Свое «пушистое» прозвище Ирина Беспалова получила вполне ожидаемо. Протяжно-ласковое «Кооо-оотик» в ее лексиконе мы слышали постоянно. Котиками были все вокруг: от изрядно побитых жизнью и спиртным пациентов до заведующего.

Ирина Борисовна – легенда ростовской скорой помощи. Кардиолог от Бога. Когда мы познакомились, ей было чуть за 50. Кроме скорой, другой работы она не знала. Жутко близорукая, она и передвигалась неспешно, чуть шаркая. Перед каждым, даже в ночи, вызовом, Котик не забывала подкрашивать губы бледно-розовой, с непременным перламутровым отливом помадой и расчесать челку. Борисовна всегда приходила с пакетом молока. Она очень любила молоко, пиво и покурить. Но пиво – только после дежурства. А вот курить – всегда. Причем, делала это настолько быстро, что получить удовольствие в такой спешке вряд ли возможно. Сигарета истлевала буквально в несколько затяжек, и доктор снова была готова спасать мир.

Ее профессионализм поражал: даже самую сложную ленту с корямболами работы сердца расшифровывала, лишь взглянув. Не помню, чтобы доктор Беспалова ошиблась с расшифровкой нелюбимых мной Мобитцей, синдрома Фредерика и двухпучковой блокады. Именно она научила меня азам этого сложного анализа. Зная все в совершенстве, Борисовна не только объясняла, но и незаметно влюбляла новоиспеченного доктора в неотложную кардиологию.

А как заполняла карты вызовов, педантично записывая все, что требовалось, скрупулезно выясняя у каждой столетней бабушки травмы, операции, аборты, дозировки лекарств, что та принимала. Вернувшись на станцию, вместо того чтобы вздремнуть, в позе согбенного летописца доводила до совершенства анамнезы и протоколы лечения. Мне всегда казалось, ни один следователь даже при необходимости не дочитал бы эту рукопись до конца. Настолько все детально расписано.

Мы много работали вместе: ругались и мирились, спасали и хоронили. Борисовну могли сколь угодно считать странной, упертой и даже слегка блаженной, но лишь до момента, пока не требовалась ее помощь. Познания моей наставницы по части кардиологии были настолько обширны и глубоки, что в компетенции сомневаться не приходилось.

Когда в бригаду Ирины Борисовны подавали видавший виды транспорт, она заглядывала внутрь и молча шла в диспетчерскую. Так же, молча, набирала номер гаража и, когда на том конце провода отзывались, ледяным тоном сообщала: «Алло, это Беспалова. Я на ЭТОМ работать не буду!» И таки не работала! Для этого врача взамен хлама всегда присылали лучшую карету скорой. Хорошая машина – не прихоть доктора. В те годы в регионах, наконец, начинал входить в практику тромболизис, и пациента нужно было доставить быстро. Очень быстро. Что на ведре с болтами сделать нереально.

Пришло время, и кардиологические бригады на скорой упразднили. Кардиологи получили сертификаты врачей СМП и стали работать в обычных бригадах. Видеться с Котиком мы стали только мимоходом на пересменках. И лишь на ее вопросы, как дела в университете, у меня не сводило челюсть и не дергался глаз. Она умела спрашивать правильно и с юмором:

– Котик, ну скоро эти суки тебе диплом дадут?

Как-то, философствуя за очередной папиросой, Ирина Борисовна обронила:

– Как только уйду со скорой, умру.

Начался ковид. Большинству врачей-пенсионеров было тяжело с нагрузкой: вызовов и пациентов стало больше в разы. И наша Котя ушла на пенсию. А через полгода ее не стало.

Хоронили Борисовну зимой: бесснежной и промозглой. Ее знали многие. Очень многие. Но проститься с доктором пришло так мало! И от этого становилось еще больнее и горше. Котик умерла не от нового вируса. Ее забрало внезапно всплывшее онкологическое заболевание. Сын говорил, в последние дни ей было совсем худо. Однако она так и не позволила вызывать себе скорую. Разрешала только мерить давление. Услышав цифру «70», то ли себя, то ли родных успокаивала:

– О, нормально, почки еще работают.

Я рыдала не только от этой внезапной потери. Я, анестезиолог-реаниматолог, убеждена, что люди, тем более врачи – хорошие врачи – не должны умирать в мучениях. Но Борисовна, жалея коллег, терпела боль до конца.