– Что слушаешь, Патришка? – Эдди четко разделил кличку на слоги – Пат-риш-ка. Он сидел на стуле боком, постукивая обгрызенным карандашом по моей парте, и скрытно ухмылялся. Явно рассчитывал меня достать.

Я крепче стиснула плеер.

– Не твое дело, Эдвард.

Он надулся, черкая карандашом на полях моей тетрадки по математике, – я делала домашку, но быстро ее забросила.

– Меня зовут Эдгардо, сколько раз повторять?

Я сделала вид, что считаю на пальцах.

– Сто пятьсот.

Воспользовавшись моментом, он попытался стащить со стола плеер, но я вовремя выхватила его и довольно усмехнулась.

– Почему ты не хочешь говорить, что слушаешь? – Он сидел враскорячку, сложившись буквой зю: длинные конечности перекинуты через спинку стула, голова практически у меня на парте. Несмотря на недавнюю стрижку, кудри у Эдди были все такими же длинными и непослушными – они завитками торчали у него из-под шапочки и цеплялись за уши. В мочке под светом флуоресцентных ламп блестело золотое колечко. Эдди улыбался мне все той же потайной слабой улыбкой, демонстрируя ямочку на щеке.

– Да потому что ничего я не слушаю, – ответила я, нарочито преувеличенно закатывая глаза, чтобы еще разок взглянуть на его сережку. – И вообще, меня твое дурацкое мнение не интересует.

– Это почему это? – Он улыбнулся шире, щуря глаза. Они у Эдди были очень классные, угловатые, хитрые, лисьи. Я питала к ним исключительно научный интерес. – Признавайся – «Дэнити Кейн»[30]?

– Да щас, – рассмеялась я, сколупывая лак с большого пальца. Ярко-алый – такой выбирают роковые красотки. Я ощущала себя настоящей женщиной, когда красила ногти, и в тот момент мысль об этом приводила в восторг, а теперь – не особо.

– Тейлор Свифт?

– Нас накажут.

Эдди оторвал голову от парты и украдкой взглянул на миссис Трэгер. Та сидела, уткнувшись в учебник испанского – «Vamonos! Продвинутый уровень» – и читала. Все знали, что, когда уроки самоподготовки ведет она, заниматься можно чем угодно. Хочешь покурить или залететь? Сейчас самое время.

– Гвен Стефани?

– Ты просто попсу перечисляешь, лузер. – Я ткнула его ручкой в ладонь. Думала, Эдди завопит и отдернется, но он даже не пошевелился, позволив нарисовать на себе маргаритку. На фоне его загорелой кожи моя ладонь, казалось, принадлежит трупу. Вот и очередной повод для комплексов.

Стоило мне закончить и отстраниться, закусив кончик языка, как Эдди молниеносно протянул руку к плееру.

– Вот сука! – ахнула я.

Миссис Трэгер захлопнула книгу и просканировала кабинет маленькими голубыми глазами.

– Дельфина. Эдгардо. Я вас рассажу.

Я недовольно покосилась на Эдди и шепотом пригрозила:

– Если у меня из-за тебя конфискуют айпод, я тебя никогда не прощу. Никогда. Даже в тридцать.

Он покрутил плеер в пальцах.

– С кем пойдешь на зимний бал?

Я прищурилась.

– А тебе домашку по английскому делать не надо?

– Я вот с Рэйчел, – злорадно похвастался он.

– Какой молодец, – пропела я.

– Так что? – Он пролистал библиотеку в плеере и ухнул: – Ты никого не нашла?

Наклонившись, я выхватила у него айпод.

– Не нашла. И не искала.

– Мисс Сильва-Миллер. – Сердце подскочило. Подняв голову, я увидела миссис Трэгер, смотрящую на меня поверх очков. – Зачем вы трогаете мистера Родригеса?

По классу прокатились смешки, и мое лицо превратилось в один большой помидор.

