку вывернула ради шуток. Я шутила обо всем, начиная со своих форм и размеров и заканчивая праздником, который мне устроили на третий день рождения. Постепенно стало понятно, что не затрагивала я только две темы: родителей и Эвергрин. На них не было корки, которая могла бы защитить открытые кровавые раны.

После того как я выпила весь кофе и спылесосила тост, Эдди скрылся на кухне, а затем вернулся с молотком и ящиком для инструментов. Остановившись передо мной, он помахал молотком и дождался, пока я сниму капюшон и наушники.

– Ты им просто так вертишь или с целью какой-то?

– Верчу?.. – Взгляд Эдди упал на молоток в левой руке. – А. Точно. Слушай, дашь на всякий случай свой номер?

Я достала из сумки маркер и написала его на салфетке.

– Всегда пожалуйста, но теперь жди по воскресеньям заказы на кофе.

– Думаешь, я забуду? Что там, большой кофе с кофе? – усмехнулся он, бросив молоток на сцену и поставив ящик с инструментами к ногам. Подтянув штаны, он опустился на корточки, открыв взгляду шикарную спину с напрягшейся под футболкой мускулатурой. Его рукав немного задирался, открывая татуировку на трицепсе.

– Большой кофе с кофе и пачку красных «Мальборо». – Я резко отвела взгляд и пару раз щелкнула мышкой, оживляя экран. В голову пришла шутка: «Вот так увидишь, как мужик приседает, и сразу задумаешься, почему за похоть не сажают в тюрьму».

Эдди бросил на меня цепкий взгляд через плечо.

– Умоляю, только не говори, что ты куришь.

Внутри от этого взгляда все приятно затрепетало – он смотрел исключительно на меня, словно хотел защитить.

– Даже если, что с того? Тебе-то какая разница?

Он фыркнул и развернулся, напрягшись, чтобы удержаться в сидячем положении. Уперся кулаком в свободную ладонь. Ох уж эти его костяшки!

– Не буду читать мораль…

– Только мораль прочитаешь? – Ради этого пылающего взгляда я готова была нарываться.

– Мало того, что курить – противно, это еще и…

Лекцию прервал быстрый стук в дверь. Источник? Беззубый, очень маленький человечек.

– Эдди? Не знаю, как и сказать, но у тебя ребенок висит на двери.

– Снова-здорово, – пробормотал он и направился к забавной мордашке, глядящей на нас, – худенькому веснушчатому мальчику с одним-единственным огромным передним зубом и плавательными очками в каштаново-рыжих волосах. Эдди понадобилось семь шагов, чтобы пересечь зал и толкнуть дверь носком ботинка. – Иди домой, Чип.

– Эм, дядя Эдди? – пискнул мальчишка, совершенно не пугаясь необоснованной агрессии. Несмотря на свой тон, смотрел Эдди на пацана довольно тепло.

– Это бар, Чип. Тебе сюда нельзя.

– Мама сказала, что можно.

– А, можно, значит? Ну тогда… – Закатил глаза Эдди, и Чип прошмыгнул под его рукой, направился к столу и водрузил на него расписную шкатулку с табличкой, закрепленной палочками от мороженого: «Епископальная церковь Троицы города Эвергрин собирает пожертвования!»

Он принялся начесывать глаз.

– Приходите… эм… кататься на роликах. Я туда продаю… эм, билеты. Все деньги пойдут на постройку… эм… лифта.

– Да уж знаю, на что вы собираете деньги, – ответил Эдди, щелкнул пальцами по табличке и пошел обратно к сцене. – Я уже говорил твоей маме, что не смогу ей помочь. Я больше не хожу в вашу церковь.

– Ты ходил в церковь? Тебя потом не пришлось в ожоговое отделение везти? – поинтересовалась я, большая любительница молоть языком.

Эдди недовольно посмотрел на меня, прислонился к сцене и сложил на груди руки. Типичный отец, о чем я бы обязательно сообщила, если бы слова Ба о его дочери не обосновались у самого сердца. Вместо этого я постаралась сдержать ухмылку и в душе посмеялась над замечательной шуткой.

– Потому что вы согрешили? – спросил Чип. Каков малец!

