На скорой у медиков есть бесценный партнер и помощник – водитель. С ним ты делишь рабочую смену, бесконечные дороги, наскоро перекушенные бутерброды и воду в полторашке. С ним смеешься, ругаешься, рассказываешь, что возмутило и что порадовало, обсуждаешь погоду. Он угощает семечками и конфетами, завалявшимися на парпризе. В основном наши водители – предпенсионеры, а то и те, кто уже вышел на заслуженный отдых. Другие из-за низкой зарплаты не идут. Курящие, как паровоз, шоферы – не редкость. А возить нас многие предпочитают в… тапках. Удобно, и ноги дышат.

Юрий Дегтярев вполне себе соответствовал описанию типичного водителя. Обычный такой, ничем не примечательный дядька. Я любила его за юмор и открытость. Со стороны наши шутки в адрес друг друга могли показаться кому-то обидными. Но мы не обижались и продолжали подкалывать друг друга. До скорой Юрий Николаевич работал на городском автобусе. А ближе к пенсии решил, что пора пойти туда, где поспокойнее. И, лишь оказавшись у нас, понял, что попал, как кур во щи: покой нам только снится. Сутки с ним проходили на одном дыхании. Каждый раз, колеся на какой-нибудь дальний адрес, мы беседовали на разные темы. О чем только с ним не говорили! И, пусть у Юры не было высшего образования, его суждения заслуживали внимания. Когда он слегка протяжно начинал свое «Знаешь, Арин…», я замирала, как гончая собака, почуяв добычу. Сейчас или схохмит, или выдаст что-то такое, что будешь сидеть, открыв рот и поражаться дельным наблюдениям.

Похохатывая, говорил, что идеальная работа для него – вахтером в женском общежитии. А еще рисовал маслом на холсте, подражая Матиссу. Сам делал рамки, вставлял свои работы и развешивал дома или раздаривал тем, с кем был в хороших отношениях. Удостоил и меня. Причем аж дважды. Видимо, как и мне, ему нравились наши беседы. Больше для меня никто не писал картин. И уж тем более не называл их моим именем. Умиляло, с какой любовью говорил о жене, дочери и внучке. Другие в его возрасте уже по-стариковски ворчат на свою половину, а Юрик не переставал восхищаться своей Галей. И даже хранил в примитивном телефоне ее фото. Именно от него я впервые узнала, что внуки дают какую-то особую силу, импульс жить. Надеюсь, что я тоже услышу когда-нибудь заветное, от которого замирает сердце, «Ба».

Мы работали на ужасной, с многочисленными проблемами «газели». Но главная беда – не закрывалась дверь со стороны врача. Чтобы запереться, нужно было проявить чудеса эквилибристики и недюжинную силу. К счастью, поездки на этих допотопных дровах с риском вывалиться на любом повороте компенсировались тандемом с Дегтяревым. Иногда мы дурачились, приставая к девушкам «А сколько стоит ваша собачка?» и интересуясь у попрошаек, что ходят между машинами на светофоре, уровнем их дохода, ругались через «матюгальник» на мужчин, справлявших нужду в непотребных местах.

Этот невысокий, годящийся мне в отцы шофер слушал меня, 20-летнюю, критиковал, соглашался, давал советы, юморил. Когда я ушла в декрет, наш веселый союз распался. Но как же по-детски я обрадовалась своему напарнику, зайдя как-то на скорую с документами! Да и он, увидев меня, заорал:

– Тааак, муж, дочка, институт, машина… Что там у тебя осталось? Блат-хата на Садовой?!

Больше мы не виделись. Как-то осенью позвонил друг и сказал, что сегодня прямо на смене после очередной сигаретки на крылечке скончался наш горячо любимый водитель-философ. Оглушенная, долго не могла поверить его словам. До этого у Юры несколько дней болела грудь.

А он по-гусарски пил кеторол из ампулы, закусывая сигаретой, и твердил, что все это хондроз, и кардиограмма нормальная. Но сердце стойкого оловянного солдатика не выдержало. Стало плохо. Кто-то довел его до дивана, Юра потерял сознание и перестал дышать. Ему пытались запустить сердце. А Николаич открыл глаза и прошептал:

– Никогда больше этого не делайте!

И глаза его закрылись. В этот раз – навечно. Реанимация оказалась бесполезной. Инфаркт. Юра Дегтярев неделю крутил баранку, стараясь не обращать внимание на боль. И вот сгорел на работе.

На похоронах я впервые увидела его девочек: заплаканных Галочку, дочку, внучку. Юра лежал не в специально купленном посмертном костюме, а в сто раз виденными нами рубашке и свитере. Лежал как живой. И, казалось, вот сейчас он присядет, натянет бессменную кепку, закурит и скажет привычно: «А знаешь, Арин…»