– Он мой айпод отобрал.

– Мистер Родригес, верните девушке ой-пот. – Она сурово на нас посмотрела. – И держите руки при себе.

Эдди отвернулся, сев на стуле ровно. Его плечи тряслись от немого смеха.

Каким-то образом он успел начирикать на полях тетради фразу корявым мальчишеским почерком:

«А парня-то у Дельки и нет».

После школы мы собрались на репетицию перед рождественским концертом. Спустя семь повторений джазовой аранжировки новогодней песни мистер Дезидерио наконец отпустил нас на перерыв. В большинстве школ считалось, что оркестр – это для неудачников, но в округе Малага оркестр занимал отдельную нишу в школьной экосистеме. Все самые крутые ребята туда вступали.

Иерархия тоже была четко определена. Популярные девчонки играли на духовых инструментах. Горячие – на кларнете. Заучки – на пикколо. Помешанным на лошадях без исключений доставалась флейта. Горячие популярные парни играли на ударных. Самоуверенные участники дебатов и молодые республиканцы брали на себя духовые – плюс-минус парочка ребят типажа Лизы Симпсон, но таких было мало, и зачастую они сливались из-за «плотного графика». И, наконец, струнные были предназначены для талантливых ребят, учеников по обмену… и для нас с Талли Мартино.

Я была единственной первогодкой, игравшей на струнных, и буквально утопала в море потных пацанов и девчонок с проколотыми носами, не обращавших на меня никакого внимания.

– Ладно! – крикнул мистер Дезидерио, не сводя глаз с наручных часов. – Давайте сделаем десятиминутный перерывчик, но никуда не уходите, сидите на местах!

Все дружно застонали. Сэм, надув губы, смотрела на меня из духовой секции. Я показала ей жестом сердечко. Она попыталась показать в ответ и чуть не выронила пикколо.

– Блин, чел, отдай мой медиатор.

– Я не брал.

– И куда он подевался?

Кто-то гортанно влажно рыгнул.

– Да блин, господи! – Я резко обернулась. – Вы можете хоть пятнадцать сраных секунд нормально себя вести, придурки?

Эдди, Джейк и Уайли уставились на меня огромными глазами. Эдди сидел позади, прислонив к себе контрабас, и поэтому больше напоминал пару больших карих глаз под серо-голубой шапочкой.

– Ого, – ухмыльнулся Джейк из-за пианино. – Какая злая.

– Злится, что ей не с кем идти на танцы. – Я не видела рта Эдди, но по голосу слышала ухмылку.

– Мне никто и не нужен, – напомнила я.

– Ага, конечно. Явно Джейка хочешь позвать.

– Фу. Без обид, Джейк.

Тот сыграл заунывную ноту.

– Без обид.

– Не с кем идти? – раздался позади голос. Я обернулась. Говорил Шоа – виолончелист с третьего года обучения. В старших классах существовало немало правил на тему красоты, но некоторые ребята вырывались из матрицы. Те, кто осмеливался обойти хрупкую экосистему Лиз Симпсон и Талли Мартино, становились легендами.

О Шоа и его друзьях ходили разные слухи. Они курили на переменах, сбегали из школы в обеденный перерыв, подкупая учителей «Тако Белл», приходили на выпускной пьяными и танцевали только с младшеклассницами.

Шоа был не просто красивым. Он был шикарным и обалденным. Иссиня-черные волосы, модные большие очки. Иногда он опаздывал на репетиции, с ног до головы пахнущий спреем для тела, и ухмылялся. Наши взгляды встречались пять раз. Хотя я, разумеется, не считала.

– Кхм, ага. – Я дернула себя за косу. Дурная привычка. – Не с кем.

Он повернулся, игриво улыбаясь. На фоне Эдди он казался взрослым мужчиной.

– И вы думаете, что она захочет пойти с вами? Ну-ну, пацаны, мечтайте.

