Вечером, вопреки здравому смыслу, я снова пошла в «Бильярд». Если верить размытой фотографии у меня в галерее, сегодня проходил открытый микрофон, а если я хотела подготовиться к «Брэйнвейву», нужно было срочно брать себя в руки.

На этот раз бар пустовал. Уж что-что, но угроза нарваться на мужика с микрофоном – отличный способ разогнать посетителей. В «Гимбли» было ровно наоборот: частенько на открытый микрофон приходило столько народу, что очередь несостоявшихся клонов Эда Кемпера[27] поворачивала за угол.

У кухни болтали официантки, собравшиеся у тележки с посудой. Косясь по сторонам, они обменивались свежими сплетнями, поправляя волосы наманикюренными пальчиками. Сердце кольнуло ностальгией, и на мгновение я пожалела, что уволилась. Я скучала по тяжелым ночам, когда я бегала туда-сюда с картошкой фри, пока не начинали отваливаться ноги. Скучала по друзьям, с которыми мы на перекурах перемывали кости поварам. Скучала по чувству, когда сдаешь грязную форму и знаешь, что сейчас сладко проспишь четырнадцать часов кряду, понимая, что заслужил.

Эдди-то вряд ли заставлял сотрудников выходить на смену больными. Скорее пускал к себе в офис проплакаться и напоминал пить больше воды. Не то что мое начальство. Те бы и стакана воды не предложили, а эмоции требовали держать в себе.

Пробравшись через плотную гурьбу столиков, я подошла к сцене, на краю которой лежал желтый блокнот. Рядом расхаживал тощий неловкий пацан в мешковатых джинсах. «Вот, значит, где регистрация».

Худой пацан, неистово начесывая уши, сверлил блокнот взглядом, будто пытался поджечь силой мысли. Потом, сдавшись, все же посмотрел на меня.

– Ты на стендап?

Я кивнула, достала из сумки ручку и внесла себя в список. Первым выступал некий Диджей Бернштейн. Я выходила следом.

– Ага. – Я бросила ручку в сумку. Парень пялился на меня поверх очков. Шея зачесалась; вот по этим взглядам я совсем не скучала.

– Первый раз выступаешь? Я тоже. Нервничаю – жуть.

Так ли мне хотелось наставлять его на пусть истинный?

– Нет, не первый, – ответила я, заправив волосы за ухо. – Но понимаю. Главное, не забывай, что ты здесь – смешить людей.

Он быстро закивал.

– Точно, и на форумах так пишут.

У меня непроизвольно дернулся глаз.

– На форумах. Ага. Ясно.

Из кухни вышел Эдди с подносом чистых стаканов, очень сосредоточенно хмурясь. Официантки моментально разбежались, изображая бурную деятельность. Одна начала тасовать меню словно игральные карты.

Я направилась к бару. Эдди сегодня снова был в образе бармена: собранные в небольшой хвостик волосы, футболка с названием бара. Таким он мне нравился больше, потому что напоминал мальчика, которого я когда-то знала. Осознание принесло с собой удивление – и теплоту, которая согрела грудь подобно глотку ромашкового чая. Не сбавляя шага, я заняла то же место, что и в субботу.

– Привет, незнакомка, – протянул он, при этом молниеносно расставляя стаканы. Сайрус о такой многозадачности мог только мечтать.

– Очень смешно. – Я достала из сумки блокнот.

Он выцепил взглядом одну из официанток.

– Челси, стаканы, – скомандовал он, взял полотенце и повернулся ко мне. Девушка, закатив глаза, лениво оторвалась от автомата с сигаретами, который протирала, и бросила многозначительный взгляд на подруг. Так, и что это значило? У нас в «Гимбли» был целый код многозначительных взглядов, связанных с начальством. В духе «фу, снова он за свое» и «нет, это другое».

Из мыслей меня вырвал Эдди.

– Что пожелаете? – спросил он, насупив брови в ожидании заказа.

– Ты так хорошо только незнакомых людей обслуживаешь? В этом вся фишка?

– Эй, обидно! – Он положил руку на сердце, хмурясь. – Я всех хорошо обслуживаю.