– Потому что я не епископал[34], – поправил его Эдди.

– А кто тогда?

– Не знаю, – пожал плечами Эдди. – Никто?

Такие новости явно не укладывались в голове у бедного Чипа. Он нахмурил светлые бровки и ткнул языком в дырку от молочного зуба.

– Он католик, малыш, – вмешалась я, пока Чип не сломал себе мозг.

– Ну в любом случае. – Эдди раскинул руки ладонями вверх, как бы показывая, что денег можно не ждать. – Я завязал с пожертвованиями. И так уже дал двести долларов на ремонт крыши, а зимой проспонсировал лигу бочче[35]. Вот о лиге маме напомни, кстати.

– А, ладно. – Чип перестал слушать где-то между «двести» и «лигой бочче». – Можно мне у вас пописать, пожалуйста?

Эдди потер лоб и вернулся к своим инструментам.

– Сам знаешь, где туалет. Если не будешь дотягиваться до раковины – кричи.

Пацан тут же забыл о шкатулке и ломанулся в сторону коридора.

– Спасибо, дядя Эдди!

Я дождалась, пока он убежит подальше.

– Милый мальчишка. Часто заглядывает?

Эдди покачал головой, оттолкнулся от сцены и вернулся к бару.

– Чип – чудо. Его мать, Селеста, ад и кошмар.

– Вижу, тебя здорово потрепали.

Рассмеявшись, Эдди налил мне воды.

– Среди местных осталось человек десять, продолжающих заниматься всей этой общественной ерундой. В том числе я.

– Как благородно, – сказала я. – Прослышали, видимо, как ты прекрасно обслуживаешь клиентов.

– Хочешь верь, Миллер, хочешь нет, – сказал он, открывая банку коктейльной вишни и забрасывая одну в рот, – но я слишком добрый, чтобы всем постоянно отказывать.

– Активно верю. – Я подставила руку, требуя вишенку. – У тебя в туалете сейчас шестилетний ребенок расписывает струями плитку, потому что ты не умеешь отказывать.

Эдди вложил мне в ладонь вишню, но сначала осторожно оторвал ножку. Я постаралась не задумываться о заботе, вложенной в такую мелочь.

– Как выкупил бар, так всем постоянно чего-то надо.

– Как ты умудрился-то, кстати? – Я закинула вишенку в рот. – Выкупить бар.

– После смерти дяди Игнасио я получил небольшое наследство. От бара к тому моменту мало что осталось – он сильно пострадал от урагана Сэнди, и владельцы не могли позволить себе его содержать. – Он провел ладонью по стойке, словно приглаживал гриву любимой кобылы. – Я хотел открыть концертную площадку, но людям живая музыка не нужна – им бы куриных крылышек.

Я сдалась и мягко улыбнулась, подперев голову рукой.

– Я курицу не ем, но крылышки у тебя пахнут отлично.

Он склонил голову, отвечая на мою улыбку своей. Тепло в его взгляде затягивало на глубину темных глаз, в которых я готова была утонуть. Никто не излучал тепло так, как он.

– Спасибо. Не мечта всей моей жизни, но иногда народ приходит потанцевать под Тейлор Свифт, так что музыку тоже играем.

– Тейлор – это хорошо. Но еще лучше, что это твой бар. Можешь выступать, когда захочешь, и не нужно выпрашивать разрешение и подлизываться к начальству. Я бы ради такого все отдала. – Покачав головой, я взяла в руки маркер и принялась возиться с колпачком.

Эдди закинул на плечо полотенце, глядя на меня.

– Я думал, у тебя своя площадка в Нью-Йорке.

– А, если бы. Это не так работает, – покачала головой я. – Нас таких тысячи, и все мечтают об одном.

– Ну… – Эдди ткнул большим пальцем в сторону сцены. – Только скажи и она твоя.

– Спасибо.

Эдди коротко кивнул, уложив руки на бедра.

– Хочу что-нибудь приготовить. Любишь тако?

Я постаралась не думать о том, что никто раньше не предлагал приготовить мне тако. О том, что, может, лучше бы Эдди продолжал меня ненавидеть, ведь иначе я могу привыкнуть сидеть за баром и смотреть, как он развлекает местных чудаков, решивших заглянуть выпить. Потому что Эдди был из тех людей, от которых тепло расходилось волнами и согревало изнутри.