– Да Дель ботанка, – влез Эдди. – Она просто прикидывается крутой.

– Это, брат, зрелость. – Он обернулся ко мне. – Одинокая волчица – это круто.

– Спасибо, – прохрипела я.

Репетиция закончилась после истерики Райанны, второгодки, играющей на кларнете, – сначала у нее началась астма, потом она разрыдалась из-за обветренных губ. Мы должны были закончить в пять, но задерживались уже на десять минут, и в ударной секции назревал бунт. Стив Фам в знак протеста начал бить в тарелки на счет один-три. По сути, мы буквально вынудили мистера Дезидерио отпустить нас.

Спортзал моментально опустел, и все разбежались под холодным дождем по машинам. Я сегодня по плану ночевала у Роджера – оставалась с ним максимум пару раз в месяц, и то исключительно ради Ба. Формально у них была совместная опека, и такими ежемесячными проверками Ба как бы говорила: «Я твою дочь воспитаю, но только посмей влезть в неприятности».

Мои встречи с отцом обычно состояли из неловкого ужина в «Пир-Поинте». Роджер заказывал мясо и делал вид, будто не мечтает поскорее сбежать. Я брала блинчики и сидела над ними, пока они не остынут. Затем откусывала один жалкий кусочек, вспомнив, что дома у Роджера сладостей не бывает.

Но сегодня я так проголодалась, что ждала блинчиков с нетерпением. Большие часы за баскетбольной сеткой показывали без пятнадцати шесть. «Ну и где ты, блин, Роджер?» Когда в зал пришла подметать уборщица, я переместилась в вестибюль и села на скамейку. У входа торчала парочка старшеклассников. Кто-то крутил в руках ключи от машины, кто-то играл с зажигалкой.

– О, привет. – Я обернулась. Шоа.

– Привет. – Я положила рюкзак на колени, резко вспомнив все свои недостатки.

– Подбросить тебя?

– Э… – Я прикусила губу. – Я папу жду, если честно.

Он торжественно кивнул, скользнув длинными ловкими пальцами в волосы.

– Слушай, неловко, конечно, но школа через пять минут закрывается, а на улице ливень.

– Ой. – С губ сорвался задушенный смешок ужаса. – Отстойно.

– Да уж. – Он тоже рассмеялся. – Но если хочешь… – И он ткнул пальцем в сторону парковки.

Я кивнула. До этого парни меня не подвозили, но выбора не было. Встав, я забросила рюкзак на плечо.

– Ну давай.

Он ухмыльнулся.

– Кул.

Шоа помахал друзьям. Те смотрели на меня с настороженной иронией, от которой волнение в животе отозвалось резкой болью.

– Крутая толстовка, – сказал Шоа, когда мы вышли на улицу и направились к его побитому универсалу. Протянув руку, слегка дернул завязку. Дождь оказался далеко не таким сильным, как я боялась, но темень стояла полнейшая.

– А, э, спасибо. – Я спрятала руки в рукава, чтобы он не заметил дрожь в пальцах.

Набрала в легкие воздуха, успокаиваясь. Шоа ускорил шаг, но я так и не смогла себя заставить. У Ба было несколько главных правил: никогда не садись в машину с незнакомцем; никогда не доверяй людям, которые любезничают без причины; и никогда не принимай решений на голодный желудок. Я умудрилась нарушить все три.

Я замедлила шаг, и рядом вдруг остановился черный седан.

– Эй, – окликнул Эдди, высунув голову под дождь. – Че стоишь, Патришка? Залезай!

Я сидела на заднем сиденье, зажатая между Эдди и его сестрой Мелл. Машину вела мама Эдди, Лани, а рядом с ней сидела старшая сестра Эдди, Яри. Последнюю я знала, потому что все в школе единодушно считали ее красивой и опасной. Она была местной Анджелиной Джоли, только без кровищи.