Я фыркнула от смеха.

Эдди выглядел невероятно довольным тем, что смог заставить меня посмеяться. На самом деле он улыбался так широко, что на щеках выступили ямочки, подчеркивая острые высокие скулы. Сдернув с плеча полотенце, он протер барную стойку, стараясь не задеть мой блокнот.

– Что-то изменилось или мне кажется?

Я не сразу поняла, что он говорит об одежде. Захотелось пошутить на тему его уж больно коротких шорт, но тогда Эдди бы понял, что я их заметила, а этого я допустить не могла.

– Да, но ты не волнуйся, трусов на мне все еще двое.

– Какое счастье! – ответил он, положив передо мной салфетку. – «Мейкер» со льдом?

«Он помнит».

Не знаю, что меня так удивило. Он работал за баром. Сайрус тоже помнил заказы завсегдатаев.

«Только я не завсегдатай».

– Давай «Миллер Лайт».

Он поднял вверх большой палец и отвернулся к кассе под зеркальной полкой, заставленной полупустыми бутылками.

Захотелось достать телефон и написать Сэм, но я сдержалась. Она уставала и без меня – великовозрастного ребенка, заваливающего ее безумными пересказами вполне себе будничных разговоров.

Но мне нужен был совет профессионала. Я слишком плохо знала нового Эдди, чтобы понять, как он на самом деле отреагировал на слова, сказанные мной у бассейна.

Знакомый мне Эдди был переменчивым, но предсказуемым. Он дразнил меня, игнорировал, гонялся за мной и снова забывал о моем существовании – и все это за один урок. С ним я чувствовала себя исключительной – и абсолютно одинокой. А когда ему было особенно стыдно, он потирался щекой о плечо, будто пытался физически стереть румянец.

Прямо как сейчас делал взрослый Эдди. Его щека как раз коснулась плеча.

Обернувшись, он замер с миской попкорна и моим пивом в руках.

– Ты чего пялишься?

– Ч-что? – поперхнулась я. – Я не пялюсь!

Он прищелкнул языком.

– Это все влияние большого города, Миллер.

– Как же ты любишь Нью-Йорк.

– Не. – Он пожал плечами, поставив передо мной пиво и попкорн. – Так, слегка завидую.

Я фыркнула, опустив взгляд на чистые страницы блокнота.

– Нечему завидовать.

Прищурившись, он выверенным движением откупорил бутылку.

– Загадочно.

– Предпочитаю «таинственно».

– Как скажешь, Нэнси Дрю. – Он подтолкнул ко мне бутылку, тыкаясь в пальцы, пока я не отложила ручку и не взяла ее.

– Чего в ней таинственного? Она тайны только разгадывала.

Дверь с грохотом распахнулась, и порыв горячего влажного ветра вскружил салфетки ворохом бабочек. В тихом баре мигом стало шумно, и внутрь хлынул бесконечный поток баламутов с бледными ногами, пахнущих американскими сигаретами. Часть из них пошла занимать места перед сценой, часть – направилась прямиком в бар.

– Йо, Эд!

– Эддик!

– Здаров, братан!

Новопришедшие хлопали его по спине, а один раз даже искренне обняли.

– Это что за толпа?

– Твои собратья, – ответил Эдди, подбирая пустую пачку сигарет и показывая ее мне. – Уже намусорить успели.

– Почему мои? Белые, в смысле?

– Почти. – Он ухмыльнулся и кивнул в сторону сцены, облокотившись о барную стойку. – Комики.

Комики. И правда. Как я сразу не догадалась? Еще и такая толпа. В горле моментально встал ком.

– Ой-ой.

– Ага, – закатил глаза Эдди. – Чаевые они тоже не оставляют.

– Я вторая в списке…

– И что? Ты профессионал, а это просто студентики из местных универов. – Он ткнул большим пальцем в сторону невысокого парня в очках в роговой оправе. Ему бы красную шапочку, и был бы вылитый Уолли[28]. – На ведущего посмотри. Все еще страшно?

