На следующий день после открытого микрофона я проснулась, ощущая себя последней сосиской на гриле – теплой, мокрой и с начинкой из стыда.

До вчерашнего вечера я сваливала собственную неспособность придумать что-то смешное на всех подряд: Ингрэма, ведь он мне изменил; Ба, ведь она чавкала громче всех в Америке; Эдди, ведь он посмел просто существовать. Но после моего эмоционального поноса врать себе больше не получалась.

Я моргала, пробуждаясь ото сна, как жертва аварии, приходящая в себя в больничной палате. Боль, шрамы, страх – и только горстка воспоминаний.

Когда я осознала, что я и есть самая смешная шутка? Когда довела ее до совершенства? Всегда ли меня тянуло к сомнительным жизненным решениям – или начало после того, как я нашла в них золотую жилу комедии? Так хотелось обвинить Сэм во всем этом самокопании – разве не она всегда подталкивала меня исцелять своего внутреннего ребенка?

А может, во всем был виноват Эдди? Появлялся там, где его не ждали, создавал проблемы там, где их не было. Я ведь раньше представляла, что буду делать, если снова его увижу. Только в своих мечтах я бросалась со сцены убийственными шутками, одетая в кричащее черное платье и с алой помадой на губах.

Весь день я провалялась в постели, страдая, а в половине седьмого Ба написала, что после работы пойдет гулять «с девочками» и ужинать я буду одна. Выбравшись босиком на кухню, я налила себе кофе и какое-то время стояла, вяло придерживая кружку, и смотрела на единственное предложение, которое умудрилась вымучить за день:

«Мемориалы вьетнамской войны – место встреч горячих дедулек».

Покопавшись в холодильнике, я поняла, что вариантов ужина у меня мало: салат, стейк и коктейльная смесь для похудения. Ну пицца так пицца.

Спустившись на парковку, я прошла мимо Альфонсо, наворачивающего круги в бассейне. Солнце висело над горизонтом, расписав желтыми ленивыми лучами бело-голубые фасады домов.

На набережной было пусто – ничего необычного для вечера среды. Но мимо пробегали спортсмены, а по магазинам расхаживали парочки, одна из которых устроила скандал перед магазином футболок. В общем, типичный вечер на пляже.

За время моего отсутствия «Пиццерию Джинни» сменила «Пиццерия Джимми», и теперь старомодная светящаяся вывеска крупными буквами предлагала попробовать «ЗНАМЕНИТЫЙ ТОМАТНЫЙ ПИРОГ».

Я толкнула дверь, и над головой зазвенел колокольчик. Стены были выложены шахматкой бело-зеленых плиток; пол привычно лип к подошвам; от пицц, спрятанных за стеклом, исходил аромат чеснока и свежего базилика.

За прилавком стоял мужчина шириной с кирпичный дымоход, в испачканной белой рубашке и таком же фартуке. Он смотрел в телефон, но при звуке колокольчика тут же выпрямился и одарил меня типичной натянутой улыбкой человека, работающего в кафе. Его румяные щеки и заросшие брови показались до ужаса знакомыми, но я…

– Дельфина? – Голос оказался неожиданно высоким. Вот теперь мужчина улыбнулся по-настоящему, продемонстрировав щель между зубами. – Это я, Талли Мартино.

– Ничего себе, – медленно произнесла я. – Талли. То-то ты мне показался знакомым.

Он смутился, и пятнистая шея покраснела только сильнее.

– Да, это я. А ты что тут делаешь?

– Э… – Надо было срочно учиться отвечать на этот вопрос без запинок. – За пиццей пришла.

– Да нет, – рассмеялся он. – В Эвергрине. Я думал, ты актрисой какой-то стала.

– Да я так… – Я подняла очки на макушку, но снова их опустила. – К родителям приехала.

Он крайне серьезно кивнул и застенчиво мне улыбнулся.

– Круто. Что будешь заказывать?

– Кусочек сырной. – Я снова подняла очки. Вот поэтому людям столько лет разрешали курить в помещениях. Чем еще занять руки? – С собой.

Он постучал по прилавку костяшками, продолжая жутко мне улыбаться.

– С собой. Понял.

Несколько минут спустя Талли вернулся с куском пиццы размером с мою голову. На одной тарелке он не поместился и занимал две, оставляя за собой чудеснейший жирный след и исходя паром.

– Вот, держи. Я, это, нашел тебе самый сырный кусочек.

Я потянулась к тарелкам, неловко смеясь.

– Спасибо, Талли. – И, богом клянусь, в ответ он мне подмигнул.

Стащив сандалии, я закинула ноги на парапет, положив пиццу на колени. Я кусала ее, наклоняясь, и старалась не торопиться. Сквозь золотистую тонировку очков закат поблескивал среди облаков тающими каплями мороженого.

Пицца, которую ешь на скамейке перед Атлантическим океаном, наблюдая, как ленивый отлив лижет берег, – самая вкусная. Вокруг не то чтобы тихо, но вода так близко, будто находишься на краю вселенной. На языке ощущается пряный и одновременно сладковатый привкус масла, а тонкий слой песка покрывает все, вплоть до кончиков пальцев.