На Яри мне было плевать; все внимание занимала миссис Родригес. Ее волосы были собраны в тугой пучок на затылке, широкие губы накрашены переливчатым медным блеском, а такой красивый бледно-розовый маникюр я в жизни не видела. Она была моим платоническим идеалом красоты – ухоженная, чистенькая, с мягкой кожей. Но самое прекрасное, что она была полной – прямо как я. Полной и очень красивой.

Пока я возилась с ремнем, наши с Эдди плечи соприкоснулись. От него пахло чистой одеждой и мокрым асфальтом, а кожа излучала тепло.

– Не отпускать же тебя домой одну, Дельфина. – Лани улыбнулась мне в зеркало заднего вида. – Где ты живешь?

– В «Бель Соль» на Крестфоллен. Такое старое здание с жутким солнцем, – добавила я с нервной улыбкой, надеясь очаровать ее искрометным юмором и самоиронией. «Ха-ха, боже! Эдди, ты это слышал? Дель, у тебя лучшее чувство юмора на планете. Пожалуйста, дай подарить тебе блеск для губ».

– А, знаю такое. Мы раньше жили на Малберри. Помнишь, Эдди?

Он ударился головой о подголовник, будто между черепно-мозговой травмой и поездкой со мной с радостью выбрал бы черепно-мозговую.

– Там было та-а-ак отстойно.

– Зато новый дом обалденный, – задумчиво заметила Мелл, наблюдая за стекающими по окну каплями. – У меня своя комната есть.

– Милая, тебя дома кто-нибудь встретит?

Вполне обычный вопрос, если не учитывать главную проблему всей моей жизни: Роджера.

– Бабушка, думаю. Меня должен был забрать папа, но его задержали на работе. – Ложь далась мне легко. Я давно научилась прикрывать Роджера.

– В следующий раз просто скажи Эдди, и мы тебя подвезем. – Лани свернула на главную улицу. – Ну как, ждешь танцы?

– Мам, – прошипел Эдди.

– Что? Просто спрашиваю. Расслабься. – Лани закатила глаза и подмигнула мне. Было ли на свете что-то прекраснее, чем перешучиваться с женщиной уровня Лани? – Эдди вот до сих пор не нашел себе пару.

Сердце забилось в горле. Разве он не шел с Рэйчел? Оборачиваться на него я не стала; и так ощутила, как Эдди выпрямился, стискивая рюкзак до побелевших костяшек.

– Мам! – рявкнул он твердо. «Заканчивай».

– Никто с тобой не пойдет, пока не подстрижешь лохмы, – пробормотала Яри, с впечатляющей скоростью печатая что-то в телефоне. – Никто.

Когда я зашла домой, Ба сидела на углу дивана, ела тосты и читала журнал. И на это она тратила свободное время? Господи, скука какая.

Я бросила ключи в стеклянную мисочку у двери.

– Привет, мам.

– Ты здесь откуда? – удивленно спросила Ба. Я замерла с рукой в воздухе. – Роджер что, не приехал? – Она придвинулась к краю дивана, бросив «Вестник мыльной оперы». – Как ты добиралась?

Я тяжело сглотнула.

– Эм, мама Эдгардо Родригеса подвезла.

– Вот сукин сын. – Ба врезала кулаком по подлокотнику, в ярости поджав губы. – Я этой сволочи…

Не договорив, она подскочила, схватила трубку стационарного телефона и скрылась в спальне.

– Эм, я тогда за пиццей схожу, ладно? – окликнула я. Нервно откашлявшись, добавила: – Но на ужин приду, обещаю.

Подобное случалось и раньше. Роджер нарушал данное обещание; Ба устраивала ему головомойку; Роджер пропадал, дожидаясь, пока она остынет; и снова мы ели мясо и блинчики по вечерам.

Весь процесс занимал от четырех до шести месяцев и, казалось, расстраивал бабушку даже больше меня. Я привыкла не надеяться на отца; выучила урок еще в восемь, когда он пообещал подарить мне на день рождения большой кукольный домик, а в итоге уехал «в отпуск» в Аризону на полтора месяца.