Я сделала глоток воды.

– Обожаю.

Из коридора выбежал Чип. Вся футболка у него промокла, волосы разметались по лбу.

– Спасибо, дядя Эдди! – крикнул он, подхватил шкатулку и выскочил за дверь.

Эдди сидел на краю сцены и перебирал струны электрогитары, задумчиво высунув язык. Я не сняла наушники, но музыку выключила – вслушивалась в мелодию, наблюдая, как его руки медленно скользят по грифу. Я знала, что он не замечает моего пристального взгляда, и наслаждалась моментом. Изгиб его бровей, сжатые в сосредоточении губы… Его взгляд был все таким же смертельно серьезным, но пальцы ловко ловили струны, а брови поднимались и опускались на каждой ноте.

Если приглядеться, в нем можно было рассмотреть шестнадцатилетнего подростка с наклейками «Айрон Мэйден» на тетради. Но было что-то еще. Острые углы скул, напряженная челюсть. С каждой подобранной нотой резкие черты смягчались, как и глаза с темными густыми ресницами, тень от которых касалась щек.

Неожиданно он перескочил на другой лад.

– Не надо.

Я удивилась собственному голосу – хриплому, горловому.

Эдди поднял на меня мягкий взгляд.

Кашлянув, я вытащила наушники и выпрямила спину.

– Раньше было лучше.

Он повторил прежнюю мелодию.

– Так? – Его голос тоже изменился. Стал мягче.

Я кивнула.

– Сразу слова слышу.

На его губах мелькнула улыбка.

– И какие же? – спросил он, повторяя мелодию снова, но с большей уверенностью.

– «Прости, что много лет назад звала тебя Рожком», – напела я.

Он почесал нос, безуспешно пытаясь сдержать улыбку.

– Ну я сам напросился.

Соскользнув со стула, я сложила на груди руки и пошла к сцене.

– В конце не хватает перчинки.

Эдди изогнул бровь, продолжая наигрывать мелодию. На плече у него до сих пор висело полотенце.

– Перчинки?

– Знаешь, такого… – Я сделала вид, что нажимаю ладонью на рычаг гитары. – Уи-и-у.

Я остановилась перед ним, положив руки на бедра. Он скользнул по мне взглядом: от хвостика волос до подворотов джинсовых шорт, и в глазах его читались одновременно подозрение и игривость. Они блестели подобно гранату в кристально чистом ручье – настолько карие, что почти красные.

Я вскинула бровь.

– Сам попробуй.

Он попробовал. Поначалу вышло не очень. Но потом? Остановившись, он поднял взгляд.

– Обалденно.

– Говорила же, – ухмыльнулась я.

Он сыграл мелодию заново. Я практически слышала в ней готовую песню. Слова приходили отрывками – что-нибудь легкое, этакий кантри-рок о губах со вкусом вишни, о липком шампанском. «Все лето – лишь ты на моих губах. Ла-ла-ла, моя малышка».

– Отлично получилось, – сказала я, когда он закончил.

– Спасибо, Дель, – сказал он едва слышно. Затем посмотрел на меня, протягивая гитару. – Твоя очередь.

– Даже не знаю. – Я часто играла, но только для себя и своей психики. В прошлый раз моя игра для Эдди ничем хорошим не обернулась. Перебрав струны, я начала наигрывать песню, к которой всегда возвращалась, когда хотела избавиться от лезущих в голову мыслей. Ее многие знали, и вскоре Эдди начал подпевать.

Закончив, я встретилась с ним взглядом. Он склонялся ко мне, положив руки на колени, и смотрел мне прямо в глаза.

– Не хочешь у нас выступить?

Я отвела взгляд и вернула ему гитару.

– Я сто лет перед аудиторией не играла. Меня удар хватит.

– Да ладно. – Наши пальцы на мгновение соприкоснулись. Забрав гитару, он осторожно уложил ее на сцену. – У тебя талант.

Из горла вырвался нервный смешок.

– Талант – плохая замена практике.

