В детстве Доминик Рашер никогда не был ранней пташкой.

Но армия приучила его вскакивать по первому свистку, да и все равно после несчастного случая спать нормально больше не получалось, поэтому Дом оказался на ногах уже после третьего сигнала будильника, поставленного на 4:30 утра. Он принял душ, вытер испарину на зеркале в ванной и вгляделся в свое отражение.

Пять лет прошли не зря. Исчез мрачный взгляд человека, испытывающего постоянную боль, стерлись изможденные черты того, кто тщетно пытался ее заглушить. На его месте появился солдат, худой, мускулистый, широкоплечий, с крепкими загорелыми руками и прямой спиной, волосы коротко подстрижены по бокам, сверху зачесаны назад.

А еще он навел порядок в жизни.

Его медали красовались на стене, а не валялись среди пустых бутылок из-под ликера. Рядом висели рентгеновские снимки. Каждая металлическая пластина и стержень, булавка и винт – все, что помогло собрать Доминика по кускам, светилось белым на фоне мышц и кожи.

Жилище было чистым.

И Дом больше не употреблял.

Он не пил и не принимал наркотики с той ночи, как они откопали Виктора – хотелось бы сказать, что с той ночи, как они познакомились, когда Виктор стер его боль, но этот гад тогда взял и умер, бросив Дома в мире боли. Это были две жуткие ночи, которые ему не хотелось вспоминать, но с тех пор Доминик ни разу не сорвался.

Даже когда Виктор отрубался, и боль снова возвращалась. Дом терпел ее, пытался воспринимать приступы как напоминание, отсрочки как подарок.

Ведь могло быть и хуже.

Раньше ведь так и было.

Дом проглотил чашку слишком горячего кофе и непрожаренную яичницу, натянул куртку, взял шлем с двери и вышел в серый предрассветный час.

Его «конь» ждал на своем обычном месте – простой черный мотоцикл, ничего особенного, но именно о таком он всегда мечтал и не мог себе позволить. Дом стер росу с сиденья, перекинул ногу, включил зажигание и мгновение посмаковал низкое урчание перед тем, как отправиться в путь.

Он ехал по пустым улицам, а вокруг просыпался Мерит. В такой ранний час Доминику везло со светофорами, они горели зеленым, и он оказался за городом уже через десять минут. Здания постепенно кончились, уступив место пустым полям. Солнце взошло у него за спиной, Дом поддал газу, ветер бил в щиток шлема, и в течение пятнадцати минут бывший солдат чувствовал себя совершенно свободным.

Он включил поворотник и замедлил ход, уводя мотоцикл на грунтовку без указателей. Еще пять минут, и Дом миновал открытые ворота, а потом в поле зрения появилось здание.

Снаружи ничего особенного. Вроде больницы. Или небольшого завода. Строение из безликих белых блоков. То место, которое проедешь и не вспомнишь, если только не в курсе, что это такое.

А вот если в курсе, то здание сразу начинало казаться более зловещим.

Доминик припарковался и пошел вверх по ступенькам. Двери раздвинулись, впуская его в белый зал, стерильный до зубовного скрежета. По обе стороны стояли охранники, один за рентгеном, другой – со сканером.

– У меня протезы, – напомнил им Дом, указывая на нижнюю часть туловища.

Парень кивнул и уставился в экран. Доминик сложил в поддон мобильный, ключи, куртку и шлем. Вошел в аппарат, дождался, пока полоса белого света пробежит вверх и обратно, затем вышел и забрал свои вещи с другой стороны. Этот ритуал стал ему привычен до автоматизма. Удивительно, как быстро ко всему привыкаешь, повторяющиеся действия откладываются в памяти.

Раздевалка была первой дверью справа. Дом положил куртку и шлем на полку и переоделся в черную форменную рубашку с высоким воротником и длинными рукавами. Умылся, пригладил волосы и похлопал по переднему карману, чтобы убедиться, что не забыл ключ доступа.

Двумя этажами выше он вошел в диспетчерскую в конце коридора и показал старшему офицеру ключ со своей фотографией прямо под словом «ЭОН».

– Доминик Рашер, – отчитался он с легкой улыбкой, – заступаю на дежурство.