Надев наушники и натянув капюшон толстовки, чтобы защититься от пронизывающего ветра с воды, я вышла на набережную и пошла в сторону «Пиццерии Джинни». Хотела дать бабушке время побыть одной и вдоволь проораться на Роджера.

Дождь к этому времени закончился, но в воздухе висела сырость. Доски под ногами мягко прогибались, а фонари освещали улицу рассеянным белым светом. Я как раз смотрела на них, когда заметила под красным навесом пиццерии знакомую голубую шапочку.

– Привет, – окликнула я, махнув рукой Эдди. – Ты тоже в Эвергрине живешь?

Эдди оторвался от плеера, который держал в руках, и поднял взгляд на меня.

– На берегу, да.

– Круто. – Я сняла капюшон и пригладила волосы. – Кхм, можешь никому не рассказывать, что мой отец забыл про мое существование?

Эдди оттолкнулся от металлической двери, к которой прислонялся. Его взгляд быстро перебегал с моего лица на обувь и на окно пиццерии.

– А ты тогда не рассказывай о том, что сказала мама.

– Забились, – кивнула я.

– Супер. – Он пнул камушек, и тот покатился в сторону общественных туалетов. – Не ходи на танцы с Шоа, ладно?

Я нахмурилась.

– Это еще почему?

– Они с сестрой учатся в одном классе, и… – Эдди обернулся через плечо, будто проверял, не подслушивают ли нас. – Он не лучший парень. Просто поверь. Ему только секс и нужен. Он поэтому с младшеклассницами и встречается.

Я выпрямилась.

– Я, может, тоже только секса и хочу.

Эдди сгорбился, будто разом выдохся; будто об этом он даже не думал. Он наступил на картошку фри, и под его подошвой она превратилась в маленький бледный блинчик.

– Да как скажешь, Дель. Только потом не приходи ко мне плакаться, потому что тебе разбили сердце.

Я скрестила руки на груди.

– Я бы точно не стала при тебе плакать.

– Я не это имел в виду.

– Ты что, ревнуешь?

Из окошка высунулась женщина в красном козырьке и зимнем пальто.

– Одна пепперони и греческий салат.

– Это мое, – ответил Эдди, передавая ей деньги без сдачи. Видимо, часто заказывал. Информация, что Эдди ест на ужин, показалась вдруг очень личной. Я отвела глаза.

Он посмотрел на меня, сжимая в руках исходящий паром заказ.

– Я просто хочу помочь.

– Ладно. Никуда с ним не пойду.

Он разом расслабился.

– Хорошо.

Я толкнула его кулаком в плечо.

– До завтра, Рожок.

Эдди кивнул, косо улыбнувшись.

– До завтра.

Когда я вернулась, Ба стояла на кухне и драила посуду с такой силой, что браслеты звенели. На хлопок двери она не отреагировала – даже не подняла глаз.

– Ба! – Я бросилась к ней, забив на пиццу. Та приземлилась на ковер соусом вниз, но мне было плевать – подскочив, я выдернула из мыльной воды ее руки. – Что случилось? Ты в порядке?

Она попыталась вывернуться, но вяло, и глаз так и не подняла. «Она плакала».

– Ох, не смотри на меня, когда я в таком состоянии.

– Ба, – взмолилась я, выключив воду и взяв ее худые тонкие ладони в свои. Грудь скрутило паникой. – Что случилось? Что он натворил?

– Ничего, моя хорошая, ничего. – Она выдавила слабую улыбку, но тушь ее выдала. Густые серые подтеки смыли пудру со щек. Сдавшись, она прильнула ко мне, и я крепко ее обняла, уткнувшись носом в пахнущую розами шею.

– Я так злюсь! – сказала она наконец. – Не такая жизнь у тебя должна быть.