Он издал низкий смешок, а потом встал и медленными плавными шагами начал идти в мою сторону. Я не понимала зачем и не понимала, нужно ли мне отстраниться, отпрянуть. Но не хотела. Пропасть, которую выточили между нами десять лет расставания и весь Нью-Джерси, возникла не по моей воле. Просто так вышло. Рядом с Эдди мое настроение менялось в мгновение ока. Так было всегда – и, видимо, так будет и дальше.

Он подошел ко мне почти вплотную, поднес руку к лицу, а затем нерешительным прикосновением провел по изгибу щеки кончиками пальцев.

– У тебя тут волосы, – тихо сказал он, – выбились.

От прикосновения пальцев к коже глаза закрылись сами собой, и я ощутила на губах его тяжелый взгляд.

– Ну, – хрипло сказала я, – думаю, на сегодня я с работой закончила.

Эдди кивнул, отступил и тут же потер шею.

– Завтра увидимся?

– Обязательно, но уже днем. Утром у меня дела.

Он кивнул, разминая шею.

– Жизнь – она такая.

Жизнь была у Эдди. Настоящая взрослая жизнь. С детьми, разводами, собственным делом и помощью обществу.

А я ехала забирать лампу с клоуном.

– Да уж, – сказала я, торопливо направляясь к ноутбуку. – Ох уж эта жизнь.

На следующий день я покинула Эвергрин до того, как успела продрать глаза, выбравшись в туманное утро с жидкостью для мойки стекол и тяжестью на сердце.

Тоннель Холланда встретил меня пробкой, и пока я стояла там, в мыслях крутился один только Эдди.

Как он играл на гитаре, сидя на краю сцены.

Как он потирал шею, наливая мне очередной кофе.

Как он зевал и потягивался, а его футболка задиралась, обнажая загорелый живот.

У Эдди был ребенок. Дочка. Маленькая девочка, о которой он до сих пор не упомянул ни словом. Даже вскользь, даже после целого дня в одном помещении. А ведь она была уже достаточно большой, чтобы сидеть у него на плечах, чтобы косолапить к нему через всю комнату, чтобы срывать для него цветы.

Такер с Сайрусом встретили меня у аптеки в паре кварталов от моей старой квартиры, и я затащила их в групповые объятия.

– Мои малыши, – проворковала я, крепко прижав их к себе за очень потные спины и уложив голову на мягкую грудь Такера. – Как я по вам скучала!

Сайрус похлопал меня по макушке, попутно пытаясь высвободить вторую руку.

– Отстань, женщина.

– Не могу. – Я стиснула их сильнее, и они одновременно захрипели.

– Ладно, – сказал Такер, разводя руки в стороны и тем самым вынуждая меня отстраниться. – Хватит.

Я забросила сумки на плечо и направилась в сторону бывшей квартиры.

– Ворчите сколько угодно, но без большой любви в восемь утра друзей не встречают.

– Я соскучился, Фина, – сказал Сайрус, толкая меня плечом. – В «Гимбли» без тебя совсем тоска.

– Часто без меня тусуетесь? Признавайтесь, плакать не буду.

Они нервно переглянулись поверх моей головы, хотя Сайрусу для этого не хватало роста, так что я все равно их спалила.

– Кхм. Тут такое дело, – медленно начал он, переводя взгляд на меня. – Мы были… заняты.

– Выступали? – Я поправила сумки, стараясь не задеть Такера торчащей рукояткой метлы.

– У Сайруса появилась девушка, – выпалил Такер.

Тот отпрянул, поперхнувшись.

– А Такер нашел нормальную работу!

– Чего? – Я резко остановилась. Даже не знала, с чего начать. Меня меньше двух недель не было! Я повернулась к Такеру. – Ты уволился из «Гимбли»?

– Устроился управляющим кафетерием в Бруклине. И место получше, и зарплата нормальная.

Я повернулась к Сайрусу.

– У тебя появилась постоянная девушка?

Он кивнул.

– Да. Это она у меня была, когда ты заглядывала.

Да уж, «заглядывала» – это мягко сказано.