Я помотала головой, попутно пытаясь разглядеть их получше. Все парни.

– Не, ты не понимаешь. Комики над чужими шутками не смеются. Особенно когда выступает женщина. Они только друзей поддерживают.

Эдди нахмурился.

– Какие вы засранцы, оказывается.

– О да. – Я хлопнула по стойке ладонью. – Комики – те еще мудаки. Пойду вычеркну свое имя.

– Да все нормально будет. У них шутки – отстой, я в прошлый раз отрубился от скуки.

Я ощущала на себе тепло его взгляда, от которого на сердце всегда становилось больно, будто его резали раскаленным ножом.

Эдди не знал, почему я вернулась. Не знал о лавине неудач, вынудившей меня бежать поджав хвост. Да, началось все с Ингрэма, с жизни, которую он у меня отнял, – но в итоге свелось к Эвергрину и проклятому писательскому блоку. В голову вечно лезли люди, которых я бросила. Лозы, оплетающие мысли.

Ну, видимо, придется объясниться. Хотя бы немного. Глотнув пива, я начала:

– Проблема в том, что в шутках фигурировал мой бывший…

На сцене включились софиты. Затрещал микрофон: это Уолли снял его со стойки. Свет в зале погас. Под гром аплодисментов публика повернулась к сцене. Только Эдди смотрел на меня, тревожно покусывая губу.

Пульс подскочил, и ужас колокольным звоном прокатился по телу.

– Здорово, народ! Как настроение? – крикнул ведущий. – «Ночь храбрецов» в «Бильярде» объявляется открытой! – Я присоединилась к аплодисментам, не чувствуя рук. – Это лучший открытый микрофон на всем чертовом побережье, так что похлопайте себе!

Эдди наконец отвел взгляд. Подбадривающе крикнул в сложенные рупором ладони.

– Так, взглянул я тут на наш список, – ведущий продемонстрировал желтый блокнот, – и увидел знакомое имя. Я видел ее выступление на Портлендском фесте комедии, а впереди ее ждет площадка еще крупнее… – О боже. О нет. Только не это. Сердце замерло в груди, а потом пустилось галопом. – Так что давайте начнем с нее. – Нет, быть того не может, просто не может быть. – Прошу любить и жаловать – Дельфина Сильва-Миллер!

Ведущий широко улыбнулся, обратившись к зрителям, а те захлопали в ожидании. И ждали они меня.

Эдди посмотрел на меня с восторгом. «Иди», – произнес он одними губами. Я указала на себя пальцем.

– Да! – Повысил он голос, перекрикивая аплодисменты. – Иди!

Вскочив, я прошла через бар к маленькой сцене, поднялась по ступенькам и встретилась с ведущим под светом софитов.

– Большой поклонник, – прошептал он, пожимая мне руку. Я сказала что-то в ответ. Сама не знаю, что именно.

Потом взяла микрофон.

– Привет, – прошептала я.

Тут и там раздались смешки. «Ладно, может, все не так уж и плохо».

– Страшно у вас выступать, – продолжила я, – потому что владелец бара – мой школьный задира. Ну и фиг с ним. – Округлив глаза, я указала на себя жестом. – У меня-то все супер. Я теперь сексуальная карьеристка… в сфере комедии.

И снова смешки.

– Верите или нет, но у меня сейчас в жизни тяжелый период. Я рассталась с парнем. Выяснилось, что в наших отношениях ему больше всего нравилось трахать мою соседку. – Смех стал громче и искреннее. Я подождала, пока он утихнет, а сама воспользовалась моментом, чтобы привыкнуть к сцене. – Это, кстати, не шутка. Просто факт, сказанный шутливым тоном. Вот вам профессиональный лайфхак. Давайте еще разок: один зубной как-то сказал, что у меня зубы больного ребенка, а через минуту позвал на свидание.

Зрители рассмеялись, а я принялась судорожно переворачивать всю свою жизнь в поисках шутки, за которую можно было бы уцепиться, – но, увы, не успела. Смех стих, и я знала, что нужно продолжать. Лишняя секунда тишины и ты труп.

– У меня сегодня нет готового материала, потому что все шутки связаны с бывшим. Точнее, связаны-то они с ним, но шутила я над собой. – Я покачала головой. – А теперь не могу. Он, понимаете ли, сильно меня обидел. И вроде как получается, что шутки – они и не шутки вовсе.

Тишина.

– В одной, например, я шутила, что больше похожа на его няньку. Гениально, правда? – Пара громких смешков. – Но теперь он… променял меня на другую – богатую, худую, блондинистую и взрослую девушку. Ему под стать. И я больше не хочу высмеивать себя и свое тело. Хочу писать что-то… другое. Более искреннее, что ли, не знаю. Может, об Эвергрине или о… – Я втянула носом воздух. – О себе, но чтобы смеялись не надо мной, а со мной вместе.

Почему я начала вываливать это вслух? Никому же раньше не рассказывала. Черт, да я себе в этом не признавалась! Но под светом софитов было жарко, а три глотка пива плескались в желудке кислотой. За баром я видела Эдди – он стоял, сложив на груди руки, и смотрел исключительно на меня.

Разве не об этом я всегда мечтала? Мне представился шанс высказать ему все, что я думаю, но вместо проникновенной речи признания лились из меня как из переполненной кружки. На глазах у толпы двадцатилетних студентов я бухнулась в грязь лицом – и все это перед моим собственным Патриком Вероной. Вот тебе и «10 причин моей ненависти»[29].

Но остановиться я не могла.

– Сложно вспомнить, что было на самом деле и что я чувствовала, когда смотришь на все через призму юмора. И если во всех шутках я выставляю себя дурой – то кто же я?

– Где смеяться? – крикнул кто-то с задних рядов.

– Нигде, – парировала я. – Не все тебе в жизни хиханьки-хаханьки. Мне просто нужно прийти в себя. – Медленно облизнувшись, я обернулась к ведущему. – Вот ты бы смеялся, если бы я шутила не про собственную жопу?

Тот в ужасе закивал.

– Супер. – Я пихнула микрофон ему в грудь, и по залу разнесся писк статики. – Поработаю над этим.

И с этими словами я сбежала со сцены.

– Дель. – Эдди смотрел на меня, упираясь руками в барную стойку. В его глазах застыло нечитаемое выражение, но этого было достаточно, чтобы у меня перехватило дыхание.

Я схватила со стула сумку.

– Надеюсь, ты от души посмеялся.

Я успела пройти половину улицы, кутаясь в стыд будто в тяжелый плащ, как за спиной раздались нагоняющие меня шаги.

– Дель, погоди.

Я обернулась на звук его голоса, поникнув.

– Чего тебе, Эдди? И так настроение плохое…

– Ты забыла блокнот. – Он остановился задыхаясь и протянул потрепанный блокнот на спирали, содержащий в себе все шутки, мысли и истории, написанные с 2018 года. – Подозреваю, важная штука.

Подозревал он правильно. Как я умудрилась его забыть? Забрав блокнот, я прижала его к груди. Уперев руки в бока, Эдди смотрел на меня и тревожно кусал губу.

– Спасибо, – сказала я тихо. – Я заплачу за пиво, правда.

– Забудь. – Он спрятал руки в карманы и прижался щекой к плечу. – Слушай, ты была права.

Я вскинула взгляд, затаив дыхание в ожидании продолжения. Когда дело доходило до нас с Эдди, права я могла быть во многих смыслах. Он перевел взгляд на яркую луну, висящую в небе.

– Ты уже не та девушка, которой была десять лет назад. Прости, что я так себя вел. – Он коснулся кончиками пальцев моего локтя. – Для меня честь тебя знать, Дель.

Прикосновение было таким нежным и мягким, что пришлось перевести взгляд на руку, чтобы точно в нем убедиться. Точно так же он положил руку на плечо официантки в мой первый вечер в «Бильярде», когда я хотела лишь одного: чтобы он увидел меня, чтобы протянул руку. Но теперь он касался меня, видел меня такой, какая я есть, – и в моей душе что-то зашевелилось. Чувство, которое я давно оставила позади.