Конечно, пиццу вкусно есть и в других местах: в Италии там, еще где-то, но эта была моей любимой. На мгновение вчерашний вечер и все, что жило в нем матрешкой травм, показалось отдаленным воспоминанием.

– Можно присесть?

Я распахнула глаза.

Повернулась в сторону знакомого хриплого голоса – голоса, который много лет назад не ожидала больше услышать. А теперь он выдернул меня из мыслей обратно на землю.

У скамьи стоял Эдди и держал в руках точно такие же тарелки с точно таким же куском пиццы – правда, не таким сырным. Его распущенные волосы развевал океанский бриз, и на лоб падали завитки. Широкий ворот помятой серой футболки обнажал верх черно-зеленой татуировки. Вот если бы Эдди стоял так, продолжая усмехаться себе под нос, и молчал – легко бы вписался в мои фантазии.

Я слизнула с губ тонкую пленку жира.

– Законом не запрещено.

Эдди со вздохом опустился рядом, вытянув длинные ноги и закинув на парапет рядом с моими.

– Талли радовался, что ты вернулась.

– О, супер. – Я оторвала кусок корочки. – Видимо, я для него уже не дылда.

Плечи Эдди содрогнулись от тихого смеха, и он откусил кусок пиццы.

– Бедный парень. Ничего не понимает.

Я усмехнулась, поглядев на него.

– Сказал ему, что я ушла в монастырь?

– Думаешь, поверит? – вскинул он бровь, запихивая в рот огромный кусок пиццы.

– На что это ты намекаешь? Я недостаточно святая на вид?

– С татуировками и такой челкой, будто тебя ребенок постриг?

– Может, у матери Терезы тоже татухи были, откуда ты знаешь?

Эдди покосился на край моей бумажной тарелки, который я методично рвала.

– Насчет вчерашнего…

– Дела у меня… так себе. – Я принялась сгибать тарелки, превращая их в мелкий прямоугольник бумаги. – Поэтому я и вернулась. – Я подняла взгляд на океан. – Если честно, не жизнь, а жопа.

Эдди придвинулся ближе, а затем протянул руку и попытался осторожно извлечь из моих пальцев тарелки. Я подняла на него взгляд; он задумчиво сжимал губы, сведя брови к переносице.

– Можно поподробнее?

Я выпустила тарелки из хватки.

– Вот-вот сбудется мечта всей моей жизни, и я даже не шучу – поразительно, понимаю. Меня позвали выступать на крупнейшем комедийном фестивале, который состоится через полтора месяца…

– Ого, Дель, это же супер.

– Попридержи коней, – рассмеялась я, садясь боком и подгибая под себя ногу. – Все очень плохо.

– С ума сошла? – Он уставился на меня большими глазами. – Почему?

– Да потому… – начала я слабо, сжимая пальцами переносицу. «Не смей при нем разреветься, Дельфина». – Даже говорить не хочу.

Он шумно вздохнул. Его рука лежала на спинке скамейки – я даже не заметила, как она там оказалась.

– Слушай, я тоже с проблемами сталкивался. – Его взгляд устремился в пустоту. – Думаю, сама представляешь.

Я прищурилась.

– Да не особо. Можно поподробнее?

– В тот день, когда ты только вернулась. Я тогда поругался с бывшей. Она пришла в бар, устроила мне скандал, хотела поговорить, но рук не хватало. В итоге она заявила, что мне на все плевать и я даже не пытаюсь вести себя как взрослый человек.

– Уф, – выдохнула я.

– А потом я увидел тебя, и… – Он резко выдохнул. – Слишком остро отреагировал.

– Уж поверь, я представляю, какими бывают бывшие девушки.

Он смотрел не на меня, а куда-то за спину.

– Жены.

– Жены? – Я подавилась воздухом.

Эдди мягко понимающе улыбнулся, будто объяснял это столько раз, что уже стало смешно.

– Она моя бывшая жена.

– Капец, – выдохнула я. – Вот уж точно десять лет прошло.

– И не говори. – Он потер шею. – Тогда мне хотелось одного: с кем-нибудь перепихнуться. А теперь мне только бородки и камуфляжных шорт не хватает до звания худшего мужика на земле.

«С кем-нибудь перепихнуться». Я постаралась не вспоминать юного Эдди. Знаю я, что было у него на уме.

– Не говори так. Это общая беда. Я тоже могу сказать, что тогда мечтала об одном: чтобы мне дали пятьдесят долларов и пустили в «Сефору». А теперь… – Я замолчала.

Эдди спустил ноги с перил и наклонился, положив руки на колени. Так мы оказались еще ближе, и я машинально вгляделась в его лицо. Извечная морщинка между густых бровей; четкие параллельные линии скул и челюсти; коротко подстриженные по бокам волосы, все равно умудрившиеся завиться кудрями. Когда мы были младше, я не позволяла себе долго смотреть на него. И сейчас мне будто оказали честь, разрешив заново изучить человека, с которым я была близко знакома, и узнать, кем он стал.

– А теперь? – наконец спросил он, мягким взглядом всматриваясь в мое лицо, несмотря на извечно хмурые брови.

«Брось это дело, – захотелось сказать мне. – Я отлично скрываю чувства».

– А теперь я безработная. И парень мне изменил с соседкой. Как-то так. А, и жить мне негде.

– Жесть.

Теперь уже я усмехнулась, будто он рассказал старую шутку.

– Ага. Везет как утопленнице. В общем, вот, теперь я пытаюсь придумать, что бы такого пошутить перед многотысячной публикой, но постоянно отвлекаюсь – то на бабушку, то на океан, то на паршивое выступление, то на тебя.

– На меня? – Его брови взлетели на лоб.

– На тебя, Эдгардо, на тебя. Нечего заваливаться ко мне домой в семь утра во вторник.

– А, точно. – Он кашлянул так, словно ожидал услышать что-то другое. Будто мне бы хватило ума сказать, что я не могу перестать думать об изгибе его губ и что не могу отвести глаза, когда он считает деньги или наливает пиво, а вчера вечером я вывалила максимум одну шестнадцатую своих настоящих чувств. – Что, бывший парень у тебя блондином был, значит?

Забыв о временном перемирии, я просверлила его тем же взглядом, которым одаривала последние несколько дней.

– Серьезно? Это все, что ты вынес из моего выступления?

В его глазах отплясывали огни заката.

– У тебя и раньше был паршивый вкус на парней.

– Это ты мне говоришь?

– А что? – Засранец еще и ухмылялся. – Правда же.

– Да? – Я повернулась к нему всем телом. – На себя посмотри. Сам встречался только с миниатюрными принцессами, решившими разочек попробовать нарушить правила. А потом еще и ныл: «Ой-ой, почему не срослось?» Ты хоть раз с певицей встречался?

Он поджал губы, защищаясь.

– Нет, не встречался.

– Вот-вот. Музыканты как комики. Вы все боитесь талантливых женщин. – Он пристально посмотрел на меня, и дыхание застряло в горле. Мы оба понимали, что я преувеличиваю. По крайней мере, когда дело касалось людей на этой скамье.

– Что ж, бинго. Моя бывшая именно такая.

Я рассмеялась, и с плеч будто свалился камень.

– Да и мой такой же. Я та еще лицемерка. И вкус на парней у меня паршивый. Просто столкни меня в океан.

– Да ладно… – Улыбнувшись, Эдди толкнул меня плечом. – У тебя не только на парней вкус паршивый.

Я фальшиво рассмеялась.

– Очень смешно. Придурок. – Но на губах вырисовалась настоящая улыбка, потому что Эдди продолжал подталкивать меня плечом.

– Рассказывай, какого ньюйоркца мне бить?

– Я тебя умоляю, Нью-Йорк тут ни при чем. Он из Канады, – фыркнула я. – Меня даже не измена напрягает, если честно. Просто шуток жалко.

Эдди закончил толкать меня и просто прижался плечом.

– Я целый альбом бывшей жене посвятил.

– Какие мы жалкие.

– Безнадежные романтики, – заметил он.

– Или просто безнадежные. Сдаться, что ли, пока не выставила себя посмешищем перед главными стендап-привередами Америки?

– Шутишь, да? – спросил он, внимательно на меня посмотрев. – Ты каким трудом этого добилась?

– Большим, – призналась я. – Буквально убивалась, чтобы туда попасть.

– Ну вот и все, значит, нельзя сдаваться. – Он пожал плечами. – Слушай. Днем в баре пусто. Не хочешь прийти писать? Я не помешаю, над документами буду корпеть. Захочешь – и на сцену выйти можно.

Я отстранилась.

– Серьезно? И ты не против, что я буду рядом?

Он закатил глаза, а потом ухмыльнулся так, что на сердце заныло.

– Не знаю. Орать на меня не планируешь?

Я отвела взгляд, уставившись на руки.

– Спасибо тебе большое, Эдди. Правда.

– Эй. – Он в последний раз толкнул меня плечом. – Не благодари. – Он поднялся, забросил на плечо чехол с гитарой. Только тепло, разлившееся внутри, напоминало о его прикосновении. – На выходных, правда, я занят. Но в понедельник с утреца увидимся, да?

– Ага, – кивнула я. – Обязательно.

Эдди зарылся пальцами в волосы и снова собрал их в рабочий хвостик.

– Супер. Может, и ты мне с музыкой поможешь. Мне… – Он облизнул губы, переводя взгляд с меня на океан и обратно. – …давно хотелось поработать с талантливым человеком.

Я кашлянула – не потому, что в горле запершило, а потому что, я чуть не захрипела в голос.

– Приятно было повидаться, Дель. – Он постучал пальцами по спинке скамейки и ушел, не дожидаясь ответа.