– Господи. – Остановившись, я посмотрела, как эти двое неловко мнутся. Такер в мятой футболке практически нависал над стройным Сайрусом, вцепившимся в сумку. Мы были странной троицей – двое приезжих и Сайрус, коренной житель Нью-Йорка; двое выходцев с Восточного побережья и Такер, фермерский мальчик; двое спокойных дуралеев и я, склонный все драматизировать экстраверт. Но мы сдружились на почве безумного графика и много лет были неразлучны – с того момента, как я рассказала им об отце, а Такер ответил: «Да, у меня отец тоже гондон».

– Вы что, совсем не виделись с моего отъезда?

Переглянувшись, они медленно помотали головами.

– Я скучал, братан, – пробормотал Сайрус.

– И я, друг, – ответил Такер и закинул руку ему на плечо.

Пока я собирала и аккуратно складывала в сумки одежду, Такер с Сайрусом валялись на кровати и играли в игру, где кто-то постоянно вопил, чем-то бряцал и очень бесил.

– Какие вы у меня помощники, – сказала я, переползая через голову Такера, чтобы стянуть драпировку.

– Ты справишься, – вяло отозвался Сайрус, не отрываясь от телефона. – Верь в себя.

– Господь с тобой, – так же невозмутимо добавил Такер.

– Я надеялась на чуть более физическую поддержку, – натужно проворчала я, вытряхивая содержимое тумбы в мусорный пакет. В итоге мои попытки собраться привели к тому, что я тоже оказалась на кровати, где лежала, уткнувшись в безмозглую игрушку на телефоне.

– Блин, проиграла. – Я выключила экран. – Так, мне нужен официальный совет от членов нью-йоркского клуба Детей Мудаков.

– С кем проблемы, отец, мать? – поинтересовался Сайрус, не отрывая глаз от телефона.

– Отец. – Я пожевала губу, но все же решила сознаться: – На днях ездила к нему. Не зашла в гости, даже не написала. Просто сидела и смотрела.

Такер втянул воздух сквозь зубы.

– Ух. Жуть какая.

– Почему я не могу перестать о нем думать? Как вернулась домой – только и делаю, что его вспоминаю. Я его сто лет не видела, а теперь к окнам липну.

– Без общения тяжко, – легко заметил Такер, пожимая плечом. – У меня предки – повернутые евангелисты, и все равно я хотя бы на Рождество заезжаю.

Сайрус фыркнул.

– Я со своими каждую пятницу ужинаю.

Такер сочувственно кивнул.

– Трудно делать вид, что не любишь родителей, даже когда все положительные черты ты сам себе и придумал.

– Так, погоди-ка. – Я приняла вертикальное положение. – Я не люблю отца. Я его даже не знаю. Он меня в детстве и не навещал толком. А когда навещал – обязательно лажал и вел себя как конченый эгоист.

Такер с Сайрусом заговорщицки переглянулись, а потом Такер ласково коснулся моего колена.

– Уверена?

– Ребят, серьезно. Я полгода отца Стивом называла, чтобы его побесить. Хотела посмотреть, поправит он меня или нет. Так вот, не поправил.

– Никто не заставляет тебя ездить к нему каждые выходные, просто… – Сайрус пожал плечами. – Напиши ему. Может, ты готова с ним встретиться, вот он из мыслей и не выходит.

– Не знаю. Я и так иду обедать с Ингрэмом. Не слишком ли много мудаков в жизни?

Сайрус уставился на меня так, будто я дала ему пощечину резиновой курицей.

– С Ингрэмом, значит, обедаешь, а отца даже видеть не хочешь? Ты ж ему жизнью обязана!

– Я хочу, чтобы Ингрэм передо мной извинился, – заметила я.

– Ингрэм – кусок говна, с которым вы знакомы шестьдесят семь дней. Твой отец – кусок говна, которого ты любишь на генетическом уровне. Напиши ему. Может, хоть думать о нем перестанешь.

Совет был хорошим и очень разумным. Я фыркнула.

– Что, нашли себе нормальную работу и любовь всей жизни, и все, теперь я тут единственная дурында с проблемами?

Сайрус сполз с кровати.

– А раньше ты дурындой не была? Мне кажется, очень даже, – крикнул он через плечо по пути в туалет.

Такер взял меня за руку.

– Скажи Ингрэму, что не придешь. – Он крепко сжал пальцы. – Ты